Реликтовая связь

Точка. Кристалл. Вокруг – линии, расходящиеся лучами. Не лучи – нити. Не прямые – изогнутые, переплетённые, завязанные в узлы, которые не развязываются при растяжении. Она рисовала быстро, не задумываясь, как рисуют то, что видели собственными глазами, – хотя «глаза» было неправильным словом для того органа, которым она это видела.

– Реликтовая запутанность, – сказала она, не оборачиваясь. – Не обычная. Не та, которая разрушается при декогеренции. Другой тип: корреляции, вплетённые в структуру пространства-времени. Как узел на верёвке – можно растянуть верёвку сколько угодно, узел останется. Топологическая запутанность. Защищённая геометрией, не энергией.

Она рисовала вторую точку – далеко от первой. Человеческий мозг. Вокруг – те же нити, те же узлы. Соединённые с первой точкой не линией, не каналом связи, а самой структурой пространства: нити первой точки и нити второй были одними и теми же нитями, просто видимыми из разных мест.

– Кристалл и мозг связаны не потому, что один отправляет сигнал другому, – продолжала Лина. – Они связаны потому, что оба – узлы в одной и той же сети. Сети, которая существует с момента Большого взрыва. Когда вся материя была в контакте, в первые десять в минус тридцать шестой секунды – тогда возникли эти узлы. Расширение вселенной их растянуло, разнесло на миллиарды световых лет, но не порвало. Нельзя порвать топологический узел – можно только разрезать верёвку.

Она обернулась. Ибрагим стоял перед стеной, скрестив руки на груди, и его лицо было лицом учёного, которого просят поверить в невозможное – не враждебным, но закрытым, как дверь на засове. Однако он слушал. Это было главное: Ибрагим слушал.

– Топологическая когеренция, – повторил он. – Лина, это гипотеза, которую никто не подтвердил. Ни один эксперимент, ни одна рецензируемая статья.

– Никто не пробовал. Потому что никто не видел кристалл, которому четыре миллиарда лет.

– Ты экстраполируешь из одного события.

– Из двух. Мой контакт с пациентом – спонтанная когеренция. Контакт зонда с кристаллом – активированная когеренция. Разный триггер, одинаковый результат: синхронизация паттернов через расстояние, которое исключает любую передачу. Даже квантовую – обычная запутанность не передаёт информацию, и то, что мы наблюдаем, – не информация. Это состояние. Общее состояние.

Она нарисовала третью точку. Между кристаллом и мозгом – маленький кружок. Подписала: «Карпаты. 0,7 Гц». Минеральные формации в пещерах, резонирующие на той же частоте. Тоже узел. Тоже часть сети.

– Два маятника на одной балке, – сказала она. – Помнишь? Они синхронизируются не потому, что общаются, а потому, что висят на одной опоре. Балка передаёт вибрации. Кристалл, пещеры, мозг – маятники. А реликтовая запутанность – балка. Чтобы слышать, не нужно получать сигнал. Нужно перестать раскачиваться по-своему и позволить балке качать тебя.

Ибрагим смотрел на стену. На точки, на нити, на узлы. Его губы были сжаты, но глаза – живые, быстрые, считающие.

– Ты описываешь нервную систему вселенной, – сказал он.

Лина остановилась. Маркер замер в воздухе. Она посмотрела на свой рисунок – узлы, связанные нитями, покрывающие стену от края до края, – и поняла, что Ибрагим прав. Не метафорически. Буквально. Узлы – нейроны. Нити – аксоны. Кристалл – синапс. Аномалия Танаки – потенциал действия: нервный импульс, бегущий по сети, которая старше Земли на сотни миллионов лет.

Она не хотела, чтобы это было так точно. Точность означала масштаб, а масштаб означал, что то, с чем они имели дело, было не феноменом, не аномалией, не болезнью, – а свойством вселенной, таким же фундаментальным, как гравитация. И бороться с ним имело примерно столько же смысла, сколько бороться с гравитацией.

– Если это верно, – сказал Ибрагим медленно, подбирая каждое слово, как сапёр подбирает инструменты, – если реликтовая запутанность – действительно топологическая, и кристалл – действительно узел в этой сети, – тогда аномалия Танаки – не болезнь.

– Нет.

– Это ответ. Кристалл – маяк. Прикосновение его активировало.

– Не прикосновение. Контакт. Разница. Прикосновение – механическое действие. Контакт – квантовое событие: манипулятор зонда стал частью кристаллической решётки на наносекунду, этого хватило, чтобы когеренция активировалась и волна прошла по всей сети. Не от Титана к Земле – волна не имеет направления. Она прошла везде одновременно. Как рябь на поверхности пруда – только пруд бесконечен, и камень упал не в одной точке, а во всех.

Ибрагим подошёл к стене. Взял маркер – красный, – и нарисовал линию поперёк схемы Лины. Отделил кристалл от мозга.

– Есть другое объяснение, – сказал он. – Проще. Без нервной системы вселенной. Без топологической когеренции. Без того, что ты пытаешься не произносить вслух.

– Скажи.

– Резонанс. Чистый, физический, без сознательного компонента. Кристалл – колоссальный узел когеренции. При контакте он вошёл в резонанс с ближайшими биологическими узлами – мозгами людей без экранирования. Синхронизация паттернов – не потому что «нервная система вселенной» передала «импульс», а потому что частота совпала. Камертон и струна. Камертон не «разговаривает» со струной. Камертон вибрирует, и струна вибрирует в ответ. Это физика, Лина. Не мистика. Не сознание. Физика.

Лина посмотрела на красную линию, отделяющую кристалл от мозга. Ибрагим нарисовал её ровно, аккуратно, как чертит человек, привыкший к точности. Линия отсекала одно от другого: вот объект, вот субъект, между ними – расстояние, физический процесс, не нуждающийся в интерпретации.

– Когда мой паттерн совпал с паттерном из кристалла, – сказала она, – при первом контакте, с пациентом. Помнишь? Я чувствовала боль. Не свою. Чужую. Огромную. Древнюю. Сознание, умирающее миллиарды лет. Резонанс не болит, Ибрагим.

– Зеркальные нейроны, – ответил он. Быстро, отрепетированно, как ответ, который он готовил заранее, потому что знал, что она это скажет. – Эмпатическая проекция. Твой мозг вошёл в резонанс с чужим паттерном и интерпретировал его как боль, потому что это единственный фреймворк, который у него есть. Ты не «чувствовала чужую боль». Ты чувствовала свою – индуцированную чужой частотой. Разница принципиальна.

– А если нет?

Ибрагим не ответил. Тишина в лаборатории была другой, чем в командном центре: не тяжёлой, а рабочей, наполненной гудением приборов, потрескиванием охлаждения, далёким шумом вентиляции. Тишина, в которой два учёных стояли перед стеной, исчёрканной маркерами, и каждый знал, что другой прав – частично. Оба объяснения работали. Оба укладывались в данные. И выбор между ними был не научным, а философским: что ты хочешь, чтобы было правдой?

Ибрагим положил маркер на стол. Его рука – правая, та, которой он рисовал, – на секунду задержалась у кармана халата. Халат лабораторный, стандартный, с четырьмя карманами. В правом нижнем – нейроинтерфейс мониторинга, который Ибрагим носил вчера, во время трансляции, и который зафиксировал его абсолютно нормальные, абсолютно скучные, абсолютно безопасные паттерны. Рука задержалась – и ушла. Он убрал руку в другой карман, нашёл там ручку, повертел, убрал.

Лина заметила. Не поняла – но заметила. Маленький жест. Человек, который касается раны, чтобы убедиться, что она ещё болит.

– Мне нужно проверить одну вещь, – сказала она. – Спектральные данные кристалла. Масс-спектрометр зонда не смог определить состав – не потому что сломался. Состав не соответствует периодической таблице. Элементы стандартные, но организация – нет. Если я права насчёт топологической когеренции – атомы в кристалле связаны не химически, а квантово. Узлами, которые нельзя порвать. Это объяснило бы, почему спектрометр выдал ошибку: прибор ищет химические связи, а их нет.

– А если ты неправа?

– Тогда спектрометр сломан, и мы зря тратим время.

Ибрагим позволил себе улыбку – маленькую, усталую, одним уголком рта.

– Хорошо, – сказал он. – Работаем. Но, Лина – мы строим гипотезу, не храм. Если данные скажут, что ты ошибаешься, – мы выбрасываем гипотезу. Не данные.

– Когда я выбрасывала данные?

– Никогда. Пока. – Он надел очки – жест, означавший переход в рабочий режим. – Но раньше ты не искала мужа в данных.

Он сказал это спокойно, без агрессии, как говорят вещи, которые должны быть произнесены, потому что молчание обойдётся дороже. Лина приняла удар – он не был несправедливым, и поэтому болел.

– Я учту.

– Учти.

Они работали до полудня. Мин пришла в восемь, Виктор – в девять. Лаборатория ожила: данные текли из региональных центров, число уточнялось (семьсот шестьдесят два – окончательное, с учётом всех задержек), профили анализировались, сравнивались, раскладывались на спектры. Мин сортировала демографические данные пострадавших, и её лицо – и без того малоподвижное – становилось всё более замкнутым с каждым новым профилем: возраст от 14 до 87, все континенты, все социальные слои, никакой закономерности, кроме одной – ни один пострадавший не находился в зоне экранирования. Ни один. Экраны работали с абсолютной надёжностью, и эта надёжность была одновременно утешительной и обвинительной: те, кто был защищён, были защищены на сто процентов. Те, кто не был, – не были вообще.

Виктор занимался техническими данными зонда – спектры, температуры, электромагнитные замеры – с педантичностью человека, который относится к приборам серьёзнее, чем к людям. Не потому что не любит людей – потому что приборы не обманывают. Его присутствие в лаборатории было, как всегда, физическим якорем: большое спокойное тело, занятое конкретным делом, не задающее вопросов, на которые нет ответов.

В двенадцать четырнадцать линза Лины мигнула красным.

Экстренное оповещение «Периметра». Не рабочее – административное, от службы безопасности. Текст: «УТЕЧКА. Видеозапись трансляции „Гюйгенс-IV" размещена в открытом доступе. Источник устанавливается. Протокол „Занавес" активирован. Весь персонал: воздержитесь от контактов с внешними каналами до особого распоряжения.»

Лина посмотрела на Ибрагима. Он читал то же сообщение на своей линзе.

– Кто-то из зала, – сказал он.

– Там было двадцать человек.

– Двадцать три. Плюс шесть операторов. Плюс ты и команда. Тридцать три источника. И нужен был один.

Мин подняла голову от планшета. Её глаза – тёмные, внимательные, с той сосредоточенностью, которая у другого человека выглядела бы напряжением, но у Мин была просто рабочим состоянием, – переместились с Лины на Ибрагима и обратно.

– Протокол «Занавес» – это полная блокировка внешних коммуникаций, – сказала она. Не вопрос – уточнение. Мин всегда уточняла. – Мы не сможем связаться с региональными центрами.

– Данные продолжают поступать через внутреннюю сеть, – ответил Ибрагим. – Но переписка, звонки, любой контакт с кем-либо за пределами «Периметра» – заблокирован. – Он снял очки. Протёр. Надел. – Ваал в ярости. И правильно.

– Почему правильно? – Мин спросила это с той же ровной интонацией, с которой уточняла протоколы, но под ровностью – Лина уловила – было что-то ещё. Не вызов. Вопрос, заданный не Ибрагиму, а пространству между ними. – Семьсот шестьдесят два человека потеряли сознание одновременно. Их семьи имеют право знать почему.

– Семьи узнают. Из утечки, без контекста, без объяснений, в виде двухминутного ролика с кристаллом и истерикой в командном центре. Ты думаешь, это поможет?

Мин не ответила. Вернулась к планшету. Но её пальцы – Лина видела – набирали не формулы. Она открыла внешний новостной агрегатор через зеркальный прокси, обходя блокировку «Занавеса» с небрежностью человека, для которого системы безопасности – досадная помеха, а не препятствие. Лина промолчала. Ибрагим – тоже. Негласное соглашение: в этой лаборатории правила «Периметра» действовали ровно до того момента, когда переставали быть полезными.

Мин развернула экран планшета, и лаборатория наполнилась новостями.

Утечка – везде. Видео кристалла Титана: луч прожектора, полупрозрачные стены, замёрзшие невозможные формы. Видео командного центра: Лина падает с кресла, Мин с шприцем, Ибрагим на коленях, Ваал – спиной к камере, неподвижный, как статуя. Видео смонтировано неумело – склейки, дрожание, кто-то снимал на контактную линзу, качество низкое, но достаточное. За четыре часа – два миллиарда просмотров.

Комментарии – шквал. Лина читала, скользя взглядом, не задерживаясь, потому что задержаться означало утонуть.

«Пробуждённые» – восторг. «КОНТАКТ. Мы не одни. Мы никогда не были одни. Кристалл – послание цивилизации, ушедшей миллиарды лет назад. Спящие – не больны. Они слышат. Они уже ТАМ. Присоединяйтесь.» Тысячи репостов, лавина – массовые медитации, стихийные сборы у эхо-камер, в Мельбурне-Южном трое подростков попытались проникнуть в экранированную зону, задержаны полицией, видео ареста – ещё полмиллиарда просмотров.

Тихоокеанский Конгломерат – заявление: «Мы требуем полного доступа к данным „Периметра". Информация о кристалле и связи принадлежит всему человечеству, не одной организации.» Подпись – министр науки. Между строк – Юки Танака, «Мост», Токио-Флоат. Конгломерат знал о связи больше, чем признавал.

Экваториальный Пояс – гнев. Делегат Амара Диалло, экстренное выступление, запись транслировалась из Найроби-Центральной: женщина средних лет, широкоскулая, с голосом, натренированным на залы ООН, но сейчас – срывающимся. «Двести четыре человека в моём городе. Двести четыре. Потому что у нас нет экранов, которые ваши заводы производят и ваши склады хранят. Вы знали, что этот кристалл опасен. Вы направили зонд. Вы коснулись его. И наши дети заплатили. Как всегда – наши.»

Северный Альянс – молчание. Официальное, кованое, непроницаемое молчание, за которым – телефоны, шифрованные каналы, экстренные совещания, ругань. Ваал – в эпицентре. Лина представила его: прямая спина, красные глаза, голос, который не повышается, потому что он знает, что тихий голос страшнее крика.

И – «Милосердие».

Их заявление она нашла не сразу. Оно было не в главных потоках новостей, а в специализированных каналах: медицинская этика, права пациентов, паллиативная помощь. «Милосердие» не кричало – говорило, и говорило голосом, который Лина услышала, хотя не хотела слышать.

«Если кристалл Титана – свидетельство иной цивилизации, вступившей в контакт с тем же феноменом, который мы называем аномалией Танаки, – тогда спящие не в коме. Они в контакте. Они – в другом месте.

Мы просим:

Прекратить называть аномалию Танаки „болезнью". Контакт – не болезнь.

Предоставить семьям спящих право решать: продолжать жизнеобеспечение или прекратить.

Признать, что принудительное удержание тел в биологическом функционировании при отсутствии сознания – не милосердие, а жестокость.

Мы не утверждаем, что спящие мертвы. Мы утверждаем, что они – не здесь. И что выбор между „здесь" и „там" принадлежит им и их близким, а не государственным структурам и исследовательским консорциумам.

Двести пятьдесят тысяч тел. Двести пятьдесят тысяч семей. Ни одного ответа – только капельницы, датчики и тишина. Сколько ещё?»

Лина дочитала. Пальцы на планшете – неподвижны. Пульс – семьдесят два. Контроль. Её главное оружие и её главная ложь: тело, натренированное не реагировать, чтобы разум мог притворяться, что реагировать не на что.

Двести пятьдесят тысяч тел. Одно из них – в хосписе в Бусане. Молодой человек, девятнадцать лет, заснувший на лекции по молекулярной биологии. Рядом с Линой – Мин, которая каждый день думала об этом теле, которое кормили через трубку, переворачивали каждые два часа, обрабатывали пролежни, и о котором Мин не знала одного – главного, – есть ли ещё кто-то внутри, или тело стало просто телом, автопилотом без пилота, и её брат – если «её брат» ещё значило что-то – был так далеко от этой кровати, что расстояние измерялось не километрами, а состояниями бытия.

Одно из них – в хосписе в Сингапуре-Верхнем. Мужчина, сорок один год, философ, скептик, автор книги о том, почему бессмертие – иллюзия. Его кружка стояла на кухне Лины. Его плейлист играл в её наушниках. Его последняя запись – «Я не ушёл от тебя» – была выгравирована в её памяти, как надпись на камне, который слишком тяжело нести и невозможно бросить.

«Прекратить принудительное жизнеобеспечение.» Что это значило? Отключить капельницу? Позволить телу умереть? И если тело умрёт – что случится с сознанием, которое, возможно, не было в этом теле уже три года? Умрёт тоже? Или ничего не заметит – потому что давно перестало нуждаться в теле, как бабочка перестаёт нуждаться в коконе?

Или – хуже – заметит. И это будет похоже на то, как перерезают пуповину, только пуповина – единственный путь назад.

Лина закрыла вкладку. Движение было быстрым – палец по экрану, одно касание, текст исчез. Но текст не исчез – он остался, впечатанный в сетчатку, в ту область мозга, которая хранит вещи, от которых мы хотим избавиться и не можем, потому что они – правда, а правда не подчиняется жестам на экране.

Слишком близко. Всё это – слишком близко.

Она отвернулась от планшета. За окном лаборатории – Женева-Высокая, полдень, солнце на снежных вершинах, дроны в небе, дети на террасе третьего яруса – обычная жизнь обычного дня, в котором два миллиарда человек только что узнали, что вселенная – не та, какой они её считали, а семьсот шестьдесят два человека узнали это на собственном мозге.

На стене – её рисунок. Узлы и нити. Нервная система вселенной. Ибрагим нарисовал красную линию поперёк, отделяя физику от сознания, но линия уже казалась Лине неубедительной – тонкая, условная, проведённая не там, где нужно.

Она подошла к стене. Взяла маркер – зелёный, третий цвет, – и написала над схемой одно слово. Не формулу, не гипотезу, не название теории. Слово, которое ей было нужно, чтобы увидеть то, что она уже знала, – как надпись на карте, без которой территория не становится реальной.

«Приглашение.»

Ибрагим посмотрел на слово. Посмотрел на неё. Снял очки. Протёр. Надел.

Ничего не сказал. Его рука скользнула к карману, где лежал нейроинтерфейс с данными, которые подтверждали всё, чему он хотел верить, и ничего из того, чему боялся, – и остановилась на полпути, и вернулась на стол, и легла на маркер, красный, который он использовал для линии, разделяющей возможное и невозможное.

Лина смотрела на зелёное слово на белой стене – «Приглашение» – и думала о голосе в хоре, который делал паузы, и о том, что приглашения не отправляют тем, кого не ждут.

Глава 6. Ева

Санаторий Ваала не был похож на санаторий. Он был похож на то, чем являлся: дом, в котором кого-то прятали.

Трёхэтажная вилла на склоне Утлиберга, южный Цюрих, окружённая каштанами, которые в ноябрьском воздухе стояли голые, как чертежи самих себя – кроны без листьев, чистая архитектура ветвей. Забор – метаматериальный, Лина узнала текстуру: та же матовая поверхность, что на экранах эхо-камер, но здесь – декоративная, вплетённая в кованую решётку. Экранирование, замаскированное под изящество. Двойные ворота с биометрическим замком. Садовник-дрон подстригал живую изгородь на восточной стороне, и стрёкот его лезвий был единственным звуком – ни машин, ни голосов, ни музыки. Тишина, которую можно было принять за умиротворение, если не знать, что она куплена.

Лина приехала из Женевы-Высокой утренним рейсом – сорок минут в транспортной капсуле через тоннель под Альпами, беззвучно, гладко, как скольжение иглы по вене. Официальная причина визита, зафиксированная в системе «Периметра»: забор образцов крови и спинномозговой жидкости для спектрального анализа когерентных маркеров. Ваал подписал разрешение лично – быстро, без вопросов, одним движением пальца по экрану, как человек, который знает, что настоящая причина – другая, и предпочитает не произносить её вслух.

Неофициальная причина помещалась в одно предложение: Лина хотела спросить человека, побывавшего там, – каково это?

Но и это было полуправдой. Настоящая причина была ещё проще и ещё страшнее: она хотела спросить про Алекса.

Ей открыла медсестра – не человек, а медицинский андроид модели, которую Лина видела в хосписах: белый корпус, мягкие руки, лицо, спроектированное так, чтобы не вызывать ни симпатии, ни антипатии, – нейтральная точка на шкале человеческих реакций. Андроид провёл её по коридору первого этажа – паркет, высокие потолки, картины на стенах (абстракция: пятна цвета, которые могли быть чем угодно), запах антисептика и лаванды, – и остановился перед дверью в конце коридора.

– Ева Ваал принимает посетителей в библиотеке, – сказал андроид голосом, лишённым интонации. – Продолжительность визита не ограничена. При изменении цвета индикатора на красный – немедленно покиньте помещение и нажмите кнопку экстренного экранирования у двери. Вопросы?

– Нет.

Андроид отступил. Лина толкнула дверь.

Библиотека была светлой – панорамное окно от пола до потолка, вид на озеро, серебряное в утреннем свете, и на город внизу: крыши, шпили, зелень парков, полоска воды, дрон-такси, скользящее над набережной. Красиво. Спокойно. Комната человека, которого берегут.

Книжные полки – настоящие, не голографические – покрывали три стены от пола до потолка. Корешки – старые, бумажные, потрёпанные. Лина прочитала несколько: нейрохимия, квантовая оптика, ботаника, четыре тома средневековой истории, поваренная книга XIX века, «Приключения Тома Сойера» на немецком. Набор человека, который читал не по специальности, а по интересу. Или – набор, подобранный кем-то, кто хотел создать иллюзию нормальности.

Ева сидела в кресле у окна – спиной к двери, лицом к озеру. Она не обернулась, когда Лина вошла. Не обернулась, когда дверь закрылась. Лина стояла на пороге и смотрела на затылок женщины, которую вытащили из «того, что находится по ту сторону» двадцать месяцев назад, – и чувствовала, как воздух в комнате меняется, становится плотнее, точно за панорамным окном был не Цюрих, а что-то другое, что-то, чего нельзя увидеть глазами, но можно ощутить кожей, если кожа помнит прикосновение частоты 0,7 герца.

– Доктор Чэнь, – сказала Ева, не оборачиваясь. Голос – ровный, без модуляции, как у человека, который произносит слова, но не вкладывает в них привычных социальных сигналов: ни приветствия, ни любопытства, ни настороженности. Просто идентификация. Ты – доктор Чэнь. Факт. – Ева ждала.

Она обернулась. И Лина увидела.

Двадцать восемь лет. Физически здоровая – даже красивая: тёмные волосы до плеч, высокие скулы, большие глаза. Но глаза были плоскими. Не пустыми – плоскими, как поверхность воды, под которой очень глубоко: свет отражался от радужки и не проникал дальше, и за этим отражением угадывалось что-то – пространство, объём, глубина, – но угадывалось, как угадывают дно колодца, глядя в черноту с края.

Улыбка – неуместная. Ева улыбнулась, увидев Лину, и улыбка была технически безупречной (уголки губ, щёки, лёгкие морщинки у глаз – всё на месте), но запоздалой, словно эмоциональный сигнал прошёл более длинный путь, чем обычно, – из точки, расположенной дальше, чем мозг. На запястье – браслет: тонкий металлический обруч с индикатором. Зелёный. Стабильна. Пока Лина смотрела – индикатор мигнул жёлтым. Одна вспышка, короткая, как искра. Потом – снова зелёный.

– Садитесь, – сказала Ева, указывая на кресло напротив. Жест – плавный, но с той же задержкой, что и улыбка: рука поднялась на полсекунды позже, чем должна была, словно команда к движению прошла через посредника. – Ева рада, что вы пришли. – Она говорила о себе в третьем лице. Не всегда – Лина знала из отчётов, – но часто. Особенно когда речь шла об эмоциях. Как будто «я» и «чувствую» больше не помещались в одно предложение.

Лина села. Между ними – журнальный столик с книгой (раскрытой, корешком вверх – «Структура научных революций» Куна, страница 147), стакан с водой, и карандаш. Обычный графитовый карандаш, заточенный остро, лежащий поверх стопки чистых листов бумаги.

– Я приехала для забора образцов, – начала Лина. Официальная версия. Она должна была произнести её, как произносят пароль на входе – не потому что верят в его необходимость, а потому что так заведено.

– Вы приехали, чтобы спросить про мужа, – сказала Ева. Без интонации. Факт. Как «доктор Чэнь» минуту назад.

Лина не ответила. Промолчать было честнее, чем отрицать.

– Все спрашивают, – продолжила Ева. – Отец – про Еву. «Моя дочь – она всё ещё там?» Врачи – про механизм. «Что вы видели? Опишите визуальные стимулы.» Визуальные стимулы. – Она повторила это с интонацией, которую можно было принять за иронию, если бы в её голосе были модуляции для иронии. – А вы приехали спросить: он там? Алекс.

– Да, – сказала Лина. Голос не дрогнул. Тело – контролируемо. Пульс – семьдесят два.

Ева смотрела на неё. Плоские глаза – и в них, за поверхностью, движение, как тень рыбы в глубине.