Очевидный сигнал

Щелчок тумблера. Гудение – сначала тихое, потом нарастающее. Вибрация через корпус станции, ощутимая ладонями на поручнях. Насосы запустились. Конвертер включился. И – через минуту, через бесконечную минуту – из вентиляционной решётки над головой пошёл воздух.

Поток. Движение. Жизнь.

Рин вдохнула – и воздух был другим. Не свежим – свежий был невозможен на станции, где всё рециркулировалось, – но движущимся. Воздух, который двигался, который уносил CO₂ к скрубберам и возвращался с кислородом, воздух, в котором можно было дышать не считая вдохи.

Тереза всхлипнула. Один раз, коротко. Потом взяла себя в руки.

Надя сняла очки и протёрла глаза. Линзы были мокрыми.

Рен стоял у стены. Не шевелился. Не реагировал на звук вентиляции, как не реагировал на её отсутствие. Но Рин заметила: его руки, сложенные на груди, чуть расслабились. На миллиметр. На долю миллиметра.

– Сколько до нормализации? – спросила Рин.

– Система Сабатье выходит на полную мощность за час, – сказал Волков. – CO₂ вернётся к норме через три-четыре часа. Может, пять – нас пятеро, но объём станции большой, и система не на пределе. – Он помолчал. – Картриджи оставим как резерв. На случай.

На случай. Рин кивнула.

– Связь, – сказала она. – Рен, можешь разблокировать передатчик, не прерывая телескоп?

– Резервный радиоканал. Низкая скорость – текст. Голос – с задержкой и потерями. Не требует гироскопов – фиксированная антенна.

– Почему не использовали раньше?

– Проверял. Резервный канал – тоже заблокирован. Но программно – не аппаратно. Я снял блокировку. – Пауза. – Десять минут назад.

Десять минут назад. Пока они дышали первым нормальным воздухом за семь часов, Рен молча восстановил связь. Не доложил, не спросил разрешения – сделал. Рин не знала, что чувствовать: благодарность или тревогу. Он действовал автономно. Эффективно. Как человек, который привык действовать без приказа.

Или как человек, который выполняет другой приказ.

– Хорошо, – сказала Рин. – Я свяжусь с Землёй. Доложу ситуацию.

Она подплыла к коммуникационной панели. Набрала сообщение – короткое, сухое, факты без эмоций.

«L2 – Земля. Диверсия. Система Сабатье выведена из строя подменой компонентов. Двое погибших: Маркус Линд, Пратик Шарма. CO₂-отравление во сне. Система восстановлена. Связь восстановлена (резервный канал). Сбор данных не прерван. Диверсант на борту – не идентифицирован. Запрашиваю инструкции. Аскар.»

Отправить. Пять секунд – скорость света. Пять секунд тишины. Потом – ответ придёт не через пять секунд, а через часы. Потому что сообщение должно пройти через протокол, через дешифровку, через чиновника, через решение. Земля – далеко. Не физически – бюрократически.

Рин отвернулась от панели и посмотрела на коридор. Четверо. Волков, Надя, Тереза, Рен. Четверо живых. Двое мёртвых за герметичной дверью грузового отсека. И она – между ними.

Кто?

Она вернулась в серверную. Одна. Закрыла за собой люк – не заперла, замков на внутренних люках не было, но плотно прикрыла. Включила терминал. Открыла логи станции – системные, не научные. Каждое действие на станции записывалось: открытие панелей, включение и выключение систем, сеансы связи, активация терминалов. Лог – это чёрный ящик. Если диверсант использовал терминал – след останется.

Рин пролистывала записи. Часы и минуты. Кто, когда, что.

22:14 UTC – блокирующая команда на передатчик связи. Терминал: «ADMIN-01». Мастер-доступ. Пользователь: «SYSTEM». Не личный логин – системный. Кто-то обошёл аутентификацию.

22:57 UTC – последняя запись вентиляционной системы: «Цикл обогрева – штатный переход». После этого – провал. Логи вентиляции за следующие четыре часа – пустые. Не стёртые – пустые. Как будто система перестала записывать.

Рин нахмурилась. Открыла лог доступа к панелям. Каждая панель на станции имела электронный замок, который фиксировал открытие и закрытие. Если кто-то открывал панель контроллера Сабатье – запись должна быть.

Панель B7, секция жизнеобеспечения. Последнее зарегистрированное открытие: день 45, Маркус Линд, плановое обслуживание.

День 45. Восемнадцать дней назад. Задолго до прибытия Рин. Задолго до начала сбора данных.

Диверсия была подготовлена заранее.

Рин откинулась от терминала. Её руки плавали перед лицом – она отпустила клавиатуру и забыла, что в невесомости руки не падают. Отпустила – и они повисли в воздухе, пальцы слегка согнуты, как у спящего.

Восемнадцать дней. Это означало: диверсия не была реакцией на прибытие Рин. Не была реакцией на начало сбора данных. Она была запланирована. Подготовлена. Кто-то модифицировал контроллер Сабатье восемнадцать дней назад и ждал – ждал, пока начнётся сбор данных, пока телескоп займёт канал связи, пока станция окажется отрезанной. Потом – отключил вентиляцию. Ночью. Когда все спали.

Расчёт. Терпение. Профессионализм.

Это не фанатик, подумала Рин. Это не испуганный человек, который запаниковал. Это оперативник. Человек с планом.

Она вспомнила слова Волкова: «Кто-то, кто знает, где они находятся.» Клапаны. Резистор. Термистор. Блокировка связи. Логи вентиляции – стёрты или подавлены. Каждый шаг – продуманный, каждый компонент – на своём месте. Не одна диверсия – серия. Система.

И она вспомнила другое. Досье Рена, которое она читала в Брюсселе. Графа «специализация»: киберзащита. Тактическое планирование. Подготовка в условиях микрогравитации.

Киберзащита. Человек, который знает, как защищать системы, – знает, как их атаковать. Человек, который изучил все пятьсот семнадцать панелей станции, – знает, что за каждой из них. Человек, который не спал – или проснулся одновременно с ней – от тишины вентиляции.

Или проснулся, потому что знал, что тишина наступит.

Рин закрыла логи. Закрыла терминал. Медленно открыла люк серверной и выплыла в коридор.

Рен стоял в трёх метрах от неё. У переборки. Руки сложены на груди. Он смотрел на неё – ровно, спокойно, без выражения.

Рин смотрела на него.

Они висели в коридоре – двое людей в невесомости, разделённые тремя метрами мёртвого воздуха, который начинал оживать. Вентиляция гудела. Зелёные индикаторы горели. Станция дышала. И в этом дыхании – между ударами механического пульса – была тишина. Та самая тишина, в которой прячутся вещи, которые нельзя сказать вслух, потому что слова – это обвинение, а обвинение без доказательств – это паника, а паника на станции, где каждый вдох стоит минуты жизни, – это смерть.

Рен не отвёл взгляд. Рин – тоже.

Глава 5: Шестеро

Станция L2 «Лагранж». Дни 63–65.

Рин не спала двадцать шесть часов.

Она знала это точно, потому что считала. Не по часам – по картриджам: каждый литий-гидроксидный цилиндр работал восемь часов, и они заменили три, и шёл четвёртый. Двадцать шесть часов без сна, и мозг начинал показывать фокусы: периферийное зрение мерцало, мысли теряли окончания, и каждые сорок минут накатывала волна – не сонливости, а чего-то похожего на смещение реальности, когда стены качались и возвращались на место, и Рин не была уверена, что они возвращались ровно туда, где стояли.

Она работала в серверной. Дверь – открыта, по требованию Рена: никаких закрытых дверей, никаких изолированных пространств, каждый должен быть виден каждому. Правило, которое он установил после того, как Рин и он молча простояли в коридоре, глядя друг на друга, и не сказали того, что думали.

Расследование.

У Рин были данные. У Рена – наблюдения. Они работали параллельно – не вместе, не против друг друга, а в двух несообщающихся потоках, которые текли в одном направлении, но по разным руслам.

Данные Рин: системные логи станции за последние тридцать дней. Каждое открытие панели, каждый сеанс работы с терминалом, каждое включение и отключение системы. Она искала аномалии – отклонения от рутинного паттерна, которые могли указать на момент диверсии.

День 45: последнее зарегистрированное открытие панели B7 (контроллер Сабатье). Линд. Плановое обслуживание. Но – Рин проверила расписание обслуживания, и плановое ТО контроллера Сабатье было назначено на день 42, а не 45. Линд опоздал на три дня. Или кто-то другой открыл панель в день 45 и подправил лог, чтобы выглядело как Линд.

Рин копнула глубже. Электронные замки панелей идентифицировали пользователя по RFID-чипу в браслете. У каждого члена экипажа – уникальный код. Код в логе дня 45 – Линд. Но RFID-браслет – не отпечаток пальца. Его можно снять. Его можно одолжить. Его можно скопировать, если есть доступ к считывателю.

Кто имел доступ к считывателю?

Рин проверила. Считыватель RFID – часть системы безопасности станции. Административный доступ к нему имели два человека: командир станции (Волков) и офицер безопасности (Рен). Но программный доступ – через терминал с мастер-паролем – мог получить кто угодно с достаточными знаниями.

Тупик. Данные вели в круг.

Наблюдения Рена: поведение. Он сидел в жилом модуле – не «сидел» в привычном смысле, а фиксировался ремнями у стены, спина прямая, руки на коленях – и смотрел. На Надю, которая работала на планшете, и пальцы бегали по экрану с частотой, которая казалась нечеловеческой, и иногда останавливались – на секунду, на две – и бежали снова. На Терезу, которая перебирала медикаменты в шкафу, и перебирала их уже третий раз за сутки, и каждый раз раскладывала иначе, как будто правильного порядка не существовало. На Волкова, который спал – урывками, по два часа, как старый солдат, который умел выключаться по команде и включаться по звуку.

Рен наблюдал и записывал. В блокноте – бумажном, маленьком, который всегда был при нём. Записи на мандарине, мелким почерком, который Рин не могла прочитать.

Через восемнадцать часов после начала расследования Рен подплыл к Рин в серверной. Молча. Остановился у входа. Ждал, пока она обратит внимание.

– Что? – сказала Рин, не отрываясь от экрана.

– Нужно изолировать.

– Кого?

– Всех. По одному. До выяснения.

Рин повернулась. Рен стоял в проёме люка, и свет из серверной – голубой, от мониторов – ложился на одну сторону его лица, а другая оставалась в тени. Половина лица – видимая, читаемая. Половина – нет. Как всё, что он делал.

– Нас пятеро, – сказала Рин. – Если ты изолируешь всех – некому работать. Телескоп требует мониторинга. Скрубберы требуют контроля. Картриджи нужно менять каждые восемь часов.

– Безопасность важнее данных.

– Данные – это причина, по которой мы здесь. Ради которой они погибли.

– Они погибли, потому что диверсант на борту. Пока он не нейтрализован – следующей жертвой может стать кто угодно. Включая тебя.

Рин сжала зубы. Он был прав. Она знала, что он прав. Но знала и другое: телескоп собирал данные, и каждый час – это часы, дни, недели расшифровки. Прервать сейчас – потерять всё, что было собрано за последние сутки. Начать заново – ещё трое суток калибровки. Три дня, которые могли стоить орбитального окна к Юпитеру.

– Двенадцать часов, – сказала она. – Телескопу нужно ещё двенадцать часов, чтобы завершить сбор. После этого – делай что хочешь. Изолируй. Допрашивай. Выстраивай всех у стены.

– За двенадцать часов диверсант может действовать снова.

– За двенадцать часов мы можем за ним следить. Вдвоём. Ты – наблюдаешь. Я – проверяю логи. Никто не остаётся один. Никто не имеет доступа к системам без свидетеля.

Рен молчал. Его глаза – в полутьме – двигались: влево, вправо, как будто он перебирал варианты, как Рин перебирала строки кода.

– Десять часов, – сказал он.

– Двенадцать.

– Одиннадцать. И если за одиннадцать часов будет ещё один инцидент – я прерву сбор данных сам. Без твоего разрешения.

Рин хотела возразить. Не стала. Одиннадцать часов – компромисс, которого ни один из них не заслужил, но который оба могли принять.

– Хорошо, – сказала она. – Одиннадцать.

Часы пошли.

Рин установила правила. Простые, жёсткие, некомфортные. Никто не остаётся один. Перемещение – парами. Доступ к техническим модулям – только в присутствии Рин или Рена. Сон – по расписанию, два часа, по очереди, всегда под наблюдением.

Волков принял правила без возражений. Он сидел в техническом модуле, мониторя скрубберы – система Сабатье работала, но он не доверял ей и проверял показания каждые пятнадцать минут, вручную, портативным датчиком. Его лицо было серым от усталости. Он не жаловался.

– Шесть минут, – сказал он, когда Рин проходила мимо.

– Что?

– Если бы ты проснулась на шесть минут позже, CO₂ в твоей каюте достиг бы порога. Ты бы не проснулась. Никто бы не проснулся. Четверо мёртвых вместо двоих. – Он посмотрел на неё. – Шесть минут, Рин. Столько стоил весь этот проект.

Рин не ответила. Шесть минут. Она думала о них каждый раз, когда закрывала глаза, и видела серо-голубое лицо Линда, и приоткрытый рот Шармы, и шарик слюны, который висел на его подбородке.

Надя работала. Или делала вид, что работала – Рин не могла отличить. Её пальцы двигались по планшету, и на экране бежали символы, и Рин однажды заглянула через плечо и увидела математические выкладки такой плотности, что они выглядели как современное искусство. Надя не разговаривала. Не ела, пока Тереза не подносила пакет к её лицу. Не выходила из серверной, кроме как в туалет, и каждый раз возвращалась с таким видом, будто выход был преступлением, за которое нужно расплачиваться удвоенной работой.

– Надя, – сказала Рин на четвёртый час. – Ты в порядке?

– Н-нет. – Честно. Без попытки скрыть. – Но порядок – не обязательное условие для р-работы.

– Что ты делаешь?

– Анализирую п-поток данных. Телескоп. Предварительная декомпозиция. – Она повернулась, и в её глазах за очками было что-то, что Рин узнала – не страх и не горе, а голод. Тот же голод, что гнал Рин к экрану в женевской серверной. – Доктор Аскар. Рин. Вы видели п-последние данные?

– Нет. Была занята.

– Десятый масштаб. Паттерн п-продолжается. И на нём – структура. Не фрактальная. Д-другая.

Рин замерла. Руки зависли над клавиатурой – невесомость.

– Какая?

– Дискретная. Блочная. Как… – Надя подбирала слово, и пальцы непроизвольно двигались в воздухе, рисуя невидимую фигуру. – Как т-таблица. Или чертёж. Информация на десятом масштабе организована иначе, чем на предыдущих. Она не нарастает – она структурирована. Как будто кто-то перешёл от п-предисловия к основному тексту.

Рин хотела открыть данные. Хотела так, что зубы заныли – физическое желание, как жажда. Но часы тикали, и диверсант был на борту, и Волков сидел у скрубберов с серым лицом, и двое мёртвых плавали в грузовом отсеке, и она не могла позволить себе нырнуть в данные и забыть обо всём остальном.

– Покажешь. Потом. Когда сбор закончится.

Надя кивнула и вернулась к экрану. Рин вернулась к логам.

Тереза.

Рин наблюдала за ней – краем глаза, не поворачиваясь, не выдавая интереса. Тереза перемещалась по станции бесшумно – маленькая, аккуратная, с движениями, которые были слишком контролированными для человека в состоянии шока. Рин знала, как выглядит шок: тремор, рассеянный взгляд, замедленные реакции. У Терезы руки дрожали – но дрожали ровно, как метроном, и Рин вдруг подумала: это не дрожь. Это вибрация. Постоянное напряжение, которое не отпускает.

Тереза проверяла медикаменты. В четвёртый раз. Рин подплыла к ней.

– Тереза. Мне нужно задать вам вопрос.

Медик подняла голову. Глаза – красные, припухшие. Плакала? Или CO₂? Или бессонница?

– Да.

– Вы – техник систем рециркуляции. Это включает систему Сабатье?

Тереза моргнула. Один раз. Два.

– Частично. Я контролирую параметры выхода – качество воздуха после конвертера. Но не входную часть. Не клапаны. Не контроллер.

– Но вы знаете, как система устроена?

– На уровне схемы – да. На уровне компонентов – нет. Маркус… Маркус знал. – Голос дрогнул на имени. – Он был специалистом по жизнеобеспечению. Он обслуживал Сабатье. Он… – Пауза. Вдох. – Зачем вы спрашиваете?

– Потому что кто-то на этой станции знал систему достаточно, чтобы ослепить её одним резистором.

Тереза смотрела на Рин. Долго. И в этом взгляде Рин видела… что? Страх – да. Обиду – да. И что-то ещё. Что-то, чему она не могла дать имя, потому что оно мелькнуло и исчезло, как тень в периферийном зрении.

– Я не делала этого, – сказала Тереза. Тихо. Без нажима.

– Я не обвиняю. Я спрашиваю.

– Я ответила.

Рин кивнула и отплыла. За её спиной – шорох: Тереза вернулась к медикаментам. В пятый раз.

Седьмой час. Восьмой.

Рин сидела в серверной, и логи плыли перед глазами, и буквы расплывались от усталости. Она моргнула – и потеряла три секунды. Микросон. Мозг выключался без разрешения, на долю секунды, и включался обратно с ощущением разрыва – как будто кто-то вырезал кадр из плёнки.

Она встряхнула головой. Больно – мышцы шеи деревянные. В невесомости шея не отдыхает: нет подушки, нет опоры, голова плавает, и мышцы работают постоянно, удерживая её в нужном положении.

Логи. Она вернулась к логам.

И нашла.

Не аномалию – отсутствие аномалии. Дыру. Место, где должна была быть запись и которого не было.

Станция вела лог активности каждого RFID-браслета. Браслеты – не только ключи к панелям, но и трекеры: станция знала, в каком модуле находился каждый член экипажа, с точностью до секции. Рин открыла трекинг за день 45 – день, когда панель B7 была открыта последний раз.

Линд: модуль жизнеобеспечения, секция 4, с 14:00 до 14:47. Плановое ТО. Это совпадало с логом панели.

Но в 14:32 – пробел. Тридцатисекундная дыра в трекинге Линда. Его браслет исчез из системы на тридцать секунд и появился снова. Как будто кто-то снял его, сделал что-то и надел обратно.

Или – как будто два браслета оказались в одном месте, и система, получив конфликтующие сигналы, сбросила запись.

Рин открыла трекинг остальных. Кто ещё был в секции 4 модуля жизнеобеспечения в 14:32 дня 45?

Ответ появился на экране. Один RFID. Один человек.

Тереза Колль.

Рин перечитала. Перепроверила. Тереза была в секции 4 – рядом с панелью контроллера Сабатье – в тот момент, когда трекинг Линда сбоил. Тридцать секунд. Достаточно, чтобы открыть панель браслетом Линда (который был рядом, работал на контроллере, мог не заметить), заменить резистор и закрыть. Тридцать секунд – если знаешь, что менять.

Я контролирую параметры выхода. Не входную часть. Не контроллер.

Ложь. Или полуправда – худший вид лжи, потому что его нельзя опровергнуть без доказательств.

Рин закрыла терминал. Медленно. Руки не дрожали. Тело вошло в тот режим, который она знала и боялась: спокойствие после паники, ясность после хаоса. Режим, в котором она принимала решения, о которых потом жалела.

Или не жалела. Потому что другого выбора не было.

Она выплыла из серверной и нашла Рена в коридоре. Он стоял у входа в жилой модуль – как всегда, у стены, как всегда, неподвижный.

– Рен, – сказала она тихо. – Мне нужно поговорить с тобой. Не здесь.

Он посмотрел на неё. Секунду. Оттолкнулся от стены.

Они ушли в дальний конец технического модуля – единственное место на станции, где можно было говорить, не будучи услышанным, если говорить тихо. Рин рассказала: трекинг, тридцать секунд, Тереза в секции 4, день 45.

Рен слушал. Не перебивал. Когда она закончила, молчал пять секунд. Потом:

– Косвенное.

– Знаю.

– Не доказательство. Присутствие – не действие.

– Знаю. Но тридцать секунд сбоя трекинга – это два браслета в одной зоне. Её и Линда. В момент, когда он работал на контроллере. Совпадение?

– Возможно.

– Возможно. – Рин помолчала. – Но она – техник рециркуляции. Она знает систему Сабатье. Она знает CO₂-физиологию лучше любого из нас. И она перебирает медикаменты уже пятый раз, как будто ищет что-то, чего не может найти.

Рен ничего не сказал. Но Рин видела, как изменился его взгляд – не выражение, а фокус. Он перестал смотреть на неё и начал смотреть сквозь неё, в направлении жилого модуля. В направлении Терезы.

– Не изолируй её, – сказала Рин. – Пока. Если она поймёт, что мы знаем, – может уничтожить улики. Или… сделать что-нибудь ещё.

– Три часа до конца сбора данных.

– Три часа. Следи за ней. Не отходи.

Рен кивнул. Одно движение. Развернулся и поплыл к жилому модулю.

Рин осталась одна. На секунду – не дольше: правило «никто не остаётся один» работало и для неё. Она оттолкнулась от стены и поплыла следом.

Десятый час.

Удар.

Не звук – ощущение. Станция дёрнулась. Всё тело Рин качнулось – невесомость не гасила инерцию, и она отлетела к переборке, ударилась плечом, схватилась за поручень. Вибрация прошла через корпус – короткая, жёсткая, как удар молотка по рельсу.

И звук.

Хлопок. Резкий, как выстрел, но глуше – как будто кто-то проткнул барабан. И сразу за ним – свист. Тонкий, высокий, непрерывный. Свист воздуха, выходящего туда, где воздуха нет.

Декомпрессия.

Рин знала этот звук. Не по опыту – по тренировкам, по записям, по видео, которые показывали на курсах подготовки. Свист утечки. Воздух станции – уходил. Через пробоину. В вакуум.

Мозг переключился. Не она переключила – он сам, рефлекторно, как сердце переключает ритм при беге. Паника ушла. Осталась арифметика.

Где?

Рин бросилась к панели аварийного мониторинга. Экран – красный, мигающий, символы, которые она читала как слова: МОДУЛЬ 2. СЕКЦИЯ 3. ПАДЕНИЕ ДАВЛЕНИЯ. 0.97 АТМ. 0.95. 0.93.

Модуль 2 – рабочий. Серверная. Лаборатория. Телескопические терминалы.

Данные.

Рин рванулась в коридор. Модуль 2 – через переходник, через люк, который в случае декомпрессии должен был закрыться автоматически. Но люк был открыт – автоматика не сработала, или не успела, или была отключена.

Коридор перед модулем 2. Свист – громче, ближе. Воздух двигался, и Рин чувствовала его – не ветер, а тягу, как в вентиляционной шахте, только шахта вела в космос. Волосы потянулись к пробоине. Бумаги – распечатки протоколов, закреплённые на стене велкро – оторвались и полетели.

И Волков.

Волков был здесь. В переходнике, между коридором и модулем 2. Его тело – большое, широкоплечее, двигалось к пробоине не потому что он хотел, а потому что воздух тащил его. Он держался за поручни – обеими руками, и вены на них вздулись, и лицо было красным от натуги.

– Модуль три! – крикнул он. Голос – еле слышный, свист забивал. – Задвижка! Дюймовый ключ! Сейчас!

Рин не поняла – и поняла. Пробоина была в обшивке модуля 2, и единственный способ остановить утечку – закрыть переходной люк между модулем 2 и остальной станцией. Но люк заклинило – или его заклинили. Волков пытался добраться до ручного запорного механизма.

Она видела пробоину. Маленькая – меньше кулака. Рваные края обшивки загибались наружу. Через неё – чернота. Абсолютная, безусловная чернота вакуума. И воздух шёл туда – бесцветный, невидимый, жизненно необходимый воздух уходил через дыру размером с детский мяч.

Давление на мониторе: 0.87 атм. 0.85.

– Волков!

Он не ответил. Он отпустил поручень – одной рукой, потом другой – и его тело рванулось к пробоине. Не упало – полетело, как лист к водостоку. И Рин увидела, что он сделал, только когда он уже это сделал.

Волков прижался к пробоине.

Спиной. Всем телом. Его широкая спина – в промасленном комбинезоне, который он не менял двое суток, – легла на рваные края обшивки, и воздух перестал свистеть.

На секунду.

На одну секунду – тишина. Пробоина закрыта. Человеческим телом.

Потом – звук. Не свист. Другой. Влажный. Короткий.

Волков дёрнулся. Один раз. Его руки – которые чинили скрубберы, и держали штурвал, и протягивались для рукопожатия, и двадцать лет работали в космосе, – его руки раскинулись в стороны, пальцы разжались, и тело обмякло. Вакуум – за обшивкой, за его спиной – вакуум тянул. Тело начало вдавливаться в пробоину, и комбинезон натянулся, и Рин увидела, как ткань темнеет в том месте, где рваные края обшивки вошли в плоть, и темнота расплывалась, и это была кровь, и кровь в невесомости не стекала, а собиралась в шарики, которые медленно отделялись от ткани и плыли к потолку.

Три секунды. Хлопок. Тишина.

Волков был мёртв.

Его тело – затычка. Импровизированная, невозможная, временная затычка в пробоине, через которую уходил воздух. Не героизм – рефлекс. Двадцать лет в космосе, и тело знало раньше сознания: пробоина – закрыть. Неважно чем. Неважно кем.

Рин висела в коридоре. Секунда. Расфокусированный взгляд. Неподвижные руки.

Двигайся.

Она рванулась к люку переходника. Ручной запорный механизм – рычаг, красный, с надписью «EMERGENCY SEAL» – был заблокирован. Штифт. Маленький металлический штифт, вставленный в механизм, не дававший рычагу повернуться. Рин выдернула его – пальцы скользили от пота, штифт не поддавался, она рванула сильнее, ободрала кожу, штифт вылетел. Рычаг повернулся. Люк пошёл – медленно, на пневматике – и закрылся.