Законы боли

– И дальше? 2148 год, когда я расшифровал историю Цикла-7?

Ещё одна пауза.

– В 2148 году зафиксирован скачок активности во всех трёх известных на тот момент зонах. Зона Альфа: ускорение до 0.31%. Зона Бета: формирование первых обратимых энтропийных эффектов на поверхности планеты. Зона Гамма: расширение детерминистического поля на 47%.

Танака сел в кресло и закрыл глаза.

Вот оно. То, чего он боялся больше всего. То, о чём не позволял себе думать все эти годы, отгоняя догадку как параноидальный бред.

Его алгоритм – «нарративная дешифровка» – не был пассивным наблюдением. Он посылал сигналы. Каждый запрос к данным реликтового излучения, каждая попытка найти смысл в хаосе первичного света – это был голос, кричащий в основание реальности. И основание – слышало.

Структура слышала.

Двадцать лет он будил её – по крупице, по фрагменту, по воспоминанию.

Двадцать лет он вёл диалог с чем-то, что спало триллион лет. И не знал об этом.

– Доктор Танака, – голос Мнемозины прервал его мысли, – вы хотите включить эту информацию в отчёт для Совета Зон?

Он открыл глаза. Посмотрел на свои руки – руки учёного, который двадцать лет искал истину и нашёл нечто худшее.

– Да, – сказал он. – Включи.

– Это будет интерпретировано как признание в том, что ваша работа спровоцировала текущий кризис.

– Я знаю.

– Ваша карьера…

– Мнемозина. – Он посмотрел на голограмму – на пульсирующую сферу Цикла-∅, на незавершённую историю, на шрам, который не закрылся. – Моя карьера – последнее, что сейчас имеет значение.

Он сидел в лаборатории до тех пор, пока не пришла дневная смена. Техники и младшие исследователи замирали на пороге, увидев его – небритого, с кругами под глазами, в том же комбинезоне, что надел восемь часов назад, – среди осколков керамики и мерцающих голограмм.

– Доктор Танака? – Это была доктор Амира Нильсен, его заместитель, датчанка с острым умом и ещё более острым языком. – Вы здесь с утра?

– С ночи, – поправил он.

Она подошла ближе, оценивая хаос вокруг. Её взгляд остановился на разбитой чашке.

– Юкико, – сказала она тихо. – Тот самый чайник?

Он кивнул. Амира была одной из немногих, кто знал эту историю – не потому что он рассказывал, а потому что она умела читать людей лучше, чем большинство читает книги.

– Что случилось?

Танака поднялся. Ноги затекли от многочасового сидения, и он ухватился за край стола, чтобы не потерять равновесие.

– Алгоритм сработал.

Амира застыла.

– «Нарративная дешифровка»? Вы нашли паттерн?

– Двадцать три паттерна. – Он посмотрел ей в глаза. – И кое-что ещё. Что-то, что меняет всё.

Она молчала, ожидая продолжения. Танака ценил это в ней – способность дать человеку время сформулировать мысль, не заполняя паузу бессмысленными вопросами.

– Законы физики, – сказал он наконец, – не фундаментальны. Они – результат катастроф. Каждое ограничение, каждая константа, каждый запрет – это шрам. Память Вселенной о том, что однажды пошло не так.

Амира моргнула.

– Вы… серьёзно?

– Абсолютно. – Он активировал голограмму, и двадцать три сферы снова заполнили пространство лаборатории. – Смотри. Это история. Настоящая история. Не нашей Вселенной – всех вселенных, которые были до неё.

Он провёл её через данные. Показал паттерны, объяснил метод, рассказал о том, что видел – опуская, правда, детали собственного видения, ту часть, которую нельзя было записать на графиках и диаграммах. Амира слушала молча, её брови всё сильнее сдвигались к переносице.

– Это… – она помедлила, подбирая слово, – …невозможно.

– Данные говорят иначе.

– Данные можно интерпретировать по-разному, Хироши. Ты сам учил меня этому.

– Верно. – Он кивнул. – Но некоторые интерпретации объясняют больше, чем другие. Эта – объясняет всё. Почему константы имеют именно такие значения. Почему симметрии нарушены. Почему квантовая механика работает так, а не иначе. И – главное – почему существуют зоны.

Амира отвернулась от голограммы и посмотрела на него.

– Зоны, – повторила она. – Ты думаешь, что они связаны с твоим… «незавершённым циклом»?

– Я не думаю. Я знаю.

Он потянулся к сфере Цикла-∅, но остановил руку на полпути. Одного погружения за сегодня достаточно.

– Зоны – это места, где шрамы расходятся. Где правила перестают работать. Альфа – там нестабильна скорость света, потому что шрам Цикла-7 слабеет. Бета – там энтропия обращается, потому что шрам Цикла-12 даёт трещину. Гамма – детерминизм, потому что трещина в Цикле-19.

– И что находится под шрамами?

Танака молчал долго. В лаборатории было тихо – техники, которые вошли следом за Амирой, замерли у стен, не решаясь подойти ближе.

– Структура, – сказал он наконец. – То, что осталось от Цикла-∅. То, что не погибло, когда погибло всё остальное. То, что спало триллионы лет.

– И теперь…

– Просыпается. – Он посмотрел ей в глаза. – Амира, это не просто открытие. Это объяснение – почему зоны расширяются, почему появляются новые, почему всё ускоряется. Структура приходит в себя. По частям, по фрагментам. Зоны – это её… сны? Воспоминания? Части, которые шевелятся во сне?

– Метафоры, – сказала Амира. Её голос был ровным, но Танака видел, как побелели костяшки её пальцев, вцепившихся в край стола. – Это всё метафоры, Хироши. Красивые, захватывающие, но метафоры. Ты интерпретируешь статистический паттерн как нарратив, потому что человеческий мозг эволюционировал искать истории. Это может быть просто…

– Апофения? – Он горько усмехнулся. – Знаю. Я говорил себе то же самое двадцать лет. Но апофения не объясняет корреляции, Амира. Не объясняет, почему зоны ускорились именно тогда, когда я начал дешифровку. Не объясняет…

Он замолчал.

– Не объясняет что?

Танака отвернулся. Подошёл к окну – точнее, к экрану, имитировавшему окно. За ним был Юпитер: громадный полосатый шар, равнодушный к драмам крошечных существ, которые копошились на его орбите.

– Не объясняет, почему я видел то, что видел, – сказал он тихо. – Не объясняет, откуда я знаю вещи, которые не мог знать. Это было не чтение данных, Амира. Это был… контакт.

Долгое молчание.

– Тебе нужно отдохнуть, – сказала Амира наконец. Её голос смягчился. – Ты работаешь над этим слишком долго. Иногда мозг…

– Не делай этого. – Он обернулся. – Не говори со мной как с пациентом. Я знаю, как это звучит. Знаю, что любой разумный человек решил бы, что я сошёл с ума. Но я провёл всю жизнь, изучая разницу между тем, что реально, и тем, что мы хотим считать реальным. И я говорю тебе: это – реально.

Амира смотрела на него – на человека, которого знала двадцать лет, которым восхищалась и которого иногда ненавидела за его одержимость, за неспособность видеть что-либо, кроме своей работы. Она видела перемену в нём – не безумие, нет. Что-то другое. Что-то, похожее на… страх?

– Что ты собираешься делать? – спросила она.

– Вызвать Лену Ковач. Она на «Пороге», изучает Зону Бета. Ей нужно знать. – Он помедлил. – И мне нужен кто-то внутри.

– Внутри зоны?

– Да.

Амира покачала головой.

– Это самоубийство. Ты знаешь статистику: восемнадцать процентов не возвращаются вообще, тридцать семь процентов возвращаются… изменёнными. И это Зона Альфа, самая изученная. Бета – хуже.

– Я знаю. – Танака снова посмотрел на Юпитер. – Но нам нужна информация изнутри. Нужен кто-то, кто увидит Структуру не через данные, не через алгоритмы – напрямую. И Лена… – он замолчал.

– Лена – что?

– Лена всю жизнь искала контакта с чем-то большим, чем она сама. Это её специальность – не только научная, но и личная. Она не боится того, что найдёт. Она хочет этого.

– Это делает её идеальным кандидатом или худшим из возможных?

– Возможно, и то, и другое.

Танака отвернулся от экрана. Посмотрел на разбитую чашку, на осколки керамики с золотыми прожилками кинцуги.

– Знаешь, что сказала мне Юкико за неделю до смерти? – Он не ждал ответа. – Она сказала, что Вселенная – как эта чашка. Сломанная и склеенная заново столько раз, что трещины стали красивее целого. Я думал, это поэзия. Оказалось – физика.

Амира подошла к нему. Положила руку на плечо – жест, который она позволяла себе крайне редко.

– Хироши, – сказала она тихо, – ты уверен? Абсолютно уверен?

Он покачал головой.

– Нет. Но когда я последний раз был абсолютно уверен в чём-то? – Он посмотрел на неё. – В науке нет абсолютной уверенности. Есть только гипотезы, которые пока не опровергнуты. Эта гипотеза объясняет всё. И если я прав… если я хоть наполовину прав… – он сглотнул, – …то мы столкнулись с чем-то, рядом с чем все наши войны, все наши конфликты, все наши достижения и провалы – просто рябь на поверхности океана.

– А если ты ошибаешься?

– Тогда я потратил двадцать лет на красивую ложь. – Он пожал плечами. – Не первый и не последний.

Танака вернулся в каюту только вечером. Тело ныло от усталости, но разум отказывался успокаиваться. Он лежал на узкой койке, глядя в потолок, и мысли крутились, как планеты вокруг звезды – по орбитам, которые он сам не выбирал.

Юкико. Мира. Структура.

Три точки, определяющие траекторию его жизни.

Юкико умерла девятнадцать лет назад, рожая дочь, которую он воспитал – или пытался воспитать – между уравнениями и звёздными картами. Мира выросла странной девочкой, видящей паттерны там, где другие видели хаос, слышащей ритмы в статике. Он замечал это, конечно. Замечал и отгонял мысль – слишком страшную, слишком удобную, слишком похожую на объяснение.

Что если его контакты со Структурой – пусть неосознанные, пусть через данные – изменили не только зоны?

Что если они изменили его дочь?

Мира родилась через год после того, как он начал работу над «нарративной дешифровкой». Через год после того, как он впервые посмотрел на реликтовое излучение не как на шум, а как на текст. Через год после того, как – если его теория верна – он начал посылать сигналы в фундамент реальности.

Юкико умерла при родах. Осложнения, которые врачи не могли объяснить. Её тело вело себя так, будто не знало, как работать по правилам – энтропия в отдельных системах обращалась вспять, клетки делились в неправильном порядке, причинность давала сбои.

Как в зонах.

Он не позволял себе думать об этом раньше. Слишком больно. Слишком похоже на вину, которую нельзя искупить.

Но теперь, после того что он видел, после того что он понял – можно ли продолжать прятаться?

Структура проснулась. По частям, по фрагментам – но проснулась. И если он прав, если его алгоритм был не просто анализом, а диалогом, то он – Хироши Танака, теоретический физик, вдовец, отсутствующий отец – несёт ответственность за то, что происходит.

Он разбудил нечто, что спало триллион лет.

Он разбудил нечто, что существовало до законов, до запретов, до самой концепции «невозможного».

И теперь это нечто тянулось к реальности, как утопающий к поверхности воды. Зоны расширялись. Новые аномалии появлялись. Физика начинала ломаться по швам, которые держали Вселенную в целости с момента её рождения.

Всё из-за него.

– Мнемозина, – сказал он в темноту.

– Да, доктор Танака?

– Статус моего сообщения доктору Ковач?

– Отправлено четыре часа назад. С учётом задержки сигнала и вероятного времени сна на станции «Порог», ответ ожидается не ранее чем через девять часов.

– Хорошо.

Он лежал в тишине. За тонкой переборкой слышались шаги – кто-то из соседей возвращался с ночной смены. Станция «Архив» никогда не спала по-настоящему; три тысячи человек жили здесь, работая посменно, и в любой момент кто-то бодрствовал.

Три тысячи человек, которые не знали того, что знал он.

– Мнемозина, – сказал он снова.

– Да?

– Ты веришь мне?

Пауза. Длинная, необычная для ИИ.

– Я не способна верить в человеческом понимании этого слова, – ответила она наконец. – Но я анализирую данные, которые вы предоставили. Ваш алгоритм находит паттерны, которые статистически значимы. Корреляция между вашей работой и активностью зон – эмпирически подтверждена. Ваша интерпретация этих данных… – снова пауза, – …не противоречит наблюдаемым фактам.

– Но ты не уверена.

– Уверенность – не в моей природе. Я оперирую вероятностями.

– Какова вероятность того, что я прав?

– Недостаточно данных для точной оценки. Но если учитывать все наблюдаемые аномалии, все корреляции, всю историю исследований зон… – пауза, – …гипотеза «шрамов» объясняет больше, чем любая альтернатива.

Танака закрыл глаза.

– Это не ответ на мой вопрос.

– Знаю, – сказала Мнемозина. И в её голосе было что-то, что могло бы – при очень большом воображении – сойти за сочувствие. – Но это единственный ответ, который я могу дать.

Он заснул на рассвете – хотя на станции не было рассветов, только циклы освещения, имитирующие земные сутки. Сон был странным, полным образов, которые он не мог удержать при пробуждении: геометрия, выворачивающаяся наизнанку; голоса, говорящие на языках, которых не существовало; чьё-то лицо – знакомое, но неузнаваемое.

Он проснулся от сигнала Мнемозины.

– Доктор Танака, получен ответ от доктора Ковач.

Он сел на кровати, потирая глаза. Часы показывали: одиннадцать утра по станционному времени.

– Воспроизведи.

Экран на стене ожил. Лена Ковач смотрела на него – молодая женщина с усталыми глазами и взъерошенными волосами. За её спиной угадывалась обзорная палуба станции «Порог», и в иллюминаторах что-то мерцало – неправильным, несочетаемым светом.

– Хироши, – сказала она. Её голос был хриплым, как у человека, который слишком много говорил или слишком мало спал. – Получила твоё сообщение. Три раза перечитала. Думала, ты наконец свихнулся.

Пауза.

– А потом посмотрела в окно. На зону. И поняла, что если кто и свихнулся, то не только ты.

Она наклонилась ближе к камере. В её глазах – что-то, чего Танака не видел раньше. Не страх. Не возбуждение. Что-то среднее. Что-то похожее на то, что он сам чувствовал после видения.

– Вылетаю сегодня. Буду у тебя через три недели. – Она помедлила. – И, Хироши… то, что ты написал про вход внутрь. Я думала об этом. Давно думала, если честно. Кто-то должен.

Экран погас.

Танака сидел неподвижно, глядя на тёмную поверхность. Лена. Она согласилась. Она готова войти в зону – в место, откуда возвращаются не все, а те, кто возвращается, приходят изменёнными.

Она согласилась потому, что хотела этого всю жизнь.

И он – он, который разбудил Структуру, который нёс ответственность за всё происходящее, – он использовал её желание.

– Мнемозина, – сказал он.

– Да?

– Подготовь отчёт для Совета Зон. Полный. С корреляциями. С моим… признанием.

– Вы уверены?

– Нет. – Он встал и подошёл к шкафчику, где хранился чай. Открыл контейнер. Внутри осталось совсем немного – на три, может быть, четыре чашки. – Но уверенность – роскошь, которую мы больше не можем себе позволить.

Он начал готовить чай. Медленно, внимательно, как учила Юкико. Семьдесят градусов. Три грамма листьев. Четыре минуты.

Ритуал. Последняя связь с миром, который он знал.

С миром, который, возможно, скоро перестанет существовать – если то, что он разбудил, проснётся окончательно.

Чайник с трещиной, заделанной золотом, стоял на столе. Танака смотрел на него и думал о словах Юкико. Вселенная – как эта чашка. Сломанная и склеенная заново.

Только теперь он знал: некоторые трещины не закрылись.

И из них – что-то смотрело.

Глава 2: Зона Бета

Лена Ковач проснулась от тоски.

Не своей – чужой. Тоски, которая просачивалась сквозь переборки станции, сквозь километры пустоты, сквозь само пространство. Она лежала в темноте каюты, чувствуя, как что-то огромное и печальное тянется к ней из-за горизонта событий, и пыталась вспомнить, где заканчивается она и начинается это.

Зона Бета находилась в семнадцати миллионах километров от станции «Порог». Достаточно далеко, чтобы считаться безопасным расстоянием. Недостаточно далеко, чтобы не чувствовать.

Она села на кровати и потёрла виски. Головная боль – привычная, фоновая, как шум вентиляции – пульсировала где-то за глазами. Все на станции страдали от неё: врачи называли это «синдромом границы», предлагали таблетки, рекомендовали ротацию персонала каждые шесть месяцев. Лена была здесь уже четырнадцать. Она отказывалась уезжать.

Часы на стене показывали 05:47 по стандартному времени станции. До официального подъёма оставалось ещё больше часа, но сон не вернётся – она знала это. Сны на «Пороге» были странными: слишком яркими, слишком связными, будто кто-то режиссировал их извне. Коллеги шутили, что зона крадёт их ночные кошмары и возвращает отредактированными. Лена не была уверена, что это шутка.

Она встала, включила свет на минимум и подошла к иллюминатору.

За толстым стеклом висела Лаланда-IV – газовый гигант, вокруг которого обращалась станция. Планета была красивой: полосы бирюзового и фиолетового, штормы размером с Землю, кольца из ледяной пыли. Но Лена смотрела не на неё. Она смотрела левее, туда, где пространство становилось неправильным.

Зона Бета не имела чёткой границы – не было линии, которую можно пересечь, не было стены, в которую можно упереться. Просто в какой-то момент законы физики начинали работать иначе. Сначала – едва заметно: фотоны чуть медленнее, энтропия чуть ниже, время чуть гуще. Потом – всё сильнее, пока на границе внутренней зоны реальность не выворачивалась наизнанку.

Отсюда, с обзорной палубы, зона выглядела как пятно тумана на фоне звёзд. Свет, проходящий через неё, искажался, преломлялся, иногда – возвращался. Корабли, подлетавшие слишком близко, видели звёзды не там, где они должны быть. Иногда видели звёзды, которых не существовало. Иногда – звёзды, которые погасли миллионы лет назад.

Лена прижала ладонь к холодному стеклу.

– Доброе утро, – прошептала она. – Что тебе снилось?

Зона, разумеется, не ответила. Но Лене показалось – только показалось, она знала, что это игра воображения, – что туман на мгновение стал плотнее. Словно что-то повернулось в её сторону.

Столовая станции «Порог» в шесть утра была почти пуста. Ночная смена ещё не сдала вахту, дневная только просыпалась. Лена взяла поднос с завтраком – питательная паста со вкусом «омлет», синтетический кофе, витаминный концентрат – и села за угловой столик у окна.

Окно выходило на Зону Бета.

Все окна станции выходили на Зону Бета. Это было не случайно: архитекторы «Порога» понимали, что люди, живущие рядом с аномалией, будут смотреть на неё постоянно. Лучше дать им возможность делать это комфортно, чем заставлять искать щели в переборках.

Лена ковырнула пасту ложкой. Вкус был отдалённо похож на омлет – примерно так же, как фотография океана похожа на океан. Форма есть, содержания нет. Она заставила себя проглотить несколько ложек: тело требовало калорий, даже если душа требовала чего-то совсем другого.

– Не спится?

Она подняла голову. Доктор Мигель Мартинес – нейрофизиолог, специалист по воздействию зон на человеческий мозг – стоял рядом с подносом в руках. Невысокий, коренастый, с вечной трёхдневной щетиной и кругами под глазами.

– Как обычно, – ответила Лена. – Садись.

Он сел напротив, принявшись за свою порцию пасты с механической сосредоточенностью человека, который давно перестал обращать внимание на вкус еды.

– Видела ночные снимки? – спросил он между глотками.

– Какие именно?

– Колония. «Новая Одесса».

Лена отложила ложку. «Новая Одесса» – поселение на поверхности Лаланда-IV-d, внутренней луне газового гиганта. Эвакуировано тридцать семь лет назад, когда зона начала расширяться. Три тысячи человек успели выбраться; их потомки теперь жили на Марсе, на Земле, на десятках других миров. Но руины остались – внутри зоны, там, где энтропия текла в обратном направлении.

– Что на снимках?

Мартинес помолчал. Его рука, подносившая ложку ко рту, замерла на полпути.

– Движение, – сказал он наконец. – Там теперь движение, Лена. Фигуры.

– Зонды?

– Нет. – Он покачал головой. – Не зонды. Фигуры. Человекоподобные. Они… – он запнулся, подбирая слова. – Они собираются.

Лена почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от страха – от чего-то более сложного. Смеси ужаса и восхищения, которую она испытывала каждый раз, когда зона показывала что-то новое.

– Реконструкции? – спросила она.

– Похоже на то. Обратная энтропия делает своё дело. Материя, которая была людьми, снова становится… чем-то похожим на людей.

– Они живы?

– Не знаю. – Мартинес наконец донёс ложку до рта, прожевал, проглотил. – Не уверен, что «живы» – правильное слово для того, что происходит внутри. Там всё по-другому.

Лена повернулась к окну. Зона висела в пустоте – неподвижная, безмолвная, ждущая. Тридцать семь лет назад она была маленькой – аномальная область радиусом в несколько тысяч километров, научная диковинка, предмет для диссертаций. Теперь она охватывала всю внутреннюю часть звёздной системы. И продолжала расти.

– Мигель, – сказала она, не отводя взгляда от окна, – ты когда-нибудь думал о том, чтобы войти?

Он поперхнулся кофе.

– Войти? Внутрь?

– Да.

– Господи, Лена. – Он вытер рот салфеткой. – Каждый день. И каждый день напоминаю себе статистику. Восемнадцать процентов не возвращаются. Тридцать семь – возвращаются не собой. У меня дочь на Земле, ей двенадцать. Я хочу увидеть, как она вырастет.

– А остальные сорок пять процентов?

– Возвращаются. Изменёнными, но возвращаются. – Он посмотрел на неё с чем-то, похожим на тревогу. – Почему ты спрашиваешь?

Лена не ответила сразу. Она думала о своей жизни – о тридцати шести годах, прожитых в погоне за чем-то, что не имело названия. О детстве в Будапеште, о крыше родительского дома, о звёздах, которые она разглядывала ночами, чувствуя себя частью чего-то огромного и непостижимого. О матери, умершей, когда ей было семь, – от болезни, которую врачи так и не смогли диагностировать. «Она просто угасла, – сказал отец. – Как звезда, которой пора».

– Я всю жизнь искала связь, – сказала она наконец. – С космосом. С чем-то большим. Астрофизика казалась способом найти её – изучать звёзды, понимать Вселенную, чувствовать себя частью целого. Но это не работает, Мигель. Чем больше я узнаю, тем дальше становится то, что ищу.

– А зона?

– Зона – другое. – Она повернулась к нему. – Зона не требует понимания. Она требует присутствия. Входа. Слияния. Это… – она помедлила, – …это то, что я искала. Может быть.

Мартинес смотрел на неё долго. В его глазах была смесь сочувствия и страха – не за неё, а из-за неё.

– Ты пугаешь меня, – сказал он наконец. – Когда говоришь так.

– Знаю. – Она улыбнулась – грустно, криво. – Я сама себя иногда пугаю.

После завтрака Лена пошла в лабораторию. Отсек 4, уровень 2 – её личное пространство на станции, заставленное оборудованием, экранами, голографическими проекторами. Здесь она проводила большую часть времени, анализируя данные, которые зонды передавали с границы зоны.

Данные были странными. Всегда странными. Законы физики внутри зоны работали иначе, и это «иначе» не поддавалось простому описанию. Энтропия убывала – да, это было главным. Но убывала она не равномерно, не предсказуемо. В одних местах время текло почти нормально; в других – обращалось вспять; в третьих – пульсировало, как сердце. Некоторые зонды передавали данные о событиях, которые ещё не произошли. Некоторые – о событиях, которые уже никогда не произойдут, потому что их причины были стёрты.

Лена включила главный экран. На нём развернулась карта зоны – трёхмерная модель, составленная из миллионов точек данных. Синие области – относительно стабильные, где аномалии минимальны. Красные – активные, где реальность ломается под собственным весом. Белые – неизвестные, куда не проникал ни один зонд.

Внутри красных областей была «Новая Одесса».

– Покажи последние снимки, – сказала она вслух. Станционный ИИ – не такой развитый, как Мнемозина на «Архиве», но достаточно функциональный – послушно вывел изображения на экран.

Лена смотрела и не могла отвести взгляд.

Руины колонии выглядели… неправильно. Не так, как должны выглядеть заброшенные здания после тридцати семи лет. Они не разрушались – они восстанавливались. Стены, рухнувшие десятилетия назад, теперь стояли – не полностью, но частично. Обломки сами собой складывались в конструкции. Пыль оседала в порядке, обратном тому, как она поднималась.

И среди руин – фигуры.