Реликтовая связь

Лина прочитала дважды. «Добровольное, но настоятельно рекомендованное» – формулировка, которая сама себя опровергала.

– Третье за год, – сказал Виктор. – Первое пришло в январе. Я отклонил. Стандартная форма отказа, подпись, дата. Второе – в мае. Формулировка другая: «критически важно для безопасности человечества». Отклонил. После второго Ваал позвонил лично.

– Что сказал?

– «Подумай о человечестве, Виктор. Твой мозг – может быть, единственный ключ к пониманию того, как когеренция формирует узлы. Если мы поймём, почему у тебя не формируются – мы поймём, как остановить их у всех. Это может спасти миллионы.» Примерно так. Может, другими словами. Суть – та.

– И что ты ответил?

Виктор чуть наклонил голову – тот же жест, что днём, когда решал, переступать ли порог.

– Что моя голова – не для человечества. Моя голова – для меня.

Он сказал это без вызова, без позы – сухо, как зачитывают пункт контракта. Но под сухостью Лина услышала что-то ещё, низкий тон, который не вписывался в его обычный регистр – упрямство, замешанное на страхе, как цемент на воде.

– И теперь – третье, – сказала она.

– Третье. От Мбеки лично. Не от канцелярии – от неё. Она, видимо, решила, что личное обращение подействует лучше. – Он кивнул на экран. – «Критически важно.» «Минимальный риск.» Мне сорок лет, Лина. Я знаю, что значит «минимальный риск» в устах людей, которым нужен результат.

– Ты боишься процедуры?

Виктор не ответил сразу. Он смотрел на свои руки – большие, мозолистые, привыкшие к инструменту, привыкшие чинить и собирать. Руки, которые утром перебирали оптоволокно с хирургической точностью, а восемь лет назад перекладывали бессознательных стариков на кровати в квартирах степного города.

– Нет, – сказал он наконец. – Не процедуры.

Пауза. За окном – далёкий гул дрона-грузовоза, ночная доставка, рутина, фон.

– Я боюсь того, что найдут. Или не найдут.

Лина ждала. Виктор не из тех, кого подталкивают вопросами – он договаривал сам, в своём темпе, когда был готов.

– Понимаешь, – начал он, и его голос снова изменил регистр, как вчера, – они говорят: мутация TUBA4A. Один ген. Один белок. Альфа-тубулин, который колеблется не так, как нужно. Камертон на 439 герц вместо 440. Маленькая разница. Почти ничего. Но этого «почти ничего» хватает, чтобы я не слышал то, что слышат все. Не видел. Не чувствовал. Восемь миллиардов человек живут в мире, где существует… это. Связь, хор, оркестр – как ни назови. А я – за стеклом. Смотрю. Не слышу.