Реликтовая связь

Она продолжила читать. Хронология дальше становилась менее точной – не по минутам, а по часам, потом по дням. Система рассыпалась. Не инфраструктурно – Казахстан был хорошо автоматизирован, координаторы справлялись, – а человечески. Люди не понимали, что происходит. Власти не могли объяснить, потому что сами не знали, а «Периметр» молчал, потому что объяснение означало раскрытие, а раскрытие в тот момент, по оценке Ваала (тогда – заместителя директора), «привело бы к панике, несопоставимой с масштабом инцидента».

Масштаб инцидента. Лина дочитала до итоговой цифры: четыре тысячи шестьсот двенадцать человек. Из них – около восьмисот в самой Караганде, остальные – в городах и посёлках в радиусе двухсот километров. Четыре тысячи шестьсот двенадцать человек, которые в 08:47 14 марта 2139 года одновременно перестали быть. Не умерли – перестали быть здесь. Их тела продолжали дышать, их сердца – биться, их ногти и волосы – расти. Но то, что делало их ими – сознание, личность, «я», – ушло. Присоединилось к хору, который они не выбирали и о существовании которого большинство из них никогда не слышало.

Официальная версия: «Техногенная авария на законсервированном промышленном объекте. Утечка нейротоксичного вещества. Пострадавшие эвакуированы в специализированные учреждения. Угрозы для населения нет.» Версия продержалась, потому что мир в 2139 году ещё не привык к слову «аномалия». Аномалия Танаки будет описана через два года. Термин «спящие» появится через три. Пока что это были просто люди, которые не проснулись, и мир – занятый постклиматическим восстановлением, орбитальными фермами, Перераспределением беженцев – отвернулся, как отворачивается от вещей, для которых у него нет ни слов, ни сил.

Лина закрыла серую папку. Руки – ровные. Пульс – семьдесят шесть. Она контролировала, потому что умела, и потому что контроль был единственным, что она могла противопоставить числу 4612, которое теперь стояло перед глазами, как стоят вещи, которые невозможно не видеть.

Она взяла вторую серую папку: «Группа ликвидации. Отчёты участников.»

Шесть отчётов. Стандартная форма – имя, звание, задача, наблюдения. Пятый отчёт – Орлов В.Д., инженер-лейтенант, специализация: электромагнитные системы. Задача: установка и калибровка портативных экранов в жилых районах Караганды. Наблюдения: «Прибыл в зону 14.03, 16:30. Начал обход квартала 7-Б (жилой сектор, 340 квартир). Состояние пострадавших: кататония, пульс стабилен, дыхание стабильно, реакции на стимулы отсутствуют. Установлено четыре экрана, калибровка завершена 15.03, 02:15. Новых случаев после установки экранов не зафиксировано.»

Сухо. Точно. Как и всё, что делал Виктор. Но Лина заметила – не глазами нейрофизиолога, а чем-то другим, тем, что три года сидело рядом с этим человеком и научилось читать его молчание, – она заметила, что отчёт был коротким. Короче остальных пяти. Каждый из других участников написал по две-три страницы. Виктор уложился в одну. И в этой одной странице не было ни одного прилагательного.

Третья серая папка: «Медицинские протоколы. Обследование группы ликвидации.»

Орлов В.Д. Обследование 1 – 18.03.2139. Результат: нейронные паттерны в норме, когерентные структуры не обнаружены. Обследование 2 – 04.04.2139. Результат: аналогичный. Обследование 3 – 22.05.2139. Генетический анализ: обнаружена мутация гена TUBA4A, кодирующего альфа-тубулин. Примечание: «Микротрубочки пациента обнаруживают колебательную аномалию: резонансная частота – 439 Гц (стандартная – 440 Гц). Гипотеза: несовпадение частоты препятствует формированию топологических узлов когеренции. Пациент невосприимчив к внешнему когерентному воздействию. Рекомендация: дальнейшее изучение.»

Пациент. Так его назвали. Не «сотрудник», не «участник», не «человек». Пациент. Объект изучения. Материал.

Лина закрыла папку. Посидела минуту в тишине подвала, где гудели лампы и пахло пылью и временем, которое здесь не двигалось, а хранилось, как вещественное доказательство.

Потом поднялась наверх.

Виктор был в лаборатории – один, как часто бывал по вечерам, когда Ибрагим уходил к детям, а Мин – в библиотеку. Он сидел за своим столом в углу и собирал калибровочный модуль для нового нейроинтерфейса – четвёртая версия, повышенная чувствительность, проект, который он вёл последние два месяца с педантичностью человека, совершенствующего инструмент, которым сам никогда не воспользуется. Его руки – широкие, мозолистые, руки человека, привыкшего к тяжёлому инструменту, – двигались среди микросхем и оптических волокон с той бережностью, которую Лина за три года так и не перестала находить неожиданной.

– Я прочитала архив, – сказала Лина.

Виктор не поднял головы. Его пальцы – правый большой и указательный – продолжали фиксировать оптоволоконную жилу в пазу коннектора. Движение было точным и не допускало паузы: клей полимеризовался за четыре секунды.

– Караганда, – уточнила Лина, хотя уточнение было излишним.

Виктор закончил фиксацию. Положил модуль на стол. Посмотрел на свои руки – секунду, словно проверяя, что они принадлежат ему, – и только потом поднял глаза.

– Хорошо, – сказал он.

Не «что именно» и не «зачем». Хорошо. Констатация, за которой стояло что-то – не готовность, скорее усталая неизбежность, как у человека, который знал, что этот разговор однажды случится, и устал ждать.

Лина села на стул напротив. Между ними – стол с разобранным интерфейсом, паяльная станция, три стакана (два пустых, один – с остывшим чаем, мятным, Виктор всегда пил мятный). Расстояние – полтора метра. Достаточно для разговора. Достаточно для молчания.

– В твоём отчёте нет деталей, – сказала она.

– Отчёт написан по форме.

– По форме – да. Но в остальных отчётах есть вещи, которых форма не требует. Подробности. Наблюдения. Капитан Шевченко описал, как нашёл автобус – полный, восемнадцать пассажиров, водитель, все – в аномалии, автобус стоит на обочине с включённым двигателем. Лейтенант Ан – как искали детей в школе, проверяли класс за классом. Ты – ничего.

Виктор посмотрел на неё. Его лицо – крупное, с тяжёлой нижней челюстью, с глазами, которые были серыми при дневном свете и становились почти чёрными при лабораторном, – было спокойным. Не потому что он ничего не чувствовал. Потому что чувства, которые он испытывал, находились в том диапазоне частот, который его лицо не умело транслировать, – как камертон на 439, который резонирует, но не с тем, с чем ожидаешь.

– Я писал то, что было нужно, – сказал он.

– А то, что не было нужно?

Пауза. Виктор взял стакан с чаем, посмотрел на поверхность – остывший, с плёнкой, – и поставил обратно.

– Мы прилетели в четыре тридцать, – начал он, и его голос изменился: не стал громче или тише, но сменил регистр, как если бы он переключился с языка, на котором говорил каждый день, на язык, которым пользовался редко и неохотно. – Транспортный борт из Алматы. Шесть человек, плюс двадцать тонн оборудования – экраны, генераторы, кабели, всё, что нужно для полевого экранирования. Нас встретил местный координатор – ИИ, не человек. Людей на базе не было. Не потому что эвакуировали – потому что все, кто был на базе утром, уже лежали.

Он замолчал. Не пауза – остановка, как перед порогом, который можно переступить, а можно развернуться.

– В городе было тихо, – продолжил Виктор. – Не так, как бывает ночью или рано утром. По-другому. Машины стояли на улицах – некоторые с открытыми дверьми. Координатор перенаправил всё движение, но те, что уже ехали в момент… В момент, когда это произошло, – они просто остановились. Кто на перекрёстке, кто посреди полосы. Один – в витрине магазина: водитель потерял сознание на скорости тридцать, машина проехала ещё метров двадцать и вошла в стекло. Подушки сработали. Он жив. Всё ещё лежит – где-то.

Виктор говорил ровно, без интонационных подъёмов, без акцентов – как зачитывал отчёт, которого не написал восемь лет назад. Лина не перебивала.

– Нас разделили на тройки. Я пошёл с Шевченко и Ан. Квартал семь-Б – типовая застройка, пятиэтажки, довоенные ещё, но восстановленные после Перераспределения. Триста сорок квартир. Нам дали карту – красные точки, каждая – сработавший медицинский датчик. Датчики были не у всех – у процентов сорока, может, пятидесяти. Остальных нужно было искать руками.

Он снова остановился. На этот раз – потому что его взгляд ушёл в сторону, к окну лаборатории, за которым была темнота, и фонари, и Женева-Высокая, спящая – в нормальном, человеческом смысле слова.

– Мы входили в квартиры. Двери – открытые, большинство. Кто-то не успел закрыть, кто-то – только вернулся. В одной – семья за столом. Завтрак: каша, чай, тосты. Мать, отец, дочь лет двенадцати. Все трое – в креслах, откинувшись, глаза закрыты. Пульс стабильный. Каша остывала. Я потрогал чайник – тёплый ещё. Они сели завтракать и не дошли до первого глотка.

– В другой – старик. Один. Стоял у плиты, когда упал. Молоко убежало и залило конфорку. Координатор отключил газ дистанционно, но запах – горелое молоко – стоял по всей лестничной клетке. Я переложил его на кровать. Он был лёгкий, как ребёнок. Кости – тонкие, под кожей. Я подумал, что ему лет восемьдесят, а потом посмотрел документы – шестьдесят три. Степь старит. Или он болел. Неважно.

Виктор поднял руку – привычка, которую Лина видела раньше: он делал так, когда хотел остановить собственные слова, как останавливают отвёртку перед тем, как перетянуть шуруп. Рука поднялась, повисла и опустилась обратно на стол.

– На четвёртом этаже – квартира, дверь открыта. Семья: мать, отец, бабушка, двое детей. Все лежали – кто на полу, кто на диване. Ровно. Лина, они лежали ровно. Как по линейке. Как будто кто-то их уложил – аккуратно, бережно, головой на запад, руки вдоль тела. Никто их не укладывал – я проверил записи координатора. Они упали – и легли ровно. Все в одном направлении. И улыбались. Не все – но четверо из пяти. Бабушка не улыбалась. У неё было лицо человека, который задремал в кресле и видит сон, не плохой и не хороший, просто сон.

Он сглотнул. Лина заметила, как двинулся кадык – резко, один раз.

– И кроме них – мальчик. Лет семь, может, восемь. Сидел на кухне. На табуретке, ноги не доставали до пола. Перед ним – тарелка с кашей, ложка. Он ел. Не плакал. Не звал. Просто сидел и ел кашу. Методично – зачёрпывал, подносил ко рту, жевал, глотал, зачёрпывал снова. Как автомат. Я вошёл и остановился, потому что не ожидал увидеть кого-то, кто… Кто функционировал. Все остальные – лежали. А он – ел кашу.

Виктор посмотрел на Лину. Впервые за весь рассказ – прямо, не мимо, не в сторону.

– Я подошёл. Присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Спросил: ты в порядке? Он посмотрел на меня и сказал: «Они ушли». Спокойно. Как о факте. Я сказал: «Куда?» – дурацкий вопрос, но что ещё скажешь семилетнему. Он пожал плечами. «Не знаю. Я не могу». Я спросил: «Не можешь – что?» Он посмотрел на меня – долго, секунд пять, может, шесть. И сказал: «Я сломанный».

Тишина в лаборатории. Гул приборов. За окном – далёкий стрёкот дрона.

– Мне тогда было двадцать два, – сказал Виктор. – Я не знал, что такое TUBA4A. Не знал, что такое когеренция. Не знал, что «сломанный» – это не метафора, а диагноз. Я просто сидел на корточках в чужой кухне, рядом с мальчиком, который ел кашу, пока его семья лежала в комнате и улыбалась потолку. И я чувствовал… Нет. Не чувствовал. Не слышал. Ничего. Я был в эпицентре того, что положило четыре с половиной тысячи человек, и ничего не почувствовал. Как будто стоишь посреди концерта и не слышишь музыки. Все вокруг – слышат. Падают от неё. А ты – нет.

Он помолчал. Потом добавил – тихо, почти для себя:

– Тогда я ещё не знал, что я – тоже. Сломанный. Что мы с этим мальчиком – одного сорта. Камертоны, негодные для оркестра.

Лина сидела неподвижно. Она могла бы сказать многое – про мутацию, про то, что «сломанный» – неточное слово, про то, что его иммунитет спасал жизни каждый день, – но всё это было бы ответом на вопрос, который Виктор не задавал. Он не жаловался и не искал утешения. Он рассказывал. Впервые за восемь лет.

– Что стало с мальчиком? – спросила она.

Виктор пожал плечами. Движение – медленное, тяжёлое, как будто плечи несли больше, чем видно.

– Не знаю. Координатор забрал данные, идентифицировал: Арман Сулейменов, семь лет, из семьи Сулейменовых – мать, отец, бабушка, сестра, брат. Все пятеро – в аномалии. Арман – нет. Его передали временной опеке. Дальше – не отследил.

Он не добавил: «Не пытался». И не добавил: «Пытался, но не нашёл». Он сказал «не отследил» – нейтрально, без окраски, – и Лина поняла, что за этим словом стоит одно из двух, и оба варианта – болезненны, и спрашивать о том, какой именно, – не её дело.

– Тебя обследовали после? – спросила она.

– Шесть раз.

– Шесть?

– Три – в рамках стандартного протокола. Четвёртое – по запросу генетического отдела, когда обнаружили мутацию. Пятое и шестое – повторные, потому что не верили результатам. Мутация TUBA4A. Микротрубочки – на герц ниже стандарта. Узлы не формируются. Мозг структурно нормален, функционально – выключен из оркестра. Они объяснили это медленно, как объясняют диагноз: «Вы невосприимчивы к когерентному воздействию, лейтенант. Это означает, что вы защищены от аномалии.» Сказали – повезло.

Пауза. Виктор взял стакан с чаем, на этот раз – поднёс ко рту, сделал глоток. Поморщился – остывший мятный чай имел привкус лекарства.

– Я подумал: мальчику – тоже.

Он не уточнил, в каком смысле «повезло». Лина не спросила. Потому что смыслов было два – противоположных, взаимоисключающих, – и оба были правдой, и выбрать один означало потерять второй, а потерять – значило солгать.

Позже, когда Виктор ушёл – молча, кивнув, забрав стакан и вымыв его в раковине лабораторного блока, потому что Виктор всегда мыл за собой посуду, немедленно, без напоминаний, с основательностью человека, для которого порядок – единственная форма контроля над миром, – Лина вернулась к архиву.

Третья серая папка: «Аналитическая записка. Механизм инцидента. Для служебного пользования.»

Автор – имя вычеркнуто, заменено кодом: Ψ-7. Дата: июль 2139 года, четыре месяца после инцидента. Лина читала, и текст выстраивался перед ней, как архитектурный чертёж катастрофы – линия за линией, слой за слоем.

Эхо-камера «Долинская-7» содержала кристаллические формации общей массой около четырёхсот тонн. Структура кристаллов – аналогичная тем, что обнаружены позднее в Карпатах, на Суматре, в Марианской впадине, на дне озера Байкал: минеральные образования, в которых атомная решётка организована не химическими, а топологическими связями. Квантовая когеренция, устойчивая при макроскопических масштабах. Реликт – ровесник Земли, сформировавшийся в эпоху, когда планета остывала и её вещество ещё помнило состояние, в котором всё было связано.

Направленный взрыв разрушил кристаллы. Физически – успешно: камера обрушилась, формации раздроблены. Но разрушение кристаллов не уничтожило когеренцию. Оно высвободило её. Четыреста тонн материи, хранившей в себе четыре миллиарда лет когерентных связей, одномоментно выплеснули накопленный резонанс – волной, которая распространялась не через воздух и не через землю, а через тот слой реальности, который пока не имел общепринятого названия и который Ψ-7 называл «субстратом связи». Волна не передавала информацию. Она создавала общее состояние – как камертон, ударивший по струне, не передаёт звук, а заставляет струну вибрировать с собственной частотой. Каждый мозг в радиусе двухсот километров, способный к формированию когерентных узлов, – резонировал. Одновременно. Необратимо.

«Аналогия, – писал Ψ-7, – Представьте плотину, за которой – озеро. Плотина – стенки кристалла, озеро – когеренция. Взорвать плотину – значит спустить озеро в долину. Всё, что внизу, – затоплено. Масштаб разрушения пропорционален объёму воды. В случае „Долинской-7" объём был эквивалентен четырёмстам тоннам кристаллизованной когеренции, а „долиной" – всё живое в радиусе поражения.»

Далее: «Попытки повторного экранирования после инцидента показали, что осколки кристаллов сохраняют когерентные свойства вплоть до размера 0,3 мм. Полная дезактивация – невозможна: потребовалось бы собрать и изолировать каждый фрагмент. Зона инцидента остаётся частично активной. Рекомендация: экранирование периметра зоны, запрет на доступ, классификация – „зона постоянного отчуждения".»

Далее – абзац, подчёркнутый красным, с пометкой на полях: «Критически важно»:

«Инцидент однозначно демонстрирует: разрушение эхо-камер – НЕ является методом борьбы с аномалией. Разрушение высвобождает то, что камеры удерживают. Единственный допустимый подход – экранирование. Либо – принципиально иной метод нейтрализации, основанный не на разрушении когеренции, а на её контролируемой фиксации.»

Лина перечитала последнее предложение. «Контролируемая фиксация.» Июль 2139 года. За три года до того, как Ирен Мбеки предложит проект «Тишина». Кто-то уже тогда – кто-то за кодом Ψ-7, за вычеркнутым именем, за грифом «для служебного пользования» – уже тогда понимал, что нужен другой путь. Не ломать – замораживать. Не взрывать плотину – превратить озеро в лёд.

Но лёд – не безопасен. Лина теперь это знала. Ирен Мбеки оценивала вероятность калибровочной ошибки в 4,7 процента. При неточной калибровке вместо заморозки – растрескивание. Частичное высвобождение. Не Караганда – масштаб другой, глобальный, потому что «Тишина» – не портативный прибор, а орбитальная платформа, покрывающая всю планету. Растрескивание глобального импульса означало бы десятки, может, сотни маленьких Караганд. Одновременно. Повсюду.

Караганда – это то, что происходит, когда когеренцию рвут. Лина повторила это про себя – медленно, чтобы каждое слово встало на место, как позвонок в хребте.

«Тишина» должна была её остановить, не порвав. Заморозить, не разбив. Тонкая грань – между льдом и трещиной, между спасением и катастрофой, – и Ирен Мбеки стояла на этой грани, и смотрела на уравнения, и уравнения говорили: 95,3 процента.

Лина думала о процентах. Она привыкла к ним – нейрофизиология, статистика, вероятности. 95,3 процента – в науке это отлично. В медицине – приемлемо. На восемь миллиардов – это 376 миллионов, которые попадут в зазор между заморозкой и трещиной, если что-то пойдёт не так. Если калибровка сдвинется. Если уравнения солгут.

376 миллионов. Почти сто Караганд, помноженных на тысячу.

Она закрыла папку. Встала. Прошлась по архивной комнате – три шага в одну сторону, три в другую, потолок давил, лампы гудели. Достала из сумки блокнот, тот самый, с координатами звёздной системы Евы, и на чистой странице написала два слова, одно под другим:

Караганда – разрыв. «Тишина» – заморозка.

Между ними – черта. Тонкая, проведённая карандашом. По одну сторону – четыре тысячи шестьсот двенадцать человек, которые улыбались потолку в квартирах степного города. По другую – восемь миллиардов, которые засыпали по одному, по двое, по сорок два – медленно, необратимо, и экспонента не спрашивала разрешения.

Черта между ними была разницей между взрывом и льдом. Между наводнением и замерзанием. Между тем, чтобы разнести плотину, и тем, чтобы заморозить озеро.

Ирен Мбеки клялась, что грань выдержит. 95,3 процента. Ваал считал это приемлемым. Ирен – Лина вспомнила фразу из последнего отчёта, который не должен был попасть в архив, но попал – Ирен сказала: «Я вижу уравнения. Уравнения говорят: успех. Но уравнения не говорят, кто окажется в тех 4,7 процентах.»

Мальчик в Караганде. Семь лет. Сидит на кухне. Ест кашу. Семья – в соседней комнате, ровно, как по линейке, улыбаясь чему-то, чего он не видит и никогда не увидит. Он – сломанный. Камертон на 439 герц. Негодный для оркестра.

Спасённый.

Или – проклятый. Зависит от того, что считать оркестром.

Лина убрала блокнот. Поднялась по двадцати четырём ступеням. Вышла в коридор, где свет был теплее, а потолки – выше, и шаги отдавались эхом по полированному камню, и мир снова притворялся управляемым.

В лаборатории было пусто. Виктор ушёл. На его столе – собранный калибровочный модуль, аккуратно уложенный в защитный кейс, застёгнутый на все четыре замка. Рядом – чистый стакан, перевёрнутый на салфетке. Порядок. Контроль. Единственное, что Виктор мог контролировать, – и контролировал, молча, методично, каждый день.

Лина подошла к стене с их схемой – узлы, нити, красная линия Ибрагима, зелёное слово «Приглашение» над ней. Взяла маркер – чёрный, не использованный ранее – и дописала внизу, мелко, под самой красной линией:

Караганда: 4 612.

Число. Без комментариев, без вопросительных знаков, без восклицательных. Число, которое стояло между разрывом и заморозкой, между прошлым и будущим, между мальчиком, который ел кашу, и миром, который не знал – не хотел знать, – что плотина уже дала трещину.

Она положила маркер и села за терминал. На экране – данные: 217 400 спящих, экспоненциальная кривая, модель Ибрагима, которая уходила вверх и вправо, в территорию, где числа переставали быть абстракцией и становились именами, адресами, остывшими завтраками.

За окном – ночь. Женева-Высокая. Фонари. Дроны. Тишина – обычная, городская, человеческая. Тишина, в которой люди спят, потому что устали, а не потому что не могут вернуться.

Пока – человеческая.

Глава 8. Иммунный

Лина не могла уснуть.

Это было привычно – бессонница стала спутницей задолго до «Периметра», задолго до Алекса, ещё с аспирантуры, когда мозг, перегруженный данными, отказывался замолкать и продолжал работать в темноте, перебирая гипотезы, как чётки. Но сегодняшняя бессонница была другого сорта. Не рабочая, не тревожная. Тяжёлая. Караганда лежала на рёбрах, как плита, и число 4612 пульсировало за закрытыми веками – не зрительно, а ритмически, как второй пульс, чужой, навязанный.

Она лежала в темноте, слушала собственное дыхание, и думала о семье за столом – каша, чай, тосты, четверо из пяти улыбаются потолку, – и о мальчике, который ел кашу, потому что не знал, что ещё делать, когда мир заканчивается, а ты остаёшься, и кашу не доел, и никто не сказал «доешь».

В час ночи она встала, оделась и пошла в лабораторию. Не работать – быть где-то, где свет включается по команде и где есть приборы, которые измеряют вещи, которые можно измерить.

Виктор был там.

Он сидел за своим столом – не работал, не собирал, не калибровал. Просто сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел в окно, за которым Женева-Высокая мерцала созвездиями – рукотворными, электрическими, предсказуемыми. Перед ним – планшет, экран погашен, и стакан с чаем, полный, нетронутый, остывший. По тому, какой плёнкой покрылась поверхность, Лина определила: чай стоял не меньше часа. Виктор заварил его и забыл выпить. Или заварил и не собирался – по привычке, потому что руки знали последовательность: чайник, пакетик, вода, стакан, – и выполнили её без участия головы.

– Тоже не спится, – сказала Лина. Не вопрос – констатация.

– Я редко сплю в лаборатории, – ответил Виктор. – Но редко не сплю дома. Сегодня – не получилось ни то, ни другое. Пришёл сюда. Здесь, по крайней мере, есть чайник.

Лина села в своё кресло – через три стола от него, привычная дистанция, но сегодня ночью лаборатория казалась меньше, интимнее, как любое помещение, в котором два человека не спят в час, предназначенный для сна. Она посмотрела на Виктора – в лабораторном свете его лицо выглядело старше: тени под глазами, складки у рта, которые днём скрывала подвижность мимики, – а ночью, когда лицо отдыхало, проступали, как надписи на палимпсесте.

– Из-за Караганды? – спросила она.

Он повернул голову – медленно, не рывком, как человек, который привык экономить движения.

– Нет. Караганда была давно. К ней привыкаешь. Не к тому, что там произошло, – к тому, что помнишь. Это разные вещи. – Он взял стакан, посмотрел на чай с выражением лёгкого удивления, как будто обнаружил его впервые, и поставил обратно. – Я не сплю из-за другого. Пришло третье письмо.

– От кого?

Виктор потянулся к планшету, включил экран. Развернул его к Лине. На экране – официальный бланк «Периметра», логотип в верхнем углу, шрифт – стандартный, тон – вежливый до стерильности:

«Уважаемый В.Д. Орлов. Научный отдел Консорциума „Периметр" повторно обращается к вам с запросом на проведение биопсии мозговой ткани (процедура МТБ-7, неинвазивная, эндоскопическая, длительность – 40 минут, период восстановления – 48 часов). Образец необходим для углублённого анализа колебательных характеристик тубулиновых микроструктур, критически важного для понимания механизма иммунитета к когерентному воздействию. Процедура одобрена этическим комитетом (протокол ЭК-2147-034). Минимальный риск. Ваше участие – добровольное, но настоятельно рекомендованное. С уважением, доктор Ирен Мбеки, руководитель проекта „Тишина".»