Очевидный сигнал

Не думай об этом. Спи.

Она закрыла глаза. Считала по-фарси. Дошла до ста. Начала снова.

Сон пришёл на третьей сотне – мутный, неглубокий, с обрывками женевского подвала и голубой спиралью на экране, и голосом Ибрагима, который говорил что-то, но слова расплывались, как капли воды в невесомости.

Калибровка телескопа началась на следующее утро – в шесть ноль-ноль по UTC, когда свет на станции вспыхнул без предупреждения и без перехода, как удар. Рин выбралась из мешка – руки затекли, левую ногу свело судорогой (в невесомости мышцы атрофируются быстрее, чем успеваешь это заметить), – и проплыла в рабочий модуль, не завтракая. Тереза перехватила её в коридоре, сунула в руки пакет с кашей и термос с чем-то горячим. Рин поблагодарила и забыла о еде через десять секунд.

Телескоп L2 – не одиночный инструмент, а массив из шестнадцати приёмников, расположенных на внешней обшивке станции кольцом. Каждый приёмник снимал CMB в своём частотном диапазоне – от 30 до 850 гигагерц, – и данные сходились в центральном процессоре, где складывались в единую карту. Разрешение – на порядок выше, чем у любого земного или орбитального инструмента. Здесь, в точке Лагранжа L2, в полутора миллионах километров от Земли, за тенью планеты, где солнечный ветер и электромагнитный шум были минимальны, – здесь CMB можно было слышать почти чисто.

Калибровка означала: навести каждый приёмник на эталонные источники, измерить отклик, скорректировать усиление, повторить. Шестнадцать приёмников, двенадцать эталонных источников, по три измерения на каждую пару. Рин делала это по протоколу, который написала сама – двести страниц, проверенных дважды, распечатанных (бумага!) и переплетённых. Надя работала рядом, на втором терминале, выполняя численный контроль – каждое измерение проходило через её алгоритмы в реальном времени.

Они работали бок о бок шесть часов, почти не разговаривая. Слова были лишними – данные говорили сами. Числа на экране, графики, гистограммы. Рин вводила команды, Надя проверяла результаты. Ритм: ввод, ожидание, проверка, коррекция. Ввод, ожидание, проверка. Гул серверов, шорох пальцев по клавиатурам, пощёлкивание охлаждающей системы.

На четвёртом часе Надя сказала:

– Дрейф.

– Вижу, – Рин уже смотрела на тот же график. Гироскоп номер три показывал систематическое отклонение – те самые 0.003 угловой секунды, о которых Надя предупреждала. В абсолютных величинах – ничто. Тысячные доли толщины человеческого волоса, если перевести в угловую меру на расстоянии вытянутой руки. Но на масштабах фрактальной декомпозиции – катастрофа. Как если бы часовщик, собирающий механизм с точностью до микрона, дрогнул рукой.

– Компенсация программная?

– Пробовала. Нелинейный характер дрейфа. Он не… – Надя замолчала, подбирая слово. – Он не статистический. Он как бы… целенаправленный.

– Целенаправленный?

– Нет, неправильное слово. Коррелированный. Дрейф коррелирует с… – она повернулась к Рин, и лицо за очками было серьёзным. – С термическим циклом станции. Каждый раз, когда система обогрева переключается, гироскоп дёргается. Микровибрация через корпус.

Рин поняла. Станция дышала – обогреватели включались и выключались циклами, металл расширялся и сжимался, и эти микроскопические движения передавались гироскопам. На Земле это не имело бы значения – гравитация демпфировала вибрации. В невесомости – демпфирования не было.

– Можем скомпенсировать? – спросила Рин.

– Если я буду знать расписание термического цикла – точно, посекундно, – то… да. Могу построить модель и вычитать.

Рин связалась с Шармой по внутренней системе. Через двадцать минут он прислал лог термического цикла – таблицу переключений обогревателей за последние шесть месяцев. Надя посмотрела на данные и впервые за день улыбнулась – тонко, как человек, который получил особенно изящную математическую задачу.

– Дай мне час, – сказала она.

Час превратился в три. Рин ждала, работая с другими приёмниками. Голод пришёл и ушёл. Спина болела – в невесомости нет «удобной позы», и мышцы-стабилизаторы, привыкшие к гравитации, протестовали против её отсутствия. Рин вцепилась ногами в ремни под столом и работала, наклонившись к экрану, и мир сузился до цифр и графиков, и это было хорошо.

Надя закончила. Модель компенсации – элегантная, компактная, точная. Дрейф гироскопа, наложенный на термический цикл, практически обнулялся. Рин проверила – контрольное наблюдение эталонного источника с компенсацией и без. Разница: 0.003 угловой секунды превратились в 0.0001.

– Сойдёт, – сказала Рин.

– Сойдёт, – повторила Надя и откинулась в кресле – точнее, отпустила стол, и её тело уплыло к потолку, и она повисла там, глядя на экран вверх ногами, и ей, кажется, было всё равно.

Калибровка заняла остаток дня и всю ночь. Рин спала урывками – по два часа, зависая в мешке, как куколка бабочки, пока Надя продолжала работу. Потом менялись. Волков приносил еду и качал головой, но не настаивал – он знал, что учёные в режиме первичного сбора данных неуправляемы, как приливы.

На второй день – тестовый прогон. Рин навела массив на участок неба, который она знала наизусть – область CMB с сильной анизотропией, «холодное пятно» в созвездии Эридана, – и запустила фрактальную фильтрацию.

Результат пришёл через двенадцать минут. Рин смотрела на экран, и мир замер снова – та самая секунда, расфокусированный взгляд, неподвижные руки.

Паттерн был. Тот же. Спираль, ветвление, самоподобие. Но здесь, с разрешением телескопа L2, она видела то, чего не могла видеть в Женеве: восьмой масштаб. Фрактальная структура продолжалась. Не ослабевала, не размывалась, не терялась в шуме – продолжалась. Так же чётко, так же безошибочно, как первые семь. И в отклонениях восьмого масштаба – новая информация. Больше, чем на предыдущих уровнях. Информационная энтропия: 5.3 бит на элемент.

Рин медленно выдохнула. Руки вспотели, и клавиатура стала скользкой. Она вытерла ладони о комбинезон и набрала команду для девятого уровня декомпозиции.

Не запускай восьмой уровень декомпозиции, – сказал Ибрагим в ту ночь в Женеве.

Она запустила девятый.

Двадцать минут обработки. Надя сидела рядом, глядя на свой экран, где бежали числа. Она не спрашивала, что происходит, – она видела данные и понимала.

Девятый масштаб. Паттерн. Та же структура. Та же точность. Та же нечеловеческая совершенность. Информационная энтропия: 5.9 бит.

– Он не останавливается, – прошептала Надя.

Рин не ответила. Она смотрела на спираль – теперь девять вложенных масштабов, от глобальной структуры, охватывающей всё небо, до микроскопических вариаций, различимых только на пределе разрешения телескопа, – и в каждом масштабе: информация. Нарастающая. Усложняющаяся. Как книга, в которой каждая следующая страница длиннее предыдущей.

– Послушай, – сказала Рин, и собственный голос показался ей чужим. – Сигнатура самоподобна на девяти масштабах. Девяти. С нарастающей информационной плотностью. Шум так не делает. Природа так не делает. Ничто, что мы знаем, так не… – Она осеклась. – Ты понимаешь, да? Ты видишь?

Надя молчала. Потом сказала – тихо, ровно, без заикания:

– Я вижу. Но я не думаю, что это нужно описывать в категориях «шум» или «природа». Это нередуцируемая структура. Она не сводится к чему-то более простому. Она… – Пауза. – Она есть. Как уравнение. Её не понимаешь – её решаешь.

Рин посмотрела на неё. Двадцатишестилетняя криптоаналитик, висящая в невесомости у терминала, с хвостом, торчащим вверх, и очками, сползающими с носа, и выражением лица, которое Рин видела в зеркале в ту ночь в Женеве: не страх, не восторг, а нечто промежуточное, для чего нет точного слова.

– Десятый масштаб? – спросила Надя.

Рин помедлила. Десятый – предел разрешения телескопа. Дальше – шум приёмников, который нельзя отфильтровать.

– Нет. Не сейчас. Нужно закончить калибровку. Собрать полный набор данных. Потом – всё.

– Но вы хотите, – сказала Надя. Не вопрос.

– Хочу.

– Я тоже.

Они посмотрели друг на друга – две женщины в тесной серверной на расстоянии полутора миллионов километров от Земли, между ними экран с девятимасштабной фрактальной спиралью, и тишина, и гул вентиляции, и запах рециркулированного воздуха, в котором не осталось ничего первоначального. И обе знали: то, что они видели, меняло всё. Каждое уравнение, каждую теорию, каждое предположение о том, что такое Вселенная и зачем она здесь.

И обе знали: это только начало.

К концу третьего дня калибровка была завершена. Шестнадцать приёмников, двенадцать эталонных источников, 576 измерений – все в допусках. Модель компенсации дрейфа работала. Массив был готов к полноценному сбору данных.

Рин отправила отчёт на Землю – зашифрованный, по выделенному каналу, с задержкой пять секунд. Пять секунд – время, за которое свет проходил от L2 до Земли. Пять секунд тишины после каждого сообщения, пять секунд ожидания ответа. Достаточно, чтобы почувствовать расстояние, но недостаточно, чтобы к нему привыкнуть.

Ответ Марсо пришёл через час – стандартная задержка бюрократии, не физики.

«Калибровка подтверждена. Начинайте сбор данных по готовности. Внимание: после активации режима полного сбора – телескоп занимает 94% полосы пропускания канала связи. Коммуникация со станцией будет ограничена низкоскоростным резервным каналом. Время восстановления полной связи – по завершении сбора данных (расчётное время – 72 часа). Подтвердите.»

Рин прочитала дважды. Девяносто четыре процента. Это означало: три дня почти без связи. Короткие текстовые сообщения – да. Голос – с трудом. Видео – нет. Если что-то пойдёт не так – Земля узнает с задержкой в часы, не секунды. Если что-то пойдёт очень не так – Земля узнает слишком поздно.

Она собрала экипаж в жилом модуле. Семь человек – тесно, тела сталкивались, извинялись, отталкивались. Воздух потяжелел – не физически (CO₂-скрубберы работали штатно), но перцептивно: слишком много людей в слишком маленьком пространстве, и каждый выдыхал углекислый газ, и каждый выдыхал тепло, и каждый выдыхал тревогу.

– Завтра утром – начинаем полный сбор, – сказала Рин. – Телескоп заберёт почти весь канал. Три дня – мы фактически одни.

Волков кивнул. Его лицо не изменилось – двадцать лет космоса научили его не реагировать на информацию, пока не нужно действовать.

– Связь?

– Резервный канал. Текст. Экстренная голосовая – по запросу, с приоритетом.

– Системы жизнеобеспечения?

– В автономном режиме. Как обычно.

– Как обычно, – повторил Волков. – Ладно. Маркус, Пратик – полная проверка перед отключением основного канала. Всё: скрубберы, рециркуляция, обогрев, аварийные системы. Тереза – аптечка, запасы медикаментов, протокол на случай… ну, на случай.

Рен молчал. Стоял – висел – у переборки, руки сложены на груди, глаза на каждом. Рин ждала, что он скажет что-нибудь: возражение, комментарий, вопрос о безопасности. Он молчал.

– Вопросы? – спросила Рин.

– Один, – сказала Надя. – Если во время сбора мы обнаружим… нечто в данных. Нечто важное. Мы прерываем сбор ради связи?

Рин подумала. Правильный ответ был «нет» – прерывание сбора означало потерю данных и необходимость начинать заново. Неправильный ответ тоже был «нет» – потому что она не знала, что они могут найти, и принимать решение до того, как знаешь условия, – это не решение, а рулетка.

– По ситуации, – сказала она. – Если данные критичны для безопасности – прерываем. Если научны – записываем и ждём.

– Кто определяет «критичны для безопасности»? – спросил Рен. Голос ровный, без нажима.

– Я.

– А если вы недоступны?

– Тогда – вы, майор. – Рин посмотрела на него. – Устраивает?

Рен кивнул. Одно движение. Без слов.

Ночь перед началом сбора данных. Условная ночь – свет приглушен, станция перешла в режим покоя, и звуки изменились: дневной фоновый шум работающих терминалов и голосов сменился ночным – гул вентиляции, бульканье труб, случайные щелчки термостатов.

Рин не спала. Она висела в серверной, в одиночестве, перед экраном, на котором медленно вращалась карта CMB – не фильтрованная, не обработанная, просто данные. Реликтовое излучение, каким его видел телескоп L2: пёстрая сфера из красных и синих пятен, горячих и холодных точек, акустических рябей, застывших в свете тринадцать миллиардов лет назад.

Она выключила фильтр. Убрала все слои обработки. Осталась только сырая карта – шум и сигнал, неразделённые, неинтерпретированные.

И всё равно – теперь, когда она знала, – она видела. Не глазами – знанием. Паттерн был здесь. Под каждым пятном, за каждой рябью. Невидимый без фильтра – но реальный, как скелет под кожей. Она смотрела на реликтовое излучение и знала, что в нём скрыта структура, которой тринадцать миллиардов лет, и которая несёт информацию, которую они только начали читать.

Ощущение было… Рин искала слово и не находила. Не страх. Не благоговение. Что-то ближе к головокружению, но не физическому – эпистемологическому. Как если бы земля под ногами оказалась не землёй, а поверхностью чего-то гораздо большего, и ты всегда стоял на этом большем, и никогда об этом не знал.

Она отвернулась от экрана. Проплыла по коридору в жилой модуль. Мимо кают – за занавесками тишина, шестеро спящих, шестеро дыханий. Мимо туалетного модуля (запах дезинфектанта, хлорки, рециркулированной воды). Мимо технического отсека, где мигали зелёные индикаторы на панелях и мерно пульсировал насос рециркуляции.

Всё работало. Всё было в порядке. Скрубберы перерабатывали CO₂, кислород поступал, вода циркулировала, обогреватели переключались по расписанию, станция жила своей механической жизнью, и в этой жизни не было места для фрактальных спиралей и посланий возрастом в тринадцать миллиардов лет.

Рин забралась в мешок. Застегнула молнию. Закрыла глаза. Руки всплыли перед лицом – она их опустила, они всплыли снова. Смирилась. В невесомости тело не подчиняется, оно дрейфует.

Гул вентиляции. Мерный. Постоянный. Частота – 47 герц, Рин знала, потому что измерила в первый вечер, когда не могла уснуть и решила, что знание частоты поможет. Не помогло, но число осталось.

Сорок семь герц.

Она считала дыхания. Свои – вдох, выдох, вдох. Надины – за стенкой, чуть аритмичные. Далёкий храп – Волков, узнаваемый, как его голос. Бульканье труб. Щелчок реле.

Гул.

Гул.

Тишина.

Рин открыла глаза.

Тишина.

Не «стало тише». Не «звук ослаб». Тишина – абсолютная, оглушающая, как удар ватой по ушам. Вентиляция замолчала. Решётка над головой – через которую три дня шёл непрерывный поток воздуха – молчала. Ни гула, ни свиста, ни шороха.

Рин лежала неподвижно. Сердце – ускорилось, она чувствовала пульс в горле, в висках, в кончиках пальцев. Тело замерло – рефлекс, инстинкт, та самая секундная пауза, которая когда-нибудь её убьёт.

Вентиляция отключилась.

Мозг начал считать. Автоматически, как калькулятор. Объём модуля – около двадцати кубометров. Семь человек. Расход кислорода – около 0.84 литра в минуту на человека в покое. Семь человек – 5.88 литра в минуту. Нормальная концентрация кислорода – 21%. Критическая – ниже 16%. В двадцати кубометрах – 4200 литров кислорода. При расходе 5.88 литра в минуту…

Нет. Не кислород – проблема. Проблема – CO₂. Без вентиляции углекислый газ, который они выдыхали, не уходил к скрубберам. Он оставался здесь. Накапливался. Тяжелее воздуха – но в невесомости нет «тяжелее», нет конвекции, нет потоков. CO₂ просто скапливался вокруг лица – как подушка, как маска, – и ты дышал, и дышал, и не замечал, потому что CO₂ не пахнет, и первый симптом – головная боль, а второй – спутанность, а третий – сон, от которого не просыпаешься.

Рин рванула молнию мешка. Руки тряслись – нет, не тряслись, дрожали, мелко, адреналиново. Она выбралась в коридор, оттолкнулась от стены – слишком сильно, ударилась плечом о противоположную, – и поплыла к техническому модулю.

Зелёные индикаторы на панели жизнеобеспечения. Все горели. Все – зелёные. Система считала, что вентиляция работает.

Но вентиляция молчала.

Рин прижала ухо к решётке в коридоре. Тишина. Приложила ладонь. Никакого потока. Мёртвый воздух.

Она потянулась к панели аварийной связи и нажала кнопку.

Глава 4: Слепое пятно

Станция L2 «Лагранж». День 63.

Кнопка аварийной связи не сработала.

Рин нажала – один раз, два, три. Панель мигнула жёлтым и погасла. Мёртвая. Она ударила по ней ладонью – и в невесомости удар оттолкнул её от стены, и она отлетела к противоположной переборке, и потеряла секунду на стабилизацию, вцепившись в поручень.

Вентиляция молчала.

Думай.

Рин оттолкнулась от стены и поплыла к жилому модулю. Коридор – тёмный, только зелёные индикаторы на панелях, все горящие, все врущие. Система считала, что всё работает. Система ошибалась – или система была обманута.

– Волков! – Голос прозвучал слишком громко в мёртвом воздухе. Без вентиляции звук не рассеивался, а бил в стены и возвращался. – Волков, подъём!

Занавеска каюты отдёрнулась, и Волков вынырнул в коридор – мгновенно, как боевой пловец из-под воды. Глаза – ясные. Ни секунды на пробуждение. Двадцать лет космоса: тело научилось просыпаться раньше сознания.

– Что?

– Вентиляция – мёртвая. Во всём жилом модуле. Панель аварийной связи – не отвечает.

Волков замер. Одна секунда – ровно столько, сколько нужно, чтобы информация из слов превратилась в действие.

– Блядь, – сказал он по-русски, тихо, почти ласково, как говорят о старом знакомом враге. Потом: – Все. Всех разбудить. Сейчас.

Рин рванулась к кают-ям. Надя – за первой занавеской: свернулась в мешке, планшет плавал рядом, экран всё ещё светился цифрами. Рин тряхнула её за плечо.

– Надя. Вставай. Авария.

Надя открыла глаза – и сразу зажмурилась, и лицо её скрутилось, как от боли.

– Голова, – прошептала она. – Голова болит. С вечера.

Головная боль. Первый симптом избыточного CO₂. Рин почувствовала, как собственный пульс ускорился – не от страха, от расчёта. Если у Нади головная боль, значит, концентрация углекислого газа уже повышена. Уже – сейчас, пока они разговаривают. Каждый выдох добавляет четыре процента CO₂ к выдыхаемому воздуху. Семь человек, двадцать кубометров. Без циркуляции.

Сколько?

Рин не знала точно, когда остановилась вентиляция. Она заснула около двадцати трёх часов. Проснулась – часы на панели показывали 02:47. Почти четыре часа.

– Вставай. Дыши медленно. Медленно. – Она уже плыла к следующей каюте.

Тереза Колль – бортовой медик – проснулась от первого прикосновения, но реагировала замедленно: глаза мутные, движения вялые. CO₂. Рин вытащила её из мешка, и Тереза поплыла по коридору, цепляясь за стены, как пьяная.

Рен Цзюньхао вышел из своей каюты сам. Одетый. Рин не успела его разбудить – он уже стоял в коридоре, застёгнутый, собранный, с фонарём в руке. Как будто не спал. Или как будто проснулся одновременно с ней – от той же тишины.

– Вентиляция, – сказал он. Не вопрос.

– Да.

– Связь?

– Панель не отвечает.

Рен кивнул, развернулся и исчез в техническом модуле. Без слов, без паузы, без вопроса «что делать?». Он знал.

Оставались двое.

Рин подплыла к каюте Линда. Занавеска задёрнута. За ней – тишина. Ни храпа, ни дыхания, ни шороха.

– Маркус? – Она отдёрнула занавеску.

Маркус Линд плавал в спальном мешке. Глаза закрыты. Лицо – спокойное, расслабленное, как у спящего. Рот приоткрыт. Руки вытянуты перед собой – в невесомости мёртвые выглядят так же, как спящие. Разница – в деталях.

Кожа. Цвет кожи. Рин видела живых людей в невесомости – лица отекали, краснели, потому что кровь, не сдерживаемая гравитацией, приливала к голове. Лицо Линда было не красным. Оно было серым. Серо-голубым, с лиловым оттенком вокруг губ и ноздрей. Цвет, который Рин видела один раз – на фотографии в учебнике экстренной медицины, в разделе «асфиксия».

Она протянула руку. Коснулась его запястья. Кожа – тёплая. В невесомости тело остывает медленнее: нет конвекции, тепло не уходит вверх, оно просто рассеивается излучением. Но пульса не было. Ничего. Ни удара, ни трепета – мёртвая ткань.

Рин отдёрнула руку. Секунда. Расфокусированный взгляд. Неподвижные руки. Перезагрузка. Потом мозг включился обратно, и она уже плыла к следующей каюте – каюте Шармы, – и знала, что найдёт там, прежде чем отдёрнула занавеску.

Пратик Шарма. Та же поза. Тот же цвет. Глаза полуоткрыты – мутные, с расширенными зрачками, уже не реагирующими на свет. Рот – приоткрыт. На подбородке – тонкая нить слюны, которая в невесомости не стекала, а повисла шариком.

Он улыбался. Нет – не улыбался. Мышцы расслабились, и лицо приняло выражение, которое со стороны выглядело как покой. Но это не был покой. Это была смерть, наступившая во сне, без борьбы, без пробуждения, без осознания. CO₂ накапливался вокруг их лиц – в невесомости он не опускался к полу, как на Земле, а оставался там, где его выдохнули, – и они дышали собственным углекислым газом, и концентрация росла, и мозг засыпал глубже, и сердце замедлялось, и в какой-то момент тело просто забыло дышать.

Тихая смерть. Самая тихая из возможных.

Рин выплыла из каюты. Коридор. Зелёные индикаторы. Мёртвый воздух. Она закрыла глаза. Открыла. Мир не изменился. Линд и Шарма были мертвы, и воздух по-прежнему не двигался, и головная боль начиналась – тупая, давящая, за глазами, как будто кто-то медленно надувал воздушный шар внутри черепа. Первый симптом.

Двигайся.

Рин оттолкнулась от стены и поплыла к техническому модулю.

Волков стоял у главного распределительного щита жизнеобеспечения – панель размером с дверь, вскрытая, с обнажёнными внутренностями: провода, платы, клапаны, индикаторы. Его руки двигались внутри с уверенностью хирурга – щуп мультиметра на контактной группе, глаза на показаниях, пальцы на разъёмах.

Рен стоял рядом, у коммуникационной панели. Тоже вскрытой.

– Линд и Шарма, – сказала Рин. Голос был ровным. Она не узнала его как свой. – Мертвы. CO₂. Во сне.

Волков не обернулся. Его руки замерли на секунду – одну единственную секунду – потом продолжили движение. Плечи не дрогнули. Спина осталась прямой. Но Рин видела, как побелели костяшки пальцев на щупе мультиметра.

– Царство небесное, – сказал он по-русски. Потом, по-английски: – Скрубберы не работают. Основная система Сабатье – офлайн. Контроллер показывает норму, но регенерация не запущена. Клапаны подачи CO₂ на конвертер – закрыты. Вручную.

– Вручную, – повторила Рин.

– Вручную. Клапаны – механические. С электрозамками. Замки – открыты, то есть система считает, что клапаны работают. Но физически – задвижки повёрнуты в закрытое положение. – Волков наконец обернулся. Его лицо было тем лицом, которое Рин представляла, когда думала о людях, видевших смерть: не испуганным и не горестным, а сжатым, уплотнённым, как металл после ковки. – Кто-то закрыл их руками. Кто-то, кто знает, где они находятся.

Тишина. Рин слышала своё дыхание – слишком частое. Слышала дыхание Волкова – контролируемое, медленное. И отсутствие всех остальных звуков: ни гула вентиляции, ни бульканья рециркуляции, ни пощёлкивания реле. Станция молчала, как мёртвый организм.

– Связь, – сказал Рен от коммуникационной панели. – Основной канал – не повреждён. Заблокирован программно. Кто-то вставил блокирующую команду в очередь передатчика. Команда выполнена в 22:14 по UTC. – Он посмотрел на Рин. – За сорок три минуты до отключения вентиляции.

– Можешь разблокировать?

– Нет. Команда – с мастер-доступом. Нужен пароль уровня «директор миссии». – Пауза. – У тебя он есть.

Рин подплыла к панели. Набрала пароль – двадцать четыре символа, которые она помнила наизусть, потому что их нельзя было записывать. Экран мигнул. Строка состояния: «Восстановление канала… Ошибка. Антенна наведения – офлайн.»

– Антенна, – сказала она.

– Лазерная антенна связи, – уточнил Рен. – Наведение требует активных гироскопов. Гироскопы – те же, что для телескопа. Телескоп сейчас в режиме полного сбора данных – гироскопы заняты. Чтобы восстановить связь, нужно прервать сбор.

Рин поняла. Ловушка. Двойная, вложенная, как матрёшка. Вентиляция отключена – люди умирают. Связь заблокирована – помощь не вызвать. Чтобы восстановить связь – нужно отключить телескоп. Отключить телескоп – потерять данные. Данные – ради которых они здесь. Кто бы это ни сделал, он знал не только системы станции. Он знал приоритеты.

– Волков, – сказала Рин. – Скруббер. Сколько времени на ремонт?

– Если открыть клапаны – основная система Сабатье перезапустится за час. Но я не доверяю ей. Кто бы это ни сделал, мог оставить ещё одну закладку. Мне нужно проверить всю цепочку: от клапанов до конвертера, от конвертера до распределителя. Это – четыре-пять часов.