Очевидный сигнал

– У нас нет пяти часов.

– У нас есть, – Волков мотнул головой в сторону стены, где крепился шкаф аварийного запаса. – Литий-гидроксидные картриджи. Аварийные. Пассивная фильтрация CO₂ – без электричества, без клапанов, просто химическая реакция. На пятерых – хватит часов на сорок. – Он помолчал. – На семерых хватило бы на двадцать восемь. Но нас пятеро.

На пятерых. Потому что двое – мертвы. Потому что кто-то закрыл клапаны и заблокировал связь, и двое людей уснули и не проснулись, и теперь их тела плавали в каютах с серо-голубыми лицами и приоткрытыми ртами, и математика аварийных картриджей стала чуть лучше, потому что мёртвые не дышат.

Рин почувствовала, как к горлу подступила тошнота – не от CO₂, от мысли.

– Картриджи, – сказала она. – Сейчас. Потом – ремонт. Потом – связь.

Волков кивнул и открыл шкаф. Картриджи – серые цилиндры размером с литровую бутылку, девять штук в ряд. Каждый содержал литий-гидроксидный гранулят, который поглощал углекислый газ при контакте с воздухом. Пассивная система – не требовала ни электричества, ни вентиляторов. Но в невесомости – проблема: без конвекции воздух не двигался мимо картриджей, и CO₂ не контактировал с гранулятом. Нужен был хоть какой-то поток.

Волков достал из ящика маленький ручной вентилятор – портативный, на батарейках, из аварийного комплекта. Включил. Струя воздуха – слабая, но достаточная, чтобы направить ток через картридж. Он закрепил конструкцию у потолка коридора и включил.

– Это пластырь, – сказал он. – Не лечение. Нужна основная система.

– Я знаю.

– Четыре-пять часов.

– Начинай.

Волков нырнул обратно в распределительный щит. Рин осталась в коридоре – с Реном, Надей и Терезой, которые собрались у входа в технический модуль. Три лица в зелёном свете аварийных индикаторов. Тереза – бледная, с расширенными зрачками, руки сцеплены перед грудью. Надя – заторможенная, головная боль давила на неё, видно по сузившимся глазам и напряжённым скулам. Рен – без выражения.

– Линд и Шарма мертвы, – сказала Рин. Прямо. Без подготовки. В космосе нет времени на тактичность. – CO₂-отравление. Вентиляция отключена – диверсия. Связь заблокирована – тоже диверсия. Кто-то на этой станции сделал это намеренно.

Тереза вздрогнула. Надя не двинулась – только глаза метнулись влево-вправо, быстро, как у загнанного зверя.

– Кто? – спросила Тереза. Голос – тонкий, сдавленный.

– Не знаю.

– Но Линд и Шарма – мертвы?

– Да.

Тереза закрыла лицо руками. Её тело мелко задрожало – в невесомости дрожь передавалась окружающему воздуху, и Рин видела, как колышутся прядки волос вокруг лица медика. Беззвучный плач. Или шок. Тереза знала этих людей. Работала с ними. Ела с ними. Дышала одним воздухом.

– Нужно их осмотреть, – сказала Тереза через минуту, и голос уже был другим – профессиональным, плоским, как показания прибора. Медик включился поверх человека. – Подтвердить причину. Задокументировать.

– Позже, – сказал Рен. – Сначала – безопасность.

Все посмотрели на него. Он не изменился – та же прямая спина, тот же ровный взгляд. Но что-то сдвинулось: он больше не был наблюдателем. Он был центром тяжести.

– Предлагаю следующее, – сказал он. Не «предлагаю» в смысле вежливой просьбы – «предлагаю» в смысле приказа, обёрнутого в гражданскую упаковку. – Изоляция модулей. Каждый модуль закрывается отдельно. Переход между модулями – только с разрешения. Личные вещи – досмотр. Электронные устройства – конфискация до проверки.

– Конфискация? – Надя подняла голову. – М-мои данные —

– Мы вернём, – сказал Рен. – После проверки. Диверсант имеет доступ к системам станции. Он использовал мастер-команды. Это значит – либо у него есть пароли, которых не должно быть, либо он взломал систему через терминал. Каждый терминал на станции – потенциальный вектор.

– Вы, – сказала Рин, – тоже имеете доступ к системам. Ваша проверка перед моим прибытием – пятьсот семнадцать панелей. Вы знаете эту станцию лучше любого из нас.

Рен посмотрел на неё. Долго. Не моргнул.

– Верно, – сказал он. – Я – тоже подозреваемый. Мои вещи – тоже на досмотр. Мой терминал – тоже. Проверяйте всех. Включая меня.

Тишина. Гудение маленького вентилятора у потолка – единственный механический звук на станции. Литий-гидроксидный картридж работал: Рин чувствовала, как головная боль отступала – медленно, неохотно, как вода из затопленного подвала.

– Хорошо, – сказала Рин. – Начинаем.

Следующие три часа Рин запомнила как цепочку задач.

Задача первая: дыхание. Волков открыл аварийные клапаны системы Сабатье – руками, проверив каждый миллиметр трубопровода от клапанов до конвертера. Конвертер выглядел штатно – ни повреждений, ни следов вмешательства. Волков не поверил и разобрал входной модуль. Рин висела рядом, держа фонарь – основное освещение технического модуля она отключила, потому что в темноте легче увидеть искрение или подтекание, а потому что луч фонаря давал направленный свет, в котором мелкие детали становились крупными.

– Вот, – сказал Волков.

Он указал щупом на плату контроллера. Маленькая деталь – размером с ноготь, чёрная, с рядами контактов. Резистор. Один из сотни на плате. Рин не видела ничего необычного.

– Стандартный. Десять килоом, – сказал Волков. – Должен быть. Но этот – не десять. – Он коснулся мультиметром контактов. Экран показал: 47 kΩ. – Кто-то заменил резистор. Сорок семь вместо десяти. Контроллер читает показания датчиков через этот резистор. С неправильным номиналом – он считает, что CO₂ в норме, когда его в пять раз больше. Система не видит проблему.

Рин смотрела на крошечную деталь. Чёрный прямоугольник, три миллиметра на полтора. Два человека были мертвы из-за этого прямоугольника. Из-за разницы между десятью килоомами и сорока семью.

– Это не поломка, – сказала она.

– Нет, – подтвердил Волков. – Это инженерная работа. Аккуратная. Замена одного компонента – без следов пайки, значит, использовался прецизионный паяльник с тонким жалом. Резистор – стандартный, из запасных на станции. Его не привезли, его взяли здесь. Человек, который это сделал, знал схему контроллера, знал, какой резистор менять, и знал, какой номинал поставить, чтобы система показывала норму.

Знал схему контроллера. Рин посмотрела на Волкова. Он понял её взгляд.

– Я знаю, о чём ты думаешь, – сказал он. – Да, я мог это сделать. Но я двадцать лет дышу этим воздухом, и я не собираюсь ядром Земли клянусь, блядь, не собирался его портить. – Он положил мультиметр на панель. Руки больше не двигались – неподвижные, как камни. – Маркус был хорошим парнем. Пратик – тоже. Они мне нравились. Ты можешь в это не верить. Но я говорю.

Рин поверила. Не потому что его аргумент был убедителен – потому что его руки были неподвижны. Волков нервничал – он говорил, а нервничающий Волков не говорит, он делает. Неподвижные руки означали, что он контролировал себя. Контролировал, потому что боялся. Не за себя – за станцию.

– Ремонт, – сказала она. – Сколько?

– Резистор заменю за минуту. Но мне нужно проверить остальные. Все. На всех платах контроллера. Двести шестьдесят четыре компонента. Если он заменил один – мог заменить и другие.

– Сколько?

– Четыре часа. Может, пять. Если не найду больше – перезапущу систему, и через час у нас будет нормальный воздух.

– Делай.

Задача вторая: тела. Тереза осмотрела Линда и Шарму – быстро, профессионально, с диктофоном, на который записывала. Рин была рядом. Не потому что хотела – потому что должна была. Она – руководитель. Их смерть – её ответственность.

Линд: мужчина, тридцать шесть лет, техник систем жизнеобеспечения. Причина смерти – гиперкапния. Концентрация CO₂ в его каюте, измеренная портативным датчиком, – 11.2 процента. Летальная – выше 10. Он не проснулся. В его крови – нормальный уровень медикаментов (Тереза проверила экспресс-анализом): никаких седативных, ничего, что могло бы помешать пробуждению. Просто – CO₂ накапливался быстрее, чем его тело могло отреагировать. Каюта Линда была дальше всех от коридора, в тупиковом рукаве, где воздух не циркулировал даже при работающей вентиляции. Худшее место на станции. Он умер первым.

Шарма: мужчина, двадцать девять лет, техник энергетических систем. Та же причина. CO₂ в его каюте – 9.8 процента. На грани. Он умер позже Линда – может, на час, может, на два. Достаточно близко к порогу, чтобы – если бы Рин проснулась на полчаса раньше, если бы услышала тишину раньше, если бы…

Нет. Не сейчас.

Рин помогла Терезе переместить тела в грузовой отсек – единственное место на станции, которое можно было изолировать и понизить температуру. Они работали молча, и Рин старалась не думать о том, что руки Шармы были мягкими и тёплыми, как у живого, и что его лицо в свете фонаря выглядело просто спящим, и что двенадцать часов назад он рассказывал ей о солнечных панелях и крошил лепёшку, и крошки плавали в воздухе.

Они закрыли грузовой отсек. Тереза отвернулась. Рин видела, как её плечи поднялись и опустились – один раз, глубокий вдох, – потом медик повернулась обратно с профессиональным лицом.

– Протокол требует хранения при минус двадцати. Грузовой можно охладить до минус десяти, не больше. Достаточно для… для нескольких недель.

– Спасибо, Тереза.

Медик кивнула и уплыла по коридору. Рин осталась у закрытого люка грузового отсека. За ним – два тела. Над ней – потолок с кабелями. Под ней – пол, который не был полом, потому что в невесомости нет пола, есть только стены, со всех сторон, и за каждой из них – вакуум, и полтора миллиона километров пустоты, и далёкая Земля, которая не знала, что двое из семи уже не дышат.

Задача третья: досмотр. Рен провёл его методично – каюта за каютой, контейнер за контейнером, карман за карманом. Рин присутствовала при каждом досмотре, потому что не доверяла Рену проводить его в одиночку. Рен не возражал. Он не возражал ни на что – принимал каждое условие с ровным кивком, как принимают погоду.

Каюта Линда: ничего необычного. Личные вещи – фотографии семьи (жена, двое детей, блондинка в жёлтом платье на фоне шведского озера), книга на шведском (Рин не прочитала название), набор инструментов (стандартный), планшет (заблокирован, Рен пометил для анализа).

Каюта Шармы: ничего необычного. Фотографий не было. Был маленький алтарь – медная фигурка Ганеши, привязанная к стене шнурком, и палочка благовоний, нежжёная (открытый огонь на станции запрещён). Планшет. Набор инструментов.

Каюта Волкова: ничего. Спартанская чистота ветерана: мешок, фляга, три книги на русском, икона (маленькая, с потемневшим от времени ликом).

Каюта Нади: хаос. Три планшета, два блокнота с записями (математические выкладки, мелкий почерк, ни одного слова на человеческом языке – только символы), переходники, кабели, запасные очки. Рен методично описал и вернул всё на место. Надя стояла рядом, прижав руки к груди, и смотрела, как чужие пальцы перебирают её вещи.

Каюта Терезы: аптечка (личная, сверх стандартной), витамины, медикаменты (все задокументированы в манифесте). Фотография кота.

Каюта Рена: пусто. Спальный мешок. Одна смена белья. Зарядное устройство. Ничего личного. Ничего, кроме функции.

– Удовлетворена? – спросил Рен, когда досмотр был закончен.

– Нет, – сказала Рин. – Инструмент диверсии – паяльник и резистор из станционного запаса. Их нельзя найти в личных вещах. Они уже возвращены на место.

– Верно.

– Значит, досмотр – бесполезен.

– Не бесполезен. Он исключает грубые улики. Оставляет только тонкие.

Рин посмотрела на него. Его лицо – ровное, чистое. Ни одного лишнего движения мышц. Она пыталась прочитать его, как читала данные: паттерн поведения, отклонения, скрытую структуру. Ничего. Рен Цзюньхао был непрозрачен, как переборка.

– Вы проверили пятьсот семнадцать панелей перед моим прибытием, – сказала она. – Что именно вы искали?

– Аномалии.

– Вы нашли подменённый резистор?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я проверял физическую целостность – повреждения, дефекты, посторонние предметы. Подменённый резистор – не повреждение. Он выглядит как оригинал. Нужна электрическая проверка, а не визуальная. – Пауза. – Я это учту.

Это было не оправдание. Это было признание ограничения – сухое, точное, без эмоций. Рин не могла определить, было ли оно искренним.

Четвёртый час. Волков работал. Остальные – ждали.

Ожидание в космосе – особый вид пытки. На Земле можно выйти, пройтись, посмотреть на небо, позвонить. Здесь – стены. Восемь метров от носа до кормы станции. Белый ламинат. Кабели. Зелёные индикаторы, которые врут. И воздух, который с каждым часом становился чуть тяжелее, чуть гуще, чуть более затхлым – литий-гидроксидные картриджи работали, но не идеально, и Рин чувствовала это: не запахом – ощущением. Как будто лёгкие работали на десять процентов больше обычного. Как будто каждый вдох требовал чуть больше усилия.

Они сидели – висели – в жилом модуле. Рен – у переборки, руки сложены, глаза закрыты. Не спал – Рин видела, как двигались его зрачки под веками. Тереза – у медицинского шкафа, перепроверяла запасы, считала ампулы, перекладывала инструменты. Руки дрожали, и она прятала их, прижимая к телу. Надя – у стены, обхватив колени, в позе, которая в невесомости выглядела странно: тело свёрнуто, но плавает, и углы – острые, как у оригами.

– Доктор Аскар, – сказала Надя тихо. – М-можно вопрос?

– Да.

– Телескоп. Он сейчас с-собирает данные?

Рин поняла. Телескоп работал. Сбор данных шёл – автоматический, непрерывный, как и было запрограммировано. И гироскопы, занятые телескопом, не могли быть использованы для наведения антенны связи. Два факта, которые создавали третий: чтобы вызвать помощь, нужно было остановить единственное, ради чего они были здесь.

– Да, – сказала Рин. – Собирает.

– Если мы прервём сбор – потеряем двенадцать часов данных. Калибровку придётся п-повторить с нуля. Это ещё трое суток.

– Я знаю, Надя.

– Но если не прервём – мы без связи. Если что-то ещё п-пойдёт не так…

Надя замолчала. Не закончила мысль – не потому что потеряла нить, а потому что конец был очевиден. Если что-то ещё пойдёт не так, а связи нет, и ближайший корабль – на Земле, в четырнадцати днях перелёта…

– Волков починит скруббер, – сказала Рин. – Связь подождёт. Данные – приоритет.

Рен открыл глаза.

– Нет.

Рин повернулась к нему.

– Безопасность – приоритет, – сказал он. Голос – тот же, ровный, без нажима. Но в нём была сталь, которой раньше не было, или которую Рин раньше не замечала. – Двое мертвы. Диверсант на борту. Без связи мы не можем вызвать помощь, не можем доложить, не можем запросить эвакуацию.

– Если мы прервём сбор, потеряем трое суток.

– Трое суток – не жизнь. Без связи – люди гибнут.

– Люди уже погибли, – сказала Рин, и её голос стал тихим и режущим, как скальпель. – И восстановление связи их не вернёт. Волков чинит скруббер. Когда система заработает – вопрос закрыт. Три-четыре часа. Мы можем подождать три часа.

– Можем ли? – Рен посмотрел на потолок – на маленький вентилятор, гоняющий воздух через аварийный картридж. – Картриджи рассчитаны на сорок часов. Если Волков не починит – у нас сорок часов. Не бесконечность. И мы не знаем, что ещё подготовил диверсант.

Тишина. Вентилятор жужжал. Кто-то – Тереза – тихо дышала, слишком часто.

– Три часа, – повторила Рин. – Если через три часа Волков не закончит – прерываем сбор и восстанавливаем связь. Три часа. Это мой лимит.

Рен молчал. Секунду. Две. Потом кивнул.

– Три часа.

Рин не могла сидеть и ждать. Тело требовало действия – любого, хоть бессмысленного, лишь бы не висеть в модуле с тремя людьми, один из которых, возможно, убил двоих других. Она поплыла в серверную.

Данные текли. Телескоп работал – шестнадцать приёмников снимали CMB, и цифры ложились на серверы, и серверы гудели – единственный нормальный звук на станции, знакомый, почти утешительный. Рин открыла терминал и посмотрела на поток данных.

Сбор данных первой точки. Начат тринадцать часов назад. Расчётное время завершения – ещё пятьдесят девять часов. Данные – чистые, стабильные, без артефактов. Компенсация дрейфа гироскопов работала. Всё шло по плану – тот редкий случай, когда всё шло по плану, если не считать двух мёртвых тел в грузовом отсеке и диверсанта на борту.

Рин открыла предварительный анализ – автоматический, запущенный при старте сбора. Фрактальная фильтрация, первые результаты. Экран заполнился цифрами, графиками, спектрами. Она вчитывалась, и мир сузился до данных – привычный мир, управляемый, понятный, в котором числа не лгали и не предавали.

Паттерн. Тот же. Но здесь, с полными данными L2, разрешение было ещё выше, и Рин видела то, чего не могла видеть в Женеве и чего только коснулась при тестовом прогоне. Девять масштабов – и тень десятого. Структура уходила глубже, чем она думала. Глубже, чем предсказывала её модель. Информационная плотность росла экспоненциально – каждый новый масштаб содержал в 1.4 раза больше данных, чем предыдущий.

Послание, подумала она. Не узор. Не отпечаток. Послание.

И ещё она подумала – холодно, отстранённо, как подумала бы о параметре в уравнении: кто-то не хочет, чтобы я его прочитала. Кто-то убил двоих людей, чтобы остановить сбор данных. Кто-то на этой станции считает, что это послание не должно быть расшифровано.

Камал Ибрагим сказал: «Не показывай это никому.»

Камал Ибрагим дал интервью: «Метод опасен.»

Камал Ибрагим знал – и не удивился.

Тишина, подумала Рин. Слово пришло ниоткуда – или из того места, где мозг хранил вещи, которые он заметил, но ещё не обработал. Тишина. Не отсутствие звука. Имя. Движение «Тишина» – она слышала о нём, краем уха, на периферии академического мира. Группа учёных и инженеров, выступающих против программ SETI – поиска внеземного разума. Их аргумент: если они нас найдут, это будет конец. Лучшая стратегия – молчать. Не искать. Не отвечать. Тишина.

Ибрагим – был ли он связан? Рин не знала. Не было данных. Были совпадения, и совпадения – не данные.

Но резистор на плате контроллера – это были данные. Кто-то на этой станции знал схему системы Сабатье. Знал, какой компонент заменить. Знал, как сделать так, чтобы система слепла – показывала норму, когда норма заканчивалась.

Рин закрыла терминал. Не потому что данные перестали быть важными – потому что она поняла: сейчас важнее другое. Сейчас важнее было понять, кто.

Она вернулась в технический модуль. Волков лежал – плавал – в глубине распределительного щита, по пояс в проводах и трубках, с фонарём в зубах и мультиметром в руке. Методично, компонент за компонентом, проверял каждую деталь.

– Нашёл ещё что-нибудь?

– Пока нет. – Голос глухой, искажённый фонарём между зубов. – Сто двадцать компонентов проверено. Осталось сто сорок четыре.

– Волков. – Она подождала, пока он вытащит голову из щита. – Скажи мне. Кто на этой станции знает схему контроллера Сабатье?

Волков вынул фонарь изо рта. Потёр переносицу грязной перчаткой – смазка, пыль, пот. Лицо усталое – он работал четыре часа без перерыва, в невесомости, в позе, от которой болела каждая мышца.

– Я, – сказал он. – Линд знал. Шарма – нет, он энергетик, не жизнеобеспечение. Тереза – базовые знания, она может поменять фильтр, но не разберёт контроллер. Надя – теоретик, железо не её. Рен… – Он замолчал. – Рен проверял каждую панель. Я видел его с документацией. Он изучал станцию. Все системы.

– Все?

– Все. Я думал – ну, безопасность. Его работа – знать. – Волков сплюнул. В невесомости слюна повисла шариком, и он раздражённо смахнул её перчаткой. – Чёрт. Я не знаю, Рин. Линд мог. Но Линд – мёртв. Я мог. Рен – мог.

– Кто ещё? Кто-то мог получить схему извне? Загрузить перед вылетом?

– Схемы станции – в открытом доступе для персонала с допуском. Любой член экипажа мог скачать документацию до отправки. – Он помолчал. – Но скачать схему – это одно. Понять, что менять и зачем, – другое. Для этого нужно знать систему. Руками.

Руками. Рин подумала о руках Рена – аккуратных, точных, инструментальных. О руках Волкова – жёстких, мозолистых, уверенных. О руках Нади – быстрых на клавиатуре, неловких с физическими объектами. О руках Терезы – хирургических, тонких, дрожащих.

И о руках, которых не было – руках Линда и Шармы, которые теперь плавали в холоде грузового отсека, серые и неподвижные.

– Чини, – сказала она Волкову. – Быстрее.

Пятый час. Шестой.

Рин сидела в коридоре, прислонившись спиной к переборке. Головная боль вернулась – мягкая, тягучая, на фоне. CO₂ медленно проигрывал битву с литий-гидроксидными картриджами, но не сдавался: пятеро людей дышали, и их дыхание было оружием, которое медленно убивало их самих. Портативный датчик, который Тереза повесила в коридоре, показывал 1.2 процента CO₂. Норма – 0.04. Опасность – выше 3. Летальность – выше 10. Они были далеко от смерти, но двигались в её направлении, и каждый час приближал их на несколько десятых процента.

Дыши медленно, сказала себе Рин. Каждый лишний вдох – это CO₂ в воздух. Каждый спор – учащённое дыхание. Каждая паника – минуты жизни.

Она думала. Не о паттерне, не о послании, не о Юпитере и Луне и трёх точках триангуляции. Она думала о резисторе. О маленькой чёрной детали, которую кто-то снял и заменил, аккуратно, профессионально, как хирург меняет клапан в сердце. Не грубая диверсия – не перерезанные провода, не сломанный механизм. Тонкая. Невидимая. Спроектированная так, чтобы система считала себя здоровой, пока люди задыхались.

Это не был акт ярости. Не был акт отчаяния. Это был инженерный расчёт. Холодный, точный, с пониманием последствий. Человек, который это сделал, знал, что люди умрут. Знал как. Знал когда. И сделал это не вопреки знанию – а благодаря ему.

Рин перебирала людей.

Волков: двадцать лет в космосе. Три ротации на L2. Он знал станцию, как своё тело. Он мог. Мотив? Она не видела мотива. Волков был прагматиком – «космос – погода», – и диверсия на собственной станции была бы самоубийством. Но люди, которые верили в нечто большее, чем собственная жизнь, шли на самоубийство. Это Рин знала.

Надя: двадцать шесть, криптоаналитик, математический мозг. Железо – не её. Но она была умна – достаточно умна, чтобы прочитать схему и понять, что менять. Мотив? Рин не видела. Надя хотела расшифровать – каждой клеткой, каждым нейроном. Зачем ей уничтожать данные, ради которых она прилетела?

Тереза: медик, техник рециркуляции. Базовые знания систем. Могла? Теоретически. Но замена резистора на плате контроллера требовала навыков, которые выходили за рамки «базовых знаний». Или нет? Тереза работала с электроникой медицинского оборудования – прецизионная пайка была частью её профессии.

Рен: безопасность. Проверял каждую панель. Изучал документацию. Знал станцию – не как Волков (годами), а как аналитик (за недели). Мог? Безусловно. Мотив? Рин не знала. Если Рен был здесь для контроля – ему было выгодно, чтобы проект продолжался. Если Рен был здесь для чего-то другого…

И пятый вариант. Который Рин не хотела рассматривать, но который висел в воздухе, как CO₂, – незаметный и ядовитый. Пятый вариант: диверсия была организована извне. Кто-то на Земле – «Тишина», военные, кто угодно – завербовал человека на станции. Этот человек мог не быть инженером. Он мог получить инструкции – точные, пошаговые, «открой панель B7, найди резистор R23 на плате контроллера, замени на 47 kΩ». Так мог действовать кто угодно. Даже тот, кто не отличал резистор от конденсатора.

Кто угодно.

Рин прижала ладони к вискам. Голова болела. Воздух был тяжёлым. И она была заперта в жестянке с четырьмя людьми, одному из которых она не могла доверять, – и не знала, какому.

На седьмом часу Волков вылез из щита.

– Готово.

Он выглядел как человек, который провёл семь часов в невесомости, вниз головой, внутри электрического шкафа: глаза красные, лицо отёкшее (кровь в невесомости приливает к голове – час терпимо, два неприятно, семь мучительно), руки испачканы смазкой и термопастой. Он держался за поручень, и Рин видела, как его тело покачивалось – усталость, которую невесомость не скрывала, а подчёркивала.

– Нашёл ещё один, – сказал он. – Термистор в цепи аварийной сигнализации. Заменён на постоянный резистор. Аварийный сигнал – заблокирован. Даже если бы система поняла, что CO₂ растёт, – она бы не подала тревогу.

Двойная слепота. Система не видела проблему – и не могла о ней сообщить. Рин почувствовала, как холод прошёл по позвоночнику – не температурный, а другой. Понимание.

– Я заменил оба компонента, – продолжал Волков. – Проверил остальные – чисто. Или чисто, или я не нашёл. – Он потёр лицо. – Перезапускаю систему Сабатье.