Очевидный сигнал

На девятый день – звонок из Пекина. Голограммный конференц-зал, который Рин видела впервые: вокруг стола возникли фигуры в полный рост, полупрозрачные, с секундной задержкой движений, отчего казалось, что они находятся под водой. Генерал Лю – или маршал, или адмирал, Рин не различала китайские воинские звания – говорил через переводчика, хотя Рин слышала, что он понимает английский. Говорил медленно, взвешивая каждое слово, как ювелир – камни.

Суть: Китайское космическое командование обеспечивает лунную инфраструктуру и частичное финансирование юпитерианской миссии. Взамен – полный доступ к данным и офицер безопасности на каждой площадке проекта. Не просьба – условие. Безоговорочное.

Рин посмотрела на Марсо. Марсо чуть заметно кивнул. Рин поняла: это было согласовано заранее.

– Офицер безопасности на L2, – сказала она, – будет подчиняться мне или командованию?

Генерал Лю улыбнулся. Переводчик перевёл: «Офицер будет координировать вопросы безопасности в рамках проекта и поддерживать связь с командованием.» Рин мысленно перевела обратно: подчиняется Пекину, докладывает Пекину, выполняет приказы Пекина. Остальное – формальность.

Имя офицера: майор Рен Цзюньхао. Рин записала и не подумала о нём дважды. Тогда.

На одиннадцатый день – список экипажа станции L2. Рин смотрела на имена и должности и пыталась представить этих людей в замкнутом пространстве, в полутора миллионах километров от Земли, с задачей, от которой зависело будущее цивилизации, и не могла. Они были строчками на экране. Позывными. Функциями.

Сергей Волков – пилот, навигатор. Двадцать лет опыта. Три длительные экспедиции. Надя аль-Рашид – криптоаналитик. Двадцать шесть лет. Специализация: теория информации. Маркус Линд – техник систем жизнеобеспечения. Пратик Шарма – техник энергетических систем. Тереза Колль – бортовой медик и техник систем рециркуляции. И – Рен Цзюньхао. Безопасность.

Плюс она. Семеро в жестянке. На месяцы.

На двенадцатый день Рин попросила доступ к личному делу Ибрагима. Не потому что подозревала – потому что хотела понять. Четыре дня назад она отправила ему официальное приглашение присоединиться к проекту, через Марсо, через каналы, которые нельзя проигнорировать. Ибрагим ответил в тот же день. Одним словом.

«Нет.»

Не «нет, спасибо». Не «нет, я занят». Не «нет, но давайте обсудим». Одно слово, и Рин знала этого человека достаточно, чтобы понять: «нет» означало «нет». Без апелляции.

Но это было не всё.

Марсо пришёл к ней вечером двенадцатого дня – в маленькую комнату без окон, которую ей выделили как кабинет, с раскладушкой в углу и горой документов на столе. Он закрыл дверь. Сел напротив. Положил перед ней планшет с открытой страницей – медиановостной агрегатор, академический раздел. Рин прочитала заголовок:

«Камал Ибрагим предупреждает: метод фрактальной фильтрации CMB – «опасная методологическая ошибка»»

Статья была короткой. Ибрагим дал интервью научному порталу Nature Briefing – не рецензируемая статья, не доклад, а интервью, что само по себе было необычно. Камал Ибрагим не давал интервью. Он публиковался в журналах первого эшелона или молчал – между этими двумя состояниями промежуточных не было.

Рин читала, и слова ложились как пощёчины – не злые, а точные.

«Фрактальная декомпозиция реликтового излучения – методологически любопытный подход, но его применение к реальным данным CMB несёт серьёзные риски. Метод по своей природе склонен к обнаружению самоподобных структур там, где их нет – это следствие математической архитектуры алгоритма, а не свойство данных. Я настоятельно рекомендую научному сообществу воздержаться от интерпретации результатов фрактальной фильтрации CMB до проведения полного независимого аудита метода.»

Рин перечитала дважды. Положила планшет на стол. Аккуратно, обеими руками, как вещь, которая может сломаться.

– Это ложь, – сказала она тихо.

Марсо молчал.

– Он знает, что метод работает. Он видел мои данные – я описала ему всё по телефону. Четыре верификации. Два набора данных. Он знает, что это не артефакт. Он… – Она замолчала. Горло сжалось.

– Рин, – сказал Марсо осторожно. – Это не научная критика.

– Я знаю, что это не научная критика.

– Это предупреждение. Он говорит миру: не ищите. Не смотрите туда.

Рин встала. Комната была тесной – четыре шага до стены, – и она прошла эти четыре шага, упёрлась лбом в прохладную штукатурку, вдохнула. Запах краски, запах кондиционированного воздуха, запах бумаги с соседнего стола. Нормальные запахи. Мир, в котором люди красят стены и включают кондиционеры и печатают документы.

Она думала о Кёльне, два года назад. О том, как он встал в третьем ряду. «Ты не понимаешь, что ищешь. И когда найдёшь – будет поздно.»

Он пытался остановить её тогда. Не получилось. Теперь он пытался остановить мир.

– Камал, – прошептала она. Марсо не услышал – или сделал вид. – Что ты знаешь, чего я не знаю?

Его молчание по телефону. Его «нет» на приглашение. Его интервью. Три действия, одна логика: не приближаться. Не смотреть. Не трогать. Как знаки радиационной опасности на дверях реактора – не для того, чтобы обидеть, а чтобы спасти.

Но Рин не была человеком, который останавливается перед закрытыми дверями. Она была человеком, который разработал инструмент для чтения невидимого и прочитал невидимое. И теперь невидимое было на столе, в трёх экземплярах, под грифом, с подписями двадцати человек из шести стран. Остановить это было невозможно. Даже если Камал Ибрагим – с его авторитетом, с его Нобелевской номинацией, с его безупречной репутацией – будет кричать об этом с минаретов Стамбула.

Она повернулась к Марсо.

– Когда я лечу на L2?

– Через три недели. Шаттл из Куру.

– Кто из экипажа уже на станции?

– Волков и техники. Остальные прибудут с вами.

Рин кивнула. Подошла к столу, взяла планшет с интервью Ибрагима, перечитала ещё раз. Его слова – выверенные, аккуратные, ни одного лишнего – и между ними то, что он не сказал. То, что он не мог сказать, потому что знал: любое конкретное предупреждение подтвердит, что паттерн реален, а значит – ускорит то, что он пытался замедлить.

Он играл единственную карту, которая у него была: дискредитация метода. Если мир поверит, что фрактальная фильтрация – ошибка, то паттерн станет артефактом, и проект потеряет смысл, и никто не полетит к Юпитеру, и данные не будут собраны, и послание останется непрочитанным.

Это не научная критика. Это не предупреждение.

Это диверсия.

И Рин подумала – коротко, ясно, как вспышка, – что человек, способный на интеллектуальную диверсию такого уровня, способен и на другие виды диверсий. И что станция L2 – маленькая, тесная, в полутора миллионах километров от помощи – будет очень удобным местом, чтобы остановить проект навсегда.

Она отложила планшет.

– Я хочу видеть полное личное дело каждого члена экипажа. До вылета. Включая майора Рена.

Марсо посмотрел на неё с выражением, которое она не смогла прочитать. Потом кивнул.

– Будет на вашем столе завтра утром.

Он встал и ушёл. Дверь закрылась. Рин осталась одна в комнате без окон, с раскладушкой и горой бумаг, и кондиционированным воздухом, и тишиной.

Она посмотрела на свои руки. Пальцы не дрожали. Впервые за две недели – не дрожали. Не потому что страх ушёл, а потому что уступил место чему-то другому. Решимости, может быть. Или злости. Или тому безымянному чувству, которое приходит, когда понимаешь: отступать некуда, и единственное направление – вперёд, в темноту, которую ты сама обнаружила и от которой теперь невозможно отвернуться.

Палимпсест. Текст под текстом. Послание под посланием. И где-то в этих слоях – ответ на вопрос, которого она ещё не знала.

Глава 3: Жестянка

Станция L2 «Лагранж». День 60.

Первый вдох на станции – и Рин чуть не вырвало.

Не от невесомости – к ней она привыкла за четырнадцать дней перелёта, хотя «привыкла» было неточным словом: скорее, тело перестало бунтовать открыто и перешло к партизанской войне, обозначая себя волнами тошноты в непредсказуемые моменты. Вырвало чуть не от запаха. Шлюзовая камера открылась, и воздух станции вошёл в лёгкие, как кулак, – тёплый, влажный, с привкусом нагретого пластика, рециркулированного пота и чего-то металлического, чему не было названия. Старый воздух. Воздух, который дышали до неё сотни раз, пропускали через фильтры, расщепляли на кислород и водород, собирали обратно. Воздух, в котором не осталось ничего первоначального – только функция.

Рин вцепилась в поручень шлюза и замерла. Секунда. Та самая секунда – расфокусированный взгляд, неподвижные руки, перезагрузка. Потом желудок смирился, лёгкие адаптировались, и она оттолкнулась от поручня и проплыла в приёмный модуль.

– Первый вдох – тошнит, второй – терпимо, третий – не замечаешь. К пятому – это просто воздух.

Голос шёл сверху – или снизу, или сбоку, в невесомости направления были условностью, и Рин потребовалось мгновение, чтобы перестроить восприятие. Мужчина плавал у противоположной стены, ногами к потолку, что в условиях микрогравитации означало только то, что он зацепился ступнями за ремни на панели. Широкоплечий, лет пятидесяти с лишним, стриженный коротко, с сеткой морщин вокруг глаз – морщинами человека, который двадцать лет щурился на приборные панели. Комбинезон – потёртый, синий, с нашивкой ESA на левом рукаве и кириллической фамилией на правом.

– Волков, – сказал он, протягивая руку. В невесомости рукопожатие требовало противоупора – он держался другой рукой за скобу, иначе их обоих закрутило бы. – Сергей. Пилот. Добро пожаловать в жестянку.

Его рукопожатие было сухим и жёстким, как сама станция. Рин ответила – и почувствовала, как её тело качнулось от реактивного импульса: ньютонова механика, третий закон, каждое действие порождает противодействие, и в невесомости это ощущается буквально. Волков придержал её за локоть – легко, профессионально, одним движением.

– Рин Аскар, – сказала она. – Научный руководитель.

Волков хмыкнул. Не грубо – скорее с тем выражением, которое бывает у ветеранов, когда к ним присылают нового начальника.

– Знаю. Читал досье. Читал статьи. – Он качнул головой в сторону коридора, и жест этот, простой на Земле, в невесомости выглядел иначе – его голова двигалась, а тело оставалось на месте, и на секунду показалось, что он состоит из несвязанных частей. – Пойдём. Покажу хозяйство.

Станция L2 «Лагранж» была построена в 2061 году, рассчитана на экипаж из четырёх человек, расширена до шести в 2064-м, и теперь должна была принять семерых. Семь тел, семь комплектов дыхания, семь порций воды и еды и отходов, в объёме, который архитекторы описывали как «эквивалент трёхкомнатной квартиры», а Волков – как «подводную лодку без перископа».

Рин плыла за ним по осевому коридору – трубе метр восемьдесят в диаметре, обшитой белым ламинатом, с кабелями и трубопроводами, проложенными под панелями и иногда вылезающими наружу, как вены на руке старика. Светодиодные полосы по обеим сторонам давали ровный свет без теней – и от этого света всё выглядело плоским, как на фотографии. Рин протянула руку и коснулась стены – прохладная, чуть липкая от микроскопического слоя конденсата, который система климата не успевала убирать.

– Модуль один – жилой, – Волков показывал на отсеки, отходящие от коридора, как ветви от ствола. – Шесть кают. Термин «каюта» используется условно – это мешок на стене и занавеска. Туалет – там. Учти: в невесомости туалет – это вакуумный шланг с присоской, и к этому не привыкаешь никогда, но делаешь вид, что привык, иначе сойдёшь с ума.

Рин видела. Каюты – ниши в стене, два на полтора метра, с закреплённым спальным мешком, маленьким экраном и контейнером для личных вещей. Личных вещей полагалось два килограмма. Рин привезла полтора: сменная одежда, планшет, зубная щётка, фотография мадар и падар в деревянной рамке. Рамка была лишним весом, но Рин не могла смотреть на родителей через экран – им нужна была физическая плоскость, текстура дерева под пальцами.

– Модуль два – рабочий, – Волков продолжал экскурсию, не оборачиваясь. Его тело двигалось по коридору с лёгкостью, которая давалась десятилетиями практики: лёгкий толчок от стены, плавный полёт, мягкое торможение рукой о следующую скобу. Рин двигалась следом, хуже – цеплялась за поручни, переоценивала толчки, её ноги уплывали вверх, когда она тормозила, и вестибулярный аппарат настаивал, что она падает, хотя падать было некуда. – Лаборатория. Серверная. Терминалы связи. Два рабочих места для тебя и криптоаналитика.

– Надя аль-Рашид? Она уже на борту?

– Прилетела три дня назад. Не выходит из серверной. Ест там, спит там, – Волков понизил голос до демонстративного шёпота, – разговаривает сама с собой на языке, который не является ни одним из известных мне. Подозреваю, математика.

Он остановился у люка и обернулся. Лицо – сложное, морщинистое, из тех лиц, которые не бывают нейтральными: даже в покое оно выражало что-то, и сейчас это «что-то» было смесью иронии и осторожности.

– Она нормальная? – спросила Рин.

– Нормальных здесь нет. Нормальные не летают на полтора миллиона километров ради математики. – Он толкнул люк. – Заходи.

Серверная станции L2 была раза в три меньше женевской, но оборудование – новее. Два телескопических терминала, настроенных на CMB-диапазон, центральный сервер, система обработки данных, способная выполнять фрактальную декомпозицию в реальном времени – Рин знала спецификации, она сама их утверждала, но увидеть оборудование вживую было другим опытом. Здесь будут собраны данные первой точки. Здесь начнётся расшифровка.

У дальнего терминала, свернувшись в невесомости как кошка в корзине, висела девушка. Маленькая, тёмные волосы собраны в хвост, который в невесомости стоял торчком, как кисть, и это придавало ей вид рассеянного учёного из карикатуры. Она не обернулась, когда они вошли. Пальцы летали по клавиатуре, и на экране бежали столбцы чисел, которые Рин не успевала прочитать.

– Надя, – сказал Волков. – Начальство приехало.

Девушка обернулась – резко, всем телом, и невесомость закрутила её на несколько градусов, прежде чем она поймала себя рукой о спинку кресла. Лицо: молодое, круглое, тёмные глаза за очками в тонкой оправе – очки в 2067 году были роскошью, значит, она не переносила контактные линзы или имплантаты. Взгляд – острый, расфокусированный, как у человека, которого выдернули из другой вселенной.

– Ты… да, доктор Аскар. – Надя аль-Рашид говорила быстро, неровно, слова спотыкались друг о друга. – Я смотрела ваш алгоритм. Четвёртую ветвь. Там есть… нет, подождите. – Она повернулась к экрану, потом обратно, и этот маятник – экран-лицо-экран – повторился трижды, прежде чем она зафиксировалась на Рин. – Информационная энтропия на четвёртом масштабе – вы считали её стандартным методом?

Рин мигнула. Они не были знакомы тридцати секунд, и Надя аль-Рашид уже была на четвёртом масштабе.

– По Шеннону, – сказала Рин. – С поправкой на…

– Нет, нет, Шеннон здесь не работает. – Надя мотнула головой, и хвост описал дугу. – Шеннон предполагает стационарный источник, а паттерн нестационарный по определению – каждый масштаб добавляет новые… Ладно. Потом. Добро пожаловать. – Она протянула руку. Рукопожатие было мягким, коротким, формальным – человек, который тратил тактильные ресурсы на клавиатуру и не имел остатка для людей.

– Спасибо, Надя. Мы поговорим о четвёртом масштабе – но сначала мне нужно…

– Калибровка, да. Семьдесят два часа. Я настроила предварительные параметры, но… – Она обернулась к экрану. – Там есть проблема с наведением. Гироскопы дают дрейф в 0.003 угловой секунды. На наших масштабах это…

– Критично, – закончила Рин.

– Да. – Надя посмотрела на неё, и в тёмных глазах за очками было что-то, что Рин узнала: возбуждение, тот специфический голод разума, который не утоляется едой и сном и который она видела в зеркале каждое утро последних двух месяцев. – Мы это исправим?

– Исправим.

Третий член экипажа, которого Рин увидела в первый день, не представился. Она нашла его в модуле три – техническом, – где он методично открывал панели обшивки, проверял кабельные соединения, закрывал панели и переходил к следующей. Каждое движение – точное, экономное, без единого лишнего жеста. Комбинезон – тёмно-серый, без нашивки ESA, с короткой надписью на мандарине на нагрудном кармане.

Рин остановилась в люке и наблюдала. Он знал, что она здесь – она видела, как его плечи чуть сместились, микрокоррекция позы, реакция на присутствие, – но не обернулся. Закончил панель. Закрыл. Перешёл к следующей.

– Майор Рен, – сказала Рин.

Он обернулся. Молодой – моложе, чем она ожидала: лет тридцать пять, не больше. Лицо – ровное, симметричное, без выражения, как чистый лист. Глаза – тёмные, внимательные, с тем типом внимания, которое не имеет отношения к любопытству. Он не рассматривал её – он оценивал.

– Доктор Аскар. – Голос ровный, без акцента – или с акцентом настолько слабым, что он стал частью речи, а не помехой. – Прибытие зарегистрировано. Шлюзовой протокол – штатный.

– Что вы делаете?

– Проверка. Модуль три, секция четвёртая. Кабельные соединения, целостность изоляции, контактные группы.

– Вы проверяете каждую панель?

– Да.

– На станции пятьсот двенадцать панелей.

– Пятьсот семнадцать. – Он поправил без раздражения, как поправляют показания прибора. – Пять добавлены при расширении модуля четыре.

Рин помолчала. В тишине модуля слышалось гудение вентиляции – низкое, постоянное, на грани восприятия. Звук, который на Земле не заметишь, но здесь он был звуком жизни. Пока вентиляция гудит – воздух движется. Воздух движется – значит, CO₂ уходит к скрубберам, кислород возвращается, ты дышишь, ты жив. Этот гул – пульс станции.

– Вы ищете что-то конкретное? – спросила Рин.

Рен посмотрел на неё. Секунду. Две. Взгляд не изменился – та же ровная оценка, ни тепла, ни холода.

– Аномалии, – сказал он.

– Какого рода?

– Любого.

Он вернулся к панели. Рин постояла ещё минуту – точнее, повисела, держась за поручень, – и ушла. За спиной: щелчок замка панели, шорох перчаток по кабелям, тишина.

Безопасность, подумала она. Он ищет аномалии. На станции, которая работает пять лет без инцидентов. Что он ожидает найти?

Ответ был очевиден: то же, что она боялась найти.

Техники: Маркус Линд и Пратик Шарма.

Рин встретила их за ужином – если «ужином» можно назвать шесть человек, собравшихся в жилом модуле вокруг откидного стола, с пакетами разогретой еды, прикреплёнными к поверхности велкро. Тереза Колль – бортовой медик, маленькая, с короткой стрижкой и цепким взглядом хирурга – разогревала пакеты и раздавала, и в этом было что-то материнское, хотя ей не было и сорока.

Линд – швед, высокий, молчаливый, с руками, которые казались слишком большими для остального тела. Техник систем жизнеобеспечения. Рин пожала ему руку, и он улыбнулся – коротко, застенчиво – и ничего не сказал. Шарма – индиец, худой, быстрый, с нервной энергией человека, который всегда в движении. Техник энергетических систем. Он говорил много и быстро, заполняя молчание Линда, как вода заполняет трещины.

– Солнечные панели – в норме, – рассказывал Шарма, отрывая кусок лепёшки от пакета, и крошки разлетались в воздух, медленно вращаясь. – Реактор резервный – в горячем резерве. Аккумуляторы – на восьмидесяти двух процентах. Мы подготовили серверную к вашим расчётам, доктор Аскар. Мощности хватит, но тепловой нагрузки будет… ощутимо. Кондиционирование серверной работает на пределе.

– Пратик, – Волков оторвался от своего пакета с борщом (Рин видела кириллическую надпись и удивилась, что Роскосмос до сих пор поставляет борщ на станцию ESA), – дай человеку поесть. Она прилетела четыре часа назад.

– Ничего, – сказала Рин. – Мне нужно знать.

– Она прилетела четыре часа назад, – повторил Волков, обращаясь к потолку, – и ей нужно знать. Я двадцать лет летаю, и каждый раз одно и то же: учёные приезжают, не спят, не едят, через неделю падают в обморок, я их ловлю, медик их колет глюкозой. – Он повернулся к Рин. – Поешь. Поспи. Станция никуда не денется. К сожалению.

В его голосе не было раздражения – была забота, выраженная через ворчание, как забота всегда выражается у людей, которые провели слишком много времени в замкнутых пространствах с людьми, которых не выбирали. Рин съела свой пакет – куриный карри, на вкус как тёплый картон с перцем, – и попыталась расслабиться.

Не получилось. Тело плавало в невесомости, и каждый раз, когда она отпускала стол, её сносило к стене. Еда вела себя неправильно: жидкость из пакета выходила шариками, и нужно было ловить их ртом, как рыба. Воздух пах пластиком и разогретым карри и чужим потом – шестеро тел в пространстве, которое на Земле сочли бы маленьким для гостиной. Потолок был в метре от головы. Стены – на расстоянии вытянутой руки. И за этими стенами – ничего. Вакуум. Минус двести семьдесят по Цельсию. Полтора миллиона километров пустоты до ближайшей планеты.

– Волков, – сказала Рин. – Сколько вы здесь?

– Восемь месяцев. Третья ротация. – Он допил борщ и аккуратно свернул пакет. – Первый раз на L2 был в шестьдесят втором. Тогда нас было трое, и станция была вдвое меньше. Не было даже нормального туалета – ведро с крышкой и молитва.

– А теперь?

– Теперь ведро с вакуумной присоской и молитва. Прогресс.

Шарма засмеялся. Линд улыбнулся. Тереза Колль закатила глаза. Надя не отреагировала – она ела молча, глядя в планшет, одной рукой держа пакет, другой листая данные. Рен не ел – он сидел (сидел – значит, зафиксировал себя ремнями) у дальней стены, с кружкой чая, и наблюдал. За всеми. За каждым.

Рин поймала его взгляд. Он не отвёл. Ни тепла, ни враждебности – чистое наблюдение, как камера, как датчик. Она подумала: он уже проверил пятьсот семнадцать панелей. Что он ищет – и что нашёл?

– Майор Рен, – сказал Волков, и в его голосе появился оттенок, который Рин не сразу распознала. Не неприязнь – осторожность. Уважение, но настороженное. – Ты так и будешь сидеть в углу, как шпион из плохого фильма?

– Я не в углу, – сказал Рен. – Я у переборки.

– Фигура речи, майор. Это такая штука, когда слова означают не то, что… – Волков махнул рукой. – Неважно. Ты нашёл что-нибудь в своих панелях?

– Нет.

– Вот и хорошо. Значит, мы все в безопасности от злых инопланетян. – Волков подмигнул Рин. – Или от злых шпионов. Или от злых инопланетных шпионов. Тут уже не разберёшь.

Рен ничего не сказал. Отпил чай. Движение – минимальное, контролируемое, как всё, что он делал. Рин вспомнила его досье, которое читала в Брюсселе: выпускник Академии ВВС НОАК, подготовка в условиях микрогравитации, киберзащита, тактическое планирование. Две рекомендации от людей, чьи имена были засекречены. Графа «семейное положение» – пуста. Графа «хобби» – пуста. Человек без прилагательных.

Ужин закончился. Рин помогла Терезе убрать пакеты – на станции мусор не выбрасывали, а прессовали в контейнеры для последующей переработки, и каждый грамм отходов учитывался. Потом Волков показал ей каюту – нишу в стене, спальный мешок, пристёгнутый к панели, маленький светильник, вентиляционная решётка размером с книгу.

– Спокойной ночи, – сказал он. – Условной ночи. Мы приглушаем свет в двадцать два ноль-ноль по UTC. Подъём – в шесть. Восемь часов темноты. – Он помолчал. – Если не спится – не торчи у экрана. Глаза адаптируются к темноте, потом синий свет монитора разрушает мелатонин, и через три дня ты зомби. Поверь. Я видел.

Рин забралась в мешок. Застегнула молнию. Невесомость: мешок не давил, не грел, не создавал ощущения веса – тело просто плавало внутри ткани, и руки всплывали перед лицом, как чужие. Она прижала их к бокам и закрыла глаза.

Тишина. Не абсолютная – гул вентиляции, мерное бульканье в трубах рециркуляции (вода двигалась по замкнутому контуру, и этот звук напоминал пищеварение, и сравнение было неприятным, но точным), далёкое пощёлкивание реле в техническом модуле. Звуки станции – её пульс, её дыхание. Живая машина, внутри которой жили люди.

Рин лежала и не спала. За стенкой – каюта Нади, и слышно, как она ворочается, и шорох планшета о ткань мешка, и тихое бормотание – цифры? молитва? – не разобрать. За другой стенкой – Тереза, и тишина. Дальше – Волков, Линд, Шарма, Рен. Шесть человек. Семеро с ней. В пространстве, которое было меньше её женевской квартиры.

Один из них может быть врагом.

Рин открыла глаза. Темнота – не полная: аварийные индикаторы давали мутный зелёный свет, и в этом свете контуры каюты выглядели как внутренности механизма. Стены. Потолок. Кабели. Решётка вентиляции, через которую с тихим свистом входил воздух – отфильтрованный, стерильный, с привкусом пластика. Воздух, от которого зависела жизнь.