Реликтовая связь

– Задержитесь.

Ибрагим у двери бросил на неё взгляд. Лина чуть качнула головой – иди. Он ушёл. Дверь закрылась. Зал опустел.

Ваал не сел. Стоял, глядя в окно, заложив руки за спину – жест, который на ком-нибудь другом выглядел бы позой, но на нём смотрелся как привычное положение тела, выработанное десятилетиями.

– Я читал ваш отчёт, – сказал он. – Вчерашний инцидент в изоляторе. Двадцать три секунды контакта, восемьдесят один процент корреляции с пациентом, потеря ориентации. – Пауза. Короткая, точная, как разрез. – Вы первый исследователь «Периметра», который вошёл в когерентное состояние спонтанно, без внешнего триггера, за пределами эхо-камеры. Вам это известно?

– Пациент был триггером.

– Пациент был в полутора метрах, за экраном из метаматериала. Экран рассчитан на подавление резонанса в радиусе до пятидесяти сантиметров. Вы были за пределами его эффективности, – он повернулся к ней, – но вы и сами это знаете.

Лина молчала. Он был прав. Она знала. Экран не мог быть причиной – расстояние было слишком велико. Её мозг вошёл в когеренцию сам, используя пациента как камертон, но не нуждаясь в нём как в источнике. Молния, которая нашла свою грозовую тучу, – но для молнии нужно напряжение, и это напряжение было внутри неё.

– Я хочу показать вам кое-что, – сказал Ваал. – Не для протокола.

Он подошёл к голографическому проектору и ввёл код – длинный, двенадцатизначный, пальцами, а не через линзу. Лина заметила: он намеренно не использовал линзу. Всё, что проходило через линзу, регистрировалось координатором. Ваал вводил код вручную, в зале совещаний, где системы записи были отключены – она видела тёмные индикаторы на стенах. Разговор, которого не будет в логах.

Над столом развернулась модель – не изображение, а массив данных, структурированный как трёхмерный график. Горизонтальная ось – время, с 2141 года по 2158-й, с пунктирной проекцией до 2170-го. Вертикальная – число «спящих», в тысячах. Кривая начиналась у отметки «0» в 2141-м и ползла вверх, сначала медленно – плоская, почти линейная, – потом быстрее, потом ещё быстрее, загибаясь вверх с бесстыдной неизбежностью экспоненты.

– Официальная статистика «Периметра», – сказал Ваал. – Данные, которые мы публикуем для Климатических Альянсов и ООН.

Он коснулся проекции, и кривая удвоилась – рядом с первой появилась вторая, красная, круче и быстрее.

– Реальная статистика. С учётом неучтённых случаев в Экваториальном Поясе – там регистрация неполная, координаторы перегружены, многие спящие просто остаются дома и их находят через недели, месяцы. Реальная цифра сейчас – не двести семнадцать тысяч. Ближе к двумстам пятидесяти.

Лина смотрела на красную кривую. Та не ползла – летела, и расстояние между ней и синей «официальной» увеличивалось с каждым годом, как трещина в плотине.

– Моя модель, – продолжал Ваал, – основана на допущении, что темп роста сохранится. Он ускоряется – по причинам, которые мы не вполне понимаем, – но если экстраполировать даже текущий темп. – Он провёл пальцем по оси времени. Кривая достигла отметки «2158». – Через одиннадцать лет – каждый десятый. Восемьсот миллионов человек. – Палец скользнул дальше. «2170». – Через двадцать три – каждый второй. Четыре миллиарда. Задолго до этого – конец цивилизации в том виде, в каком мы её знаем.

Слова были произнесены без интонации – как показания датчика, как строка в отчёте. Ваал не драматизировал. Он сообщал. И именно от этой сухости у Лины сжалось что-то в животе, потому что человек, стоящий перед ней, говорил о конце мира тоном, которым метеоролог зачитывает прогноз.

– У нас нет тридцати лет, доктор Чэнь, – сказал Ваал. – У нас, может быть, нет десяти.

Он коснулся проектора снова. Третья кривая – зелёная – наложилась на первые две. Не число спящих, а что-то другое: набор параметров, перекрёстных, связанных, падающих по мере того, как красная кривая росла.

– Это не моя модель, – сказал Ваал. – Это модель вашего коллеги Хасана. Он прислал её мне четыре месяца назад, с пометкой «не для публикации». Я уважил его просьбу, но не его робость.

Лина узнала руку Ибрагима: строгая структура, скупые подписи к осям, ни одного лишнего параметра. Зелёная кривая описывала не людей, а системы: орбитальные фермы, термоядерные реакторы, климатические установки, транспортные сети, водоснабжение. Каждая линия – отдельная, но все они шли вниз с того момента, когда красная переваливала через определённый порог.

– Ваш коллега посчитал то, что я не хотел считать, – произнёс Ваал. – При текущем темпе через пятнадцать лет начнутся каскадные отказы систем жизнеобеспечения. ИИ-координаторы компенсируют – частично. Но орбитальные фермы требуют человеческого обслуживания. Не потому что координаторы не умеют – они умеют. Но оборудование ломается физически, и для ремонта нужны руки. Человеческие руки. Термоядерные реакторы – тот же принцип. Климатические станции. Логистика метаматериалов. – Он помолчал. – Через двадцать лет – не «каждый второй спит». Через двадцать лет – некому кормить тех, кто ещё не спит.

Лина стояла перед тремя кривыми – синей, красной, зелёной – и думала о том, что графики, в отличие от людей, не умеют лгать. Их можно неправильно построить, неправильно интерпретировать, заложить неверные допущения. Но если допущения верны, график – приговор.

– Почему вы показываете это мне? – спросила она.

Ваал выключил проектор. Кривые исчезли. Зал совещаний стал обычным залом – полированный стол, кресла, окно с горами.

– Потому что вчера вы вошли в когерентное состояние без внешнего триггера. – Он сел наконец, и это простое действие – Ваал, сидящий – изменило геометрию разговора. Он перестал быть фигурой у окна и стал человеком за столом, напротив другого человека. – Потому что за три года работы «Периметра» ни один из наших исследователей не смог повторить это. Ни один. Мы пробовали – экранированные эхо-камеры, калиброванные нейроинтерфейсы, добровольцы-медитативисты. Результаты – нуль. Вы – первая.

– Мне просто повезло с параметрами мозга.

– Возможно. Или, – он чуть наклонил голову, – у вас есть мотивация, которой нет у остальных. Мотивация, не описанная в вашем личном деле, но достаточно очевидная для любого, кто знает вашу историю.

Тишина. Не та – обыкновенная.

– Мой муж, – сказала Лина. Ровно. Без вопросительной интонации. Констатация.

– Алекс Чэнь. Философ сознания. Автор «Иллюзии бессмертия». Один из первых подтверждённых случаев аномалии Танаки – март 2144-го. Пациент двенадцать тысяч четыреста шестьдесят один в реестре «Периметра».

Число. Она знала его, конечно, – видела в документах, в базах данных, на экранах мониторов. Но из уст Ваала оно прозвучало иначе: как учётный номер на складе, как инвентарная бирка на предмете, который когда-то был человеком. Ваал не хотел задеть – он просто жил в мире, где каждый спящий был числом в экспоненте, а экспонента – угрозой виду. У него не было роскоши видеть в числах лица.

– Я не использую личные обстоятельства сотрудников как инструмент давления, – сказал Ваал. – Но я не притворяюсь, что не вижу их. Ваш контакт со связью – ценен. Ваша мотивация – причина, по которой контакт возможен. И она же – причина, по которой я не могу вам доверять полностью. – Он посмотрел на неё прямо, без увёрток. – Вы учёный, доктор Чэнь. Но вы также вдова. И я не знаю, какая из этих ролей определяет ваши решения.

– Я тоже не знаю, – сказала Лина. И удивилась собственной честности. Ваал, видимо, не удивился – кивнул, коротко, как кивают ответу, который ожидали и который предпочли бы не получать.

– Хорошо. Тогда – давайте будем работать с тем, что есть.

Он встал. Подошёл к окну. Горы за стеклом стояли неподвижно, как стояли тысячу лет назад, когда Женевы ещё не было – ни старой, ни высокой, ни затопленной. Ваал смотрел на них, и Лина подумала, что он видит не горы – видит время, геологическое, безразличное, в котором человечество было вспышкой длиной в мгновение.

– Мы рассматриваем несколько опций, – произнёс он, не оборачиваясь. – Экранирование – текущая стратегия. Эффективна локально, неприменима глобально: не хватает метаматериалов, не хватает энергии, не хватает времени. Мы экранируем крупнейшие эхо-камеры, но мелкие – сотни, тысячи – вне контроля. Аномалия растёт быстрее, чем мы строим экраны.

Он повернулся.

– Есть другая опция. Сдерживание. Не локальное – глобальное.

– Какого рода?

– Технологического. – Ваал не уточнил. Его лицо не изменилось – то же выражение человека, который давно перестал отделять будничное от чудовищного, потому что в его мире они стали одним и тем же. – Подробности – не для этого разговора. Но вам следует знать, что опция существует и что она – реальна.

Лина почувствовала, как что-то в её позвоночнике сжалось. Не страх – предчувствие страха, как запах дыма за мгновение до того, как увидишь огонь.

– Глобальное сдерживание, – повторила она. – Вы говорите об оружии.

– Я говорю об инструменте, доктор Чэнь. Оружие – это вопрос намерения. Хирургический скальпель – оружие, если им режут горло. Инструмент, если им удаляют опухоль.

– И что в данном случае – горло, а что – опухоль?

Ваал посмотрел на неё. Долго, внимательно, с тем выражением, которое она начинала узнавать: оценка, калибровка, расчёт. Не холодный – просто точный, как всё, что он делал.

– Аномалия Танаки – не болезнь, – сказал он. – Я знаю. Вы знаете. Мы оба знаем, что то, с чем мы имеем дело, – не вирус и не поломка мозга. Но терминология не меняет арифметики: двести пятьдесят тысяч сегодня, восемьсот миллионов через одиннадцать лет, четыре миллиарда через двадцать три. Каскадные отказы через пятнадцать. Если то, что мы наблюдаем, – приглашение, то это приглашение на похороны нашего вида. Красивые похороны, возможно. Но похороны.

Он подошёл к столу. Его рука легла на поверхность – большая, с аккуратно стриженными ногтями, с обручальным кольцом, которое Лина заметила только сейчас. Широкое, потёртое, старого золота. Он был женат. Или был женат. Она не знала, и в личном деле директора Консорциума таких подробностей не было.

– Мы уже пробовали локальное решение, – сказал Ваал. – Извлечение. Прибор, способный прервать когерентное состояние и вернуть сознание в тело.

Лина застыла. Она знала о попытках – в самых общих чертах, из оговорок Ибрагима, из обрывков разговоров в столовой «Периметра», из классифицированных заголовков файлов, которые ей не хватало допуска открыть. Но услышать это от Ваала – прямо, без эвфемизмов – было другое.

– Результаты… неоднозначные, – сказал он. И в этом слове – «неоднозначные» – было больше, чем он произнёс. Оно было произнесено чуть медленнее остальных, с микроскопической паузой перед ним, и Лина поняла: за «неоднозначными» стоит конкретная история, конкретные тела, конкретные глаза, которые открылись – или не открылись – после процедуры.

– Сколько попыток? – спросила она.

– Семь.

– Сколько успешных?

Ваал помолчал. Не ради драматизма – ради точности: он выбирал формулировку, которая не содержала бы лжи, но и не выдавала бы всей правды.

– Определение «успеха» – дискуссионно, – сказал он. – Два субъекта вернулись к функциональному состоянию. Три – в вегетативном. Два – без эффекта. Если считать «успехом» возвращение сознания – два из семи. Если считать «успехом» возвращение человека – вопрос остаётся открытым.

Возвращение человека. Лина услышала разницу. Сознание – это данные, паттерн, функция. Человек – это всё остальное: память о том, кем ты был, способность узнать себя в зеркале, привычка класть ключи в один и тот же карман. Можно вернуть сознание и потерять человека. Ваал знал это не теоретически.

– Вы встретитесь с одним из результатов, – сказал он. – В ближайшее время. Я попрошу вас провести независимую оценку. Нейрофизиологический профиль, когнитивные тесты – стандартный набор. Плюс одна вещь, которую не может дать ни один другой исследователь «Периметра»: ваше собственное восприятие. Вы были в контакте со связью. Вы знаете, как она ощущается. Я хочу, чтобы вы посмотрели на этого человека и сказали мне, что вы видите.

– Кто этот человек?

Ваал не ответил сразу. Он смотрел на горы, на свои руки, на обручальное кольцо – последовательность, которая выглядела случайной, но не была. Потом:

– Моя дочь.

Он сказал это тем же тоном, что и «четыре миллиарда через двадцать три», и именно поэтому Лина поняла, что стоит за этими двумя словами. Человек, который произносит «моя дочь» как число в экспоненте, – человек, который заставил себя видеть в собственном ребёнке статистику, потому что если позволить себе видеть дочь – стена, которую он строил три года, рухнет, и под ней не будет ничего, кроме руин.

– Ева Ваал, – сказала Лина. Она слышала имя. Все в «Периметре» слышали – шёпотом, в курилках, в оговорках, как слышат имя призрака, который живёт этажом выше. Дочь директора. Первая спящая, которую вернули.

– Ева Ваал, – подтвердил он. – Двадцать восемь лет. Провела в аномалии четырнадцать месяцев. Извлечена. Жива. Функциональна. – Пауза. Та самая – перед последним словом, которую Лина узнала бы в любом контексте, потому что Алекс делал точно так же. – Изменена.

Он подошёл к двери. Остановился.

– Послезавтра – трансляция с Титана. Зонд войдёт в контакт с объектом. Я хочу, чтобы вы были здесь, с полным мониторингом. Нейроинтерфейс третьей версии, максимальная чувствительность. Если объект на Титане резонирует на ноль-семь герц – и если ваш мозг снова войдёт в когеренцию – я хочу это видеть. В реальном времени.

– Вы хотите использовать меня как приёмник.

Ваал обернулся. На его лице – впервые за весь разговор – промелькнуло что-то помимо расчёта. Не вина. Не сочувствие. Скорее – узнавание: он увидел в ней что-то знакомое и не был уверен, что это хорошо.

– Я хочу понять, что мы нашли, – сказал он. – И у вас есть инструмент, которого нет ни у кого: мозг, способный слышать то, что остальные не слышат. Я могу приказать – ваш контракт это позволяет. Но я прошу. Разница для меня важна, даже если результат одинаковый.

Лина думала три секунды. Потом:

– Я буду.

Ваал кивнул. Открыл дверь. И уже в коридоре, не оборачиваясь, произнёс:

– Доктор Чэнь. Когда встретитесь с Евой – не жалейте её. Она этого не любит. И не заслуживает.

Дверь закрылась. Зал совещаний опустел. Горы за окном стояли, как стояли всегда, – безразличные, холодные, настоящие.

Лина осталась одна с тишиной, которая после слов Ваала ощущалась иначе – тяжелее, плотнее, будто воздух в зале загустел от чисел, которых в нём больше не было, но которые оставили отпечаток, как тела оставляют отпечаток в кроватях хосписа: невидимый, но ощутимый.

Четыре миллиарда. Каскадные отказы. Оружие, которое он назвал инструментом. Дочь, которую он назвал результатом. И – просьба, которая была приказом, одетым в вежливость, как скальпель – в стерильную упаковку.

Она вышла в коридор. Шаги отдавались эхом – акустика бывшего суда, неумолимая и точная.

Ибрагим ждал внизу, у лифта, с планшетом под мышкой и выражением лица, которое на ком-нибудь менее сдержанном было бы нетерпением.

– Ну? – спросил он.

– Ноль семь, – ответила Лина. – Титан. Та же частота.

– Я слышал. И?

– И послезавтра зонд коснётся объекта. Ваал хочет, чтобы я была в зале с нейроинтерфейсом.

Ибрагим снял очки, протёр, надел. Дважды – значит, он не просто думал, а боролся с тем, что думал.

– Приёмник, – сказал он. Не вопрос.

– Да.

– Лина. – Он понизил голос. Лифт гудел где-то внизу, приближаясь. – То, что ты нашла вчера, – корреляция с Карпатами, – и то, что Ваал сейчас показал, – это одна и та же частота. Один и тот же сигнал. На расстоянии полутора миллиардов километров. Если это совпадение – я атеист в мечети. Если нет…

– Если нет – то мы нашли не объект. Мы нашли передатчик.

Лифт приехал. Двери раскрылись. Ибрагим зашёл, она – за ним. Двери закрылись.

– Или приёмник, – сказал Ибрагим. – В зависимости от того, в какую сторону идёт сигнал.

Лифт поехал вниз. За стеклянной стеной кабины – ярусы Женевы-Высокой, один за другим, как страницы книги, которую листают слишком быстро.

– Или маяк, – тихо сказала Лина.

Ибрагим не ответил. Его палец начал стучать по планшету – быстро, ритмично, как метроном, отсчитывающий время, которого у них, по словам Ваала, может быть, не было.

Глава 4. Кристалл

Зал командного центра «Периметра» был построен для войны, которая так и не случилась. Три яруса мониторов, полукруглый амфитеатр для операторов, потолок в шесть метров – достаточно высокий, чтобы вместить голографическую проекцию размером с комнату. В 2130-х здесь координировали климатические операции: переселение городов, перенаправление рек, борьбу с пожарами, которые охватывали целые континенты. Потом война с климатом утихла – не потому что человечество победило, а потому что обе стороны устали, – и зал перепрофилировали. Теперь здесь воевали с чем-то, что не считало себя врагом.

Четырнадцать ноль-ноль по женевскому времени. Лина сидела в третьем ряду амфитеатра, нейроинтерфейс третьей версии на голове, шестьдесят четыре электрода мягко прижаты к коже. Рядом – Мин с планшетом, за ней – Ибрагим с дублирующим монитором. Виктор – внизу, у стойки с оборудованием, проверял калибровку в последний раз. Его руки двигались по приборам с тем методичным спокойствием, которое Лина уже научилась распознавать: так Виктор выглядел, когда ситуация требовала от него абсолютной надёжности. Не напряжение – готовность. Разница, которую понимают только те, кто когда-нибудь стоял рядом с вещами, способными убить.

Ваал – в первом ряду, один, стул перед ним пуст. Экран на его линзе погашен: он смотрел вживую, без фильтров, без данных. Просто – смотрел. По бокам от него – люди, которых Лина узнала с брифинга: женщина в тёмно-синем (её имя так и не прозвучало), мужчина с номерным бейджем, четверо из полевых операций, шестеро учёных – астрофизики, планетологи, один геолог. Все молчали. Молчание было таким плотным, что Лина слышала гудение систем охлаждения голографического проектора – тонкое, почти за пределами слуха, как писк комара в пустой комнате.

– Связь с «Гюйгенс-IV» стабильна, – произнёс оператор внизу, в яме амфитеатра. – Задержка сигнала – семьдесят шесть минут. Зонд-разведчик «Нерей» в автономном режиме. Мы наблюдаем запись, сделанную час и шестнадцать минут назад.

Час и шестнадцать минут. То, что они увидят, уже произошло. Свет из прошлого – как свет далёких звёзд, который летит к нам миллионы лет и приносит образы того, чего, возможно, больше нет. Лина подумала об этом и подумала о том, что вся её профессия была, по сути, изучением света из прошлого – мозговых паттернов, записей, данных, которые к моменту анализа уже успевали стать историей.

– Запускаю трансляцию, – сказал оператор.

Голографический проектор развернул изображение – огромное, объёмное, заполнившее центр зала. Темнота. Абсолютная, не земная темнота – без звёзд, без отражений, без горизонта. Только луч прожектора зонда, упирающийся в мутную жидкость: метан, этан, следы азотных соединений – океан Кракена, подлёдный, вечный, минус ста восьмидесяти градусов. Луч выхватывал частицы взвеси, медленно кружившиеся в потоке, который создавал сам зонд, – как снежинки в свете фар на ночной дороге. Только эти снежинки были из замёрзших углеводородов, а дорога вела вниз, в глубину, где давление раздавило бы незащищённое тело в кашу за доли секунды.

Зонд опускался. Цифры глубины бежали в углу проекции: 3 200 метров, 3 400, 3 600. Камера фиксировала стены разлома – ледяного каньона, прорезавшего корку Титана, узкого наверху и расширяющегося с глубиной, как перевёрнутая воронка. Стены – гладкие, матовые, с полосами, похожими на годовые кольца дерева: слои льда, образовавшиеся за миллиарды лет, каждый – летопись эпохи, которую никто никогда не прочтёт.

3 800 метров. 3 900. Луч прожектора метнулся – автоматическая коррекция курса. Зонд обогнул выступ ледяной породы и вошёл в открытое пространство.

И тогда Лина увидела.

Кристалл заполнил проекцию целиком – не потому что проектор увеличил масштаб, а потому что кристалл был таким большим, что не помещался в поле зрения камеры. Луч прожектора скользнул по его поверхности и утонул: кристалл поглотил свет, пропустил через себя и вернул – но изменённым, преломлённым, раздробленным на спектры, которых не бывает в природе. Радужные блики, но неправильные: вместо привычного разложения – от красного к фиолетовому – цвета шли в обратном порядке, и между ними были полосы чего-то, чему не было названия. Не ультрафиолет, не инфракрасное – что-то за пределами спектра, что камера зонда всё же зарегистрировала, переведя в видимый диапазон как пульсирующее свечение цвета старого золота.

Полупрозрачный. Километр высотой – цифры телеметрии подтвердили: от основания до вершины – девятьсот восемьдесят метров. Почти километр кристаллической структуры, выросшей – или построенной, или ставшей – в подлёдном океане спутника Сатурна, при температуре минус сто восемьдесят и давлении, способном расплющить подводную лодку.

Но не это было страшным.

Страшным было то, что внутри.

Кристалл был полупрозрачен, и прожектор зонда, проникая сквозь поверхность, высвечивал внутреннюю структуру – слой за слоем, как рентген, обнажающий кости. Внутри были формы. Не случайные – организованные, повторяющиеся, с симметрией, которая кричала о намерении. Но формы были неправильными. Не неправильными в смысле дефекта – неправильными в смысле невозможности: углы, которые не складывались в евклидову геометрию, кривые, которые замыкались сами в себя, поверхности, у которых не было внутренней и внешней стороны. Отпечатки тел – но не тел, потому что тела подразумевают анатомию, а анатомия подразумевает биологию, а то, что застыло внутри кристалла, не было биологией ни в каком понимании, доступном человеческому разуму.

Застывшие волны. Фракталы, повторяющие себя на каждом масштабе – от микронов до метров. Нечто, похожее на раковины, если бы раковины росли в четырёх измерениях и были сплетены из света. Нечто, похожее на крылья, если бы крылья были мембранами между состояниями материи. Нечто, для чего не было слова ни в одном языке Земли, потому что языки строятся из опыта, а опыта такого рода у человечества не было.

Отпечатки существ, которых больше нет. Могила. Маяк. Памятник цивилизации, ушедшей четыре миллиарда двести миллионов лет назад – до того, как на Земле появились первые многоклеточные организмы, до того, как кислород наполнил атмосферу, до того, как жизнь решила, что ей нужны глаза, чтобы видеть мир, в котором она оказалась.

В зале никто не дышал.

Ваал сидел неподвижно. Его руки лежали на подлокотниках – спокойные, контролируемые. Но костяшки пальцев побелели.

– Боже мой, – сказал кто-то из учёных. Голос дрогнул. Шёпот, но в тишине зала он прозвучал как крик.

Зонд продолжал опускаться. Камера скользила вдоль поверхности кристалла, и каждый метр открывал новые формы, новые невозможности, новые отпечатки существ, которые жили, думали, строили – и ушли, оставив по себе этот монумент из застывшей когеренции, этот камертон размером с гору.

Данные телеметрии бежали по боковым экранам: температура поверхности объекта – минус сто семьдесят восемь (на два градуса теплее окружающего океана – объект генерировал собственное тепло, ничтожное, но измеримое). Электромагнитное излучение – подтверждено, частота 0,7 герца, амплитуда растёт по мере приближения. Масс-спектрометрия поверхности – ошибка, повтор, ошибка. Прибор не мог определить химический состав. Не потому что не хватало чувствительности – потому что состав не соответствовал периодической таблице. Элементы были знакомыми – кремний, углерод, кислород, следы металлов, – но их организация была иной. Не молекулы. Не кристаллическая решётка в обычном понимании. Что-то другое: структура, в которой атомы были связаны не химическими, а топологическими узлами – квантовыми корреляциями, вплетёнными в саму ткань материи.

– Зонд готов к контакту, – произнёс оператор. – Манипулятор выдвинут. Дистанция – четыре метра.

– Данные нейроинтерфейса? – Голос Ваала. Ровный, тихий. Он не повернулся.

Мин посмотрела на монитор. Посмотрела на Лину.

– Паттерны – в норме, – сказала она. – Пульс – восемьдесят два. Альфа-ритм стабильный. Без аномалий.

– Продолжаем, – сказал Ваал.

Лина смотрела на кристалл и чувствовала – пока ещё на уровне предчувствия, лёгкого покалывания в затылке, как перед грозой, – что нечто приближается. Не зонд к кристаллу. Нечто – к ней. Частота 0,7 герца пульсировала в колонках телеметрии, и Лина поняла, что слышит её не ушами, а чем-то другим – тем самым органом, которым три дня назад увидела оранжевую равнину. Он был разбужен. Он ждал.