Реликтовая связь

Эдуард Сероусов

Реликтовая связь

Часть I: «Эхо»

«Мы – способ, которым космос познаёт себя.» – Карл Саган

Глава 1. Линза

Линза разбудила её в шесть четырнадцать – на минуту раньше будильника, как всегда. Тонкая контактная плёнка на левом глазу мигнула, выбросив строку бледно-голубого текста поверх потолочной панели: «Температура наружная: –3°C. Рекомендация: куртка с термослоем 2. Завтрак: протеиновая каша с черникой (запас обновлён вчера). Индекс качества сна: 64/100. Отклонение от нормы: фаза REM – увеличена на 22%. Рекомендация: консультация сомнолога.»

Лина моргнула, и текст погас. Потом моргнула снова – осознанно, двойным нажатием – и отключила рекомендации до конца утра. Она знала про REM-фазу. Знала лучше любого сомнолога, которого могла бы предложить линза. Сны стали длиннее четыре месяца назад – сразу после первой серии экспериментов с нейроинтерфейсом третьего поколения. Ничего клинически значимого, просто мозг осваивался с новыми паттернами нейронной активности, как мышцы осваиваются с непривычной нагрузкой.

Так она себе говорила.

Ноги коснулись пола – прохладного, приятного. Квартира «Периметра» была стандартной для научного персонала второго уровня: сорок квадратов, терморегуляция, окно с видом на северный склон. Достаточно, чтобы жить. Слишком мало, чтобы жить вдвоём, но эта проблема решилась три года назад сама собой.

На кухонной стойке стояли две кружки. Белая – её. Синяя, с отколотой ручкой и надписью «Cogito ergo dubito» – его. Лина взяла синюю, не задумываясь, привычным жестом, как берут зубную щётку. Насыпала молотый кофе в турку. Настоящий кофе – колумбийский, выращенный на орбитальной ферме «Лагранж-2», доставленный челноком прошлого четверга. Роскошь. Пятьдесят граммов в неделю – привилегия сотрудников Консорциума, одна из немногих, которые она ценила. Линза могла бы приготовить синтетический аналог за тридцать секунд – точная реплика вкуса, аромата, даже зернистости на языке. Но Лина варила настоящий. Алекс всегда говорил, что разница между оригиналом и копией – не во вкусе, а в том, что оригинал когда-то был живым.

Она подумала об этом и сразу перестала думать. Налила кофе. Сделала глоток. Обожгла язык.

Хорошо.

За окном Женева-Высокая просыпалась в предрассветных сумерках. Город, рождённый катастрофой, выглядел так, будто стоял здесь всегда – терморегулируемые фасады, покрытые тонким слоем инея, взбирались по альпийскому склону ярусами, соединённые крытыми переходами и грузовыми пандусами. Старую Женеву затопило в 2094-м, когда Рона вышла из берегов в последний раз. Теперь там было озеро – мутное, химически нестабильное, огороженное бетонными волноломами. Иногда по выходным семьи приходили на смотровую площадку и показывали детям верхушки затопленных зданий, торчащие из воды, как надгробия. Дети скучали. Для них это было просто озеро.

Лина допила кофе, вымыла синюю кружку, поставила на место. Оделась. Куртка с термослоем – не вторым, как рекомендовала линза, а третьим: она всегда мёрзла больше, чем предсказывал алгоритм. Алекс шутил, что она теплокровная только в лаборатории.

Она вышла из дома в шесть сорок одну, и город принял её, как принимает всех – равнодушно, функционально, на бегу.

Транспортная капсула скользнула к платформе через двенадцать секунд после того, как Лина ступила на жёлтую линию ожидания. Координатор «Хильда» – распределённый ИИ, обслуживающий Женеву-Высокую, – отслеживал перемещения двенадцати тысяч жителей с точностью, которую ни один диспетчер-человек не смог бы воспроизвести. Капсула пахла дезинфектором и нагретым пластиком. Попутчики: мужчина в форме технической службы, листающий новостную ленту на линзе (его глаза метались, как у читающего во сне), и девочка лет десяти в школьной куртке, разговаривающая с голограммой учителя, висевшей над её ладонью. Голограмма – пожилой мужчина с терпеливым лицом – объясняла что-то про фотосинтез в условиях орбитальной гидропоники. Девочка ковыряла заусенец и изредка кивала.

Лина смотрела в окно. Город скользил мимо: ярусы, террасы, зелёные стены вертикальных ферм – тёмные сейчас, в шесть утра, за исключением нижних секций, где фитолампы горели фиолетовым. Дроны – техобслуживание, доставка, мониторинг – перемещались на высоте двадцати метров координированными роями, бесшумные и бесцельные с виду, как мошкара в летний вечер. Всё работало. Всё было на месте. Мир не выглядел так, будто медленно сходит с ума.

На информационной панели капсулы мелькнул заголовок: «Джакарта-Верхняя: 42 человека одновременно потеряли сознание на фестивале электронной музыки. Аномалия Танаки подтверждена. Общее число – 217 400.»

Мужчина в форме технической службы поднял глаза от линзы, посмотрел на заголовок, вернулся к чтению. Девочка не заметила. Голограмма учителя продолжала говорить о хлорофилле.

Двести семнадцать тысяч четыреста. Когда Лина пришла в «Периметр» три года назад, цифра была девяносто одна тысяча. Тогда она казалась огромной.

Капсула остановилась на пересадочной. Лина вышла, пересекла крытый переход между ярусами – здесь ветер всё-таки пробирался сквозь термощиты, и она порадовалась третьему термослою. Внизу, тремя ярусами ниже пешеходной эстакады, стояло здание, которое раньше было отелем. Шестьсот номеров, некогда – с видом на горы. Теперь – «Хоспис Альпийский». Лина проходила здесь каждое утро. Каждое утро старалась не смотреть. Каждое утро смотрела.

Фасад – бежевый, безликий, с вертикальными рядами окон, за которыми ничего не двигалось. Ни штор, ни теней, ни мерцания экранов. Шестьсот комнат, в каждой – кровать, капельница, набор датчиков, система жизнеобеспечения. ИИ-координатор «Хильда» управлял всем: температурой тел, кормлением через назогастральные зонды, профилактикой пролежней, заменой катетеров. Медсёстры приходили дважды в день – проверить то, что «Хильда» не могла: выражение лиц, положение рук, какое-то неуловимо человеческое, чему не было параметра в протоколе ухода. Медсёстры менялись каждые три месяца. Текучка кадров – стопроцентная. Не от усталости.

У входа стояла женщина с ребёнком. Мальчик лет пяти, в красной куртке, держал мать за рукав и переминался с ноги на ногу. Женщина смотрела на фасад – не на дверь, а выше, на окна, словно пыталась угадать, какое из шестисот окон – нужное. В её левом глазу тускло мерцала линза – она говорила с «Хильдой».

– Можно навестить мужа? – спросила она.

– Посещения с десяти ноль-ноль до четырнадцати ноль-ноль, – ответила «Хильда» ровным контральто, и Лина услышала этот голос через собственную линзу – обрывок чужого разговора, случайный перехват на общей частоте. – Рекомендую принести личные вещи. Исследования показывают, что знакомые запахи могут стимулировать…

Женщина свернула голосовой канал движением век. Не дослушала.

– Мама, – сказал мальчик, – папа ещё спит?

Лина ускорила шаг. Эстакада увела её вверх и вправо, мимо термозащитной стены, мимо рекламного экрана («ИИ-нянь для вашего спящего: гуманный уход, полная автоматизация, первый месяц бесплатно»), мимо граффити под экраном – чёрная краска, неровные буквы: «Кто позаботится о последнем проснувшемся?»

Она знала, что «ещё» – слово, у которого здесь нет антонима.

Лаборатория нейрофизиологии «Периметра» располагалась на девятом ярусе – достаточно высоко, чтобы окна выходили на линию горизонта, а не на стену соседнего здания. Лине нравился этот горизонт: скалистый, резкий, без полутонов. Горы не притворялись. Горы просто были.

Ибрагим уже сидел за своим терминалом, и по тому, как его пальцы лежали на клавиатуре – неподвижно, только большой палец правой руки чуть постукивал по пробелу, – Лина поняла, что он злится. Ибрагим Хасан злился тихо, как злятся люди, привыкшие к тому, что мир несправедлив: без надежды на исправление, но с потребностью это зафиксировать.

– Сорок два, – сказал он, не оборачиваясь. – Джакарта.

– Видела.

– На фестивале электронной музыки. Бас-частоты, строботехника, двести децибел. Идеальный триггер для когерентных состояний, если верить модели Аоки. Я не верю модели Аоки, но сорок два одновременных случая – это… – Он замолчал, подбирая слово. – Статистически неприличная цифра.

– Модель Аоки предсказывала до пятнадцати при таких параметрах.

– Именно. Либо модель неправильная, либо фоновый резонанс растёт быстрее, чем мы думали. – Он повернулся наконец, и Лина увидела его лицо – тёмные круги под глазами, щетина суточной давности. Он не спал. Снова. – Я пересчитал экспоненту с поправкой на последний квартал. Если Джакарта – не аномалия, а точка на кривой, то…

– Не надо. – Лина подняла руку. – Не с утра.

Ибрагим посмотрел на неё – секунду, две – и кивнул. Вернулся к экрану. Его большой палец перестал стучать.

Мин Со-Ён пришла в семь пятнадцать, как всегда – минута в минуту, будто её внутренние часы были откалиброваны точнее линзы. Маленькая, острая, с коротко стриженными волосами и руками, которые никогда не были в покое: поправить прибор, пролистнуть данные, заправить прядь за ухо, снова поправить прибор. Она кивнула Лине – коротко, без улыбки, как кивают коллеге, которого видишь каждый день и к которому не испытываешь ничего, кроме профессионального уважения.

Лина знала, что это неправда. Мин испытывала многое. Просто держала это за скулами, как воду за плотиной.

– Нового поступление, – сказала Мин, перебрасывая на общий экран карточку пациента. – Мужчина, двадцать восемь лет, инженер-программист, компания «Сириус Кибернетикс», Женева-Высокая. Потеря сознания вчера в девятнадцать тридцать на рабочем месте. Паттерны – стандартные. Синхронизация с глобальной когортой – девяносто семь и четыре десятых процента.

Стандартные. Ещё одно слово, которое в «Периметре» утратило первоначальный смысл. Стандартная потеря сознания. Стандартная кататония. Стандартное совпадение мозговых паттернов у людей на пяти континентах, никогда не встречавших друг друга. Стандартный конец чьей-то жизни.

Виктор Орлов появился последним – в семь тридцать пять, молча, как появлялся всегда: открыл дверь, вошёл, сел за свой стол в углу, начал проверять оборудование. Большой, неторопливый, с лицом человека, которому не нужно улыбаться, чтобы выразить расположение, – достаточно того, что он пришёл. Его руки – широкие, с мозолями от ручного инструмента – обращались с тонкими нейроинтерфейсами с деликатностью, которая всегда удивляла Лину. Бывший военный инженер. Она как-то спросила, зачем он перешёл в науку. Он ответил: «Устал чинить то, что ломается. Захотел понять то, что не понимаю.» Потом добавил: «Не понимаю до сих пор. Но хотя бы перестал чинить.»

Виктор один из всей команды мог работать рядом с любым нейроинтерфейсом, любой эхо-камерой, любым источником когерентного излучения – без малейшего риска. Его мозг не формировал узлов. Иммунитет. Камертон, настроенный на 439 герц в мире, где оркестр играет на четырёхстах сорока.

– Оборудование к девяти будет готово, – сказал он, обращаясь к пространству между Линой и стеной. – Третья версия интерфейса. Чувствительность повысил на четырнадцать процентов. Калибровку закончу через час.

– Спасибо, Виктор.

Он кивнул. Лина подумала, что за три года работы бок о бок ни разу не видела, чтобы Виктор нервничал. Не потому что он был бесстрашным – а потому что его страх, если и существовал, находился в диапазоне частот, недоступном для внешнего наблюдателя.

Пациент лежал в изоляторе – стеклянная комната в глубине лаборатории, термостабилизированная, экранированная метаматериалом по всем шести плоскостям. Молодой мужчина: худое лицо, светлые волосы, руки вдоль тела – аккуратно, как у человека, лёгшего вздремнуть и забывшего проснуться. Глаза открыты. Зрачки расширены. Он не моргал. Не нужно было – роговица увлажнялась капельным аппаратом, закреплённым на переносице.

Мониторы показывали: пульс – шестьдесят два, стабильный. Дыхание – четырнадцать в минуту, ровное. Электроэнцефалограмма – характерный паттерн аномалии Танаки: все области коры синхронизированы в низкочастотном ритме, которого не бывает у здорового мозга. Четыре герца. Тета-диапазон, но не тета-ритм – что-то иное, не описанное ни в одном учебнике до 2141 года. Этот ритм пульсировал одновременно в мозгах двухсот семнадцати тысяч четырёхсот человек по всей планете, с точностью синхронизации до миллисекунды. Как будто один дирижёр управлял оркестром, рассаженным по пяти континентам.

Лина стояла перед стеклом и смотрела на него – на Дэвида Кирби, двадцати восьми лет, инженера-программиста, который вчера в семь тридцать вечера отложил ложку, не доев ужин, закрыл глаза и ушёл.

– Нейроинтерфейс готов, – сказал Виктор из-за её плеча.

Она обернулась. Третья версия экспериментального интерфейса лежала на металлическом столе: тонкий венчик из гибкого полимера с шестьюдесятью четырьмя электродами – на вид безобидный, как медицинский обруч. Но за безобидным видом скрывалась чувствительность, способная регистрировать квантовые флуктуации в тубулиновых белках нейронного цитоскелета. Микротрубочки – элементы внутреннего скелета каждого нейрона – были, по гипотезе Линого отдела, тем самым «оборудованием», которое при определённых условиях превращало человеческий мозг в узел когеренции. Окном в нечто, у чего пока не было общепринятого названия.

– Я подниму чувствительность до максимума, – сказала Лина. – Хочу посмотреть, есть ли градиент резонанса вблизи активного пациента.

Ибрагим поднял голову.

– Ты хочешь использовать интерфейс рядом с ним?

– На расстоянии полутора метров. За экраном.

– Лина, мы не знаем, как экран ведёт себя при направленном резонансе с третьей версией. Калибровочные данные основаны на модели, а модель…

– Модель – лучшее, что у нас есть. – Она посмотрела на него. – Если мы будем ждать идеальных условий, то к моменту, когда они наступят, некому будет проводить эксперимент.

Ибрагим сжал челюсти. Его большой палец снова начал стучать по пробелу.

– Запротоколируй всё. И если фон начнёт расти выше порога – снимаешь интерфейс немедленно.

– Само собой.

Она вошла в изолятор. Стекло закрылось за ней с мягким щелчком герметичного уплотнителя. Воздух внутри был другим – суше, прохладнее, с тонким привкусом метаматериала, похожим на запах озона. Дэвид Кирби лежал в метре от неё. Его грудь поднималась и опускалась. Глаза – открытые, пустые – смотрели в потолок.

Лина надела интерфейс. Шестьдесят четыре электрода прижались к коже – прохладные, почти незаметные. Виктор снаружи включил питание. На мониторе побежали данные: её собственная нейроактивность – нормальная, альфа-ритм, фоновый шум.

Она увеличила чувствительность. Стрелка на шкале поползла вверх: двадцать процентов, сорок, шестьдесят. Данные на экране уплотнились. Ибрагим следил за вторым монитором – его губы беззвучно шевелились, считая.

Восемьдесят процентов.

Фон оставался ровным. Ничего.

Девяносто.

Лина посмотрела на Дэвида Кирби. Его лицо не изменилось. Его ритм – четыре герца – пульсировал на экране монитора, как пульс огромного, спокойного сердца. Она была в полутора метрах от человека, чей мозг транслировал сигнал, синхронный с двумястами тысячами других мозгов. Стекло экрана между ними казалось достаточной защитой. Так и было. По протоколу.

Сто процентов.

И на долю секунды – меньше, чем удар сердца – мир сместился.

Потолок изолятора исчез. Нет – не исчез: остался, но стал прозрачным, как мокрое стекло, и сквозь него пролилось небо, которого не могло быть. Лиловое, с оттенком индиго у горизонта, пронизанное светом трёх солнц – два белых, одно красное, низкое, повисшее у самого края равнины. Равнина – оранжевая, бескрайняя, ровная, словно кто-то разгладил целый континент ладонью. Ни деревьев, ни зданий, ни тени – только свет, мягкий и густой, как мёд, и цвет, который Лина не могла назвать, потому что его не существовало в спектре, доступном человеческому глазу. Она видела его тем же органом, которым видела сны, – но это не было сном. Слишком чётко. Слишком конкретно. Каждая песчинка оранжевой поверхности существовала отдельно и одновременно – как пиксели на экране с бесконечным разрешением.

Песня. Не мелодия – вибрация, заполнившая пространство между костями черепа. Без слов, без ритма, без направления – но с присутствием, настолько плотным, что Лина ощутила его как физическое давление в области грудины. Миллионы голосов. Нет – не голосов: сознаний. Намерений. Каждое – отдельное, каждое – часть целого, как волны в океане, где каждая волна уникальна, но все они – вода.

И среди этого – боль.

Не человеческая боль – что-то другое, огромное и медленное, как движение тектонических плит. Умирающее сознание, чужое, нечеловеческое, древнее – настолько древнее, что само понятие возраста к нему не применялось. Оно не кричало. Не просило о помощи. Оно гасло – как звезда, миллиарды лет светившая в пустоту, наконец позволяющая себе погаснуть. Лина почувствовала его усталость, и это было как удар под рёбра, потому что усталость была невыразимой, не вмещающейся в человеческий масштаб, и всё же – Лина вместила. На долю секунды стала сосудом, который наполнили до краёв, и содержимое было тяжелее всего, что она когда-либо чувствовала.

Три солнца.

Оранжевая равнина.

Песня без слов.

Умирающий гигант.

Потом – руки Ибрагима, грубые, сильные, сдёрнувшие интерфейс с её головы. Запах озона. Белый свет изолятора. Потолок – непрозрачный, обычный, с вентиляционной решёткой в углу.

Лина стояла на коленях. Она не помнила, как упала. Её сердце колотилось так, что она чувствовала пульс в кончиках пальцев, в горле, в глазных яблоках.

Ибрагим держал её за плечи. Его лицо – близко, очень близко – было серым.

– Двадцать три секунды, – сказал он. – Ты не реагировала двадцать три секунды. Паттерны – синхронизация с пациентом на восемьдесят один процент. Ещё три секунды и ты бы…

– Я знаю.

– Ты была на грани, Лина. На грани. Совпадение паттернов с его ритмом, но не только с его – там был ещё один сигнал, глубже, которого мы раньше не видели, и если бы я не…

– Я знаю.

Она встала. Ноги держали – неуверенно, как после долгой болезни, но держали. За стеклом изолятора Мин замерла с планшетом в руках. Виктор стоял у пульта, одна рука на переключателе аварийного отключения – он успел, но не потребовалось: Ибрагим оказался быстрее. Мин что-то записывала – автоматически, не глядя на планшет, и её губы были сжаты в линию, тонкую и твёрдую, как трещина в стекле.

Лина посмотрела на Дэвида Кирби. Он лежал так же. Открытые глаза. Ровное дыхание. Четыре герца. Ничего не изменилось. Для него – ничего. Для неё – всё.

– Данные, – сказала она, и собственный голос показался ей чужим – слишком ровным, слишком контролируемым, как будто говорила не она, а запись. – Мне нужны данные. Полная развёртка за последние двадцать три секунды. Мои паттерны, его паттерны, корреляция по всем каналам.

– Лина…

– Ибрагим. Данные.

Он смотрел на неё. Его рука всё ещё лежала на её плече. Потом он убрал руку и кивнул.

Мин подошла. Протянула стакан воды. Лина взяла, но не выпила – держала обеими руками, потому что одной тряслась бы.

– Что ты видела? – спросила Мин.

Лина посмотрела на стакан. Вода подрагивала – мелкой, быстрой рябью, как поверхность озера перед землетрясением. Не из-за рук. Её руки были неподвижны. Дрожала она – изнутри, из того места, где двадцать три секунды назад поместилось нечто, для чего не было слов.

– Равнину, – сказала Лина. – Оранжевую. Небо с тремя солнцами. И… присутствие. Много. Очень много. – Она сделала паузу. Вода в стакане успокоилась. – И ещё – что-то большое. Умирающее. Древнее. Нечеловеческое. Это… чувствовало. Или я чувствовала его. Не знаю.

Ибрагим уже сидел за терминалом, разворачивая массив данных. Его пальцы бегали по клавиатуре с яростью человека, который решает уравнение, потому что альтернатива – думать о том, чего не хочет.

– Зеркальные нейроны, – сказал он, не оборачиваясь. – Эмпатическая проекция. Твой мозг вошёл в состояние кратковременной когеренции рядом с активным источником и интерпретировал входящий сигнал через единственный доступный ему фреймворк – субъективный опыт. Ты не «чувствовала чужую боль». Ты наложила собственную модель эмпатии на нелокальную корреляцию квантовых состояний и…

– Ибрагим.

Он остановился.

– Резонанс не болит, – сказала Лина. – Физический резонанс – не болит. Корреляция – не болит. То, что я ощутила, – болело.

Тишина. Гудение приборов. За окном лаборатории – Женева-Высокая, девятый ярус, линия горизонта, горы, которые не притворялись.

Ибрагим повернулся к ней. Его лицо было лицом человека, который знает шестнадцать способов объяснить необъяснимое и не верит ни одному.

– Мы обсудим это, когда я обработаю данные, – произнёс он наконец. – Не раньше.

– Хорошо.

Виктор подошёл. Забрал нейроинтерфейс с металлического стола. Осмотрел – электрод за электродом, точным, неторопливым движением. Потом посмотрел на Лину – спокойно, без вопроса в глазах, но с чем-то другим: вниманием человека, который стоит на берегу и смотрит, как кто-то плывёт в сторону открытого моря.

– Оборудование в порядке, – сказал он. – Ничего не повреждено.

Он имел в виду интерфейс. Но Лина услышала вопрос, которого он не задал.

Мин убрала планшет. Прошла мимо изолятора, мимо Дэвида Кирби с его открытыми глазами и ровным дыханием. Остановилась на секунду. Поправила ему руку – правую, которая чуть сползла к краю кровати. Профессионально, без нежности. И пошла дальше.

Лина знала: Мин поправляла руки всем спящим. Каждому. Каждый раз. Одним и тем же жестом. Она никогда не спрашивала почему. Знала и без вопроса: где-то далеко, в Пусане, в хосписе поменьше Альпийского, лежал девятнадцатилетний юноша, который заснул на лекции по молекулярной биологии, не дослушав предложения. И у него, наверное, тоже сползала рука.

Лина вышла из изолятора. Сняла лабораторный халат. Подошла к окну. Горы стояли на месте – ледяные, безразличные, настоящие. Под ними – Женева-Высокая, ярусы, терморегуляция, двенадцать тысяч жителей, и среди них – шестьсот, которые больше не были жителями в привычном смысле, но чьи тела по-прежнему занимали комнаты, потребляли ресурсы, требовали ухода.

Оранжевая равнина стояла перед глазами, как остаточное изображение после взгляда на солнце. Лиловое небо. Три звезды. Песня без слов. И та боль – чужая, нечеловеческая, необъятная – ныла в грудине, как тупая игла, и Лина не знала, её ли это боль или она просто забыла вернуть чужую.

– Там не только красиво, – сказала она. Тихо. Никому. Окну. Горам. – Там и больно тоже.

Горы не ответили.

Но что-то в глубине её – за грудиной, за черепной коробкой, за пределами того, что нейроинтерфейс третьего поколения мог зарегистрировать, – что-то отозвалось.

Глава 2. Спящий

Данные не сходились. Точнее – сходились слишком хорошо, и это было хуже.

Лина сидела перед терминалом уже четвёртый час, разворачивая массивы записей с утреннего контакта слой за слоем. Остальные ушли обедать – все, кроме Ибрагима, который обедал за терминалом, как обедал каждый день: пресный протеиновый батончик, который он разламывал на четыре равные части и съедал с интервалом в двадцать минут, не отрывая глаз от экрана. Его метод. Его ритуал. Лина подозревала, что если бы батончик нельзя было разломить на четыре, Ибрагим бы нашёл другой.

На экране перед ней – двадцать три секунды, растянутые в бесконечность. Её нейронные паттерны: альфа-ритм, плавный, нормальный – затем разрыв, как трещина в стекле, и ступень вниз, в тета-диапазон, к четырём герцам. Совпадение с паттерном Дэвида Кирби – восемьдесят один процент. Но Кирби лежал в аномалии неделю. Его мозг перестроился, нашёл устойчивое состояние, встроился в ритм, который пульсировал по всей планете. Лина же вошла и вышла за двадцать три секунды, и тем не менее – корреляция была такой, словно они слушали одну и ту же станцию.

Совпадение с Кирби было понятным. Проксимальный резонанс – два мозга в полутора метрах друг от друга, один из которых активно транслирует когерентный сигнал. Индукция. Физика. Ибрагим бы одобрил.

Но под паттерном Кирби был второй слой. Глубже. Медленнее. Не четыре герца – ноль целых семь десятых. Почти за пределами разрешения интерфейса. И этот слой не принадлежал Кирби. Его не было ни в одной записи аномалии Танаки за все три года наблюдений. Что-то новое. Или – что-то старое, настолько старое, что прежние приборы не могли его уловить, а третья версия интерфейса с повышенной чувствительностью – смогла.