Очевидный сигнал

Рин сидела и смотрела на числа. Голубой свет экрана. Гул серверов. Запах перегретой электроники и кондиционированного воздуха. Лужа кофе, подсыхающая на столе. Мир не изменился. Мир не мог измениться – он был тем же, что вчера, что год назад, что тринадцать миллиардов лет назад, когда свет, который она анализировала, впервые вырвался из плазменного тумана ранней Вселенной.

Но что-то – кто-то – оставило в этом свете сообщение. И четыре прогона, два набора данных, семь масштабов самоподобия и 3.7 бит на элемент говорили ей, что это не артефакт. Не ошибка. Не парейдолия.

Она потянулась к телефону. Остановилась. Убрала руку. Потянулась снова.

Не показывай это никому. Пока.

Двадцать четыре часа. Она обещала.

Рин повернулась к монитору и вывела на экран визуализацию полного паттерна – все семь масштабов одновременно, спроецированные на плоскость. Спираль заполнила экран от края до края: голубая, ветвящаяся, пульсирующая – не потому что двигалась, а потому что глаз не мог охватить её целиком, и внимание перепрыгивало с масштаба на масштаб, создавая иллюзию движения.

Она была красива. Это первое, что подумала Рин, и она знала, что это ненаучная мысль, и ей было всё равно. Структура была красива так, как бывают красивы уравнения Максвелла или спираль ДНК, – не декоративно, а фундаментально. Красотой, которая означала правильность. Каждая ветвь повторяла целое, каждый завиток содержал весь паттерн, и в этих повторениях – крошечные отклонения, несовершенства, которые были не дефектами, а словами.

Тринадцать миллиардов лет. Столько этот паттерн путешествовал – во все стороны одновременно, со скоростью света, расширяясь вместе с пространством. Каждый телескоп, который когда-либо смотрел на реликтовое излучение, видел его. Каждый учёный, который анализировал карту CMB, держал его в руках. Пятьдесят лет данных, десятки спутников, тысячи статей – и никто не заметил, потому что никто не искал фракталов в шуме. Потому что это было так очевидно, что стало невидимым.

Сигнал, который не прятался. Он просто был слишком большим, чтобы его увидеть.

Рин обхватила себя руками – в серверной было шестнадцать градусов, стандарт для оборудования, и она замёрзла, как замерзала каждый раз, когда забывала надеть свитер, но сейчас холод был другим. Не снаружи – изнутри. Мелкая дрожь в пальцах, которая не проходила, когда она сжимала кулаки. Адреналин. Она знала физиологию стресса, знала про кортизол и норадреналин, и это знание не помогало ни на грамм.

Он знал. Камал знал.

Два года назад в Кёльне. «Ты не понимаешь, что ищешь.» Не «если найдёшь» – «когда найдёшь». Он говорил это как человек, который уже нашёл. Который знал, что оно там, – и пытался её остановить.

Почему?

Рин откинулась в кресле. Посмотрела на потолок. Трещина в бетоне ветвилась – два основных направления, от каждого – ответвления, от ответвлений – ещё. Фрактальная структура. Случайная. Четыре масштаба, не больше.

Природа так делает. Четыре масштаба. Не семь.

Она опустила взгляд на экран. Спираль пульсировала. Серверы гудели. Часы на стене показывали 01:14.

Когда найдёшь – будет поздно.

Рин закрыла крышку ноутбука. Потом открыла. Потом закрыла снова – и на этот раз встала, натянула куртку, проверила карманы: телефон, ключи, пропуск. Выключила монитор. Серверы она выключить не могла – на них крутились чужие расчёты, не имеющие отношения к концу мира.

Она вышла из серверной. Коридор – длинный, с мерцающей лампой. Лифт. Первый этаж. Стеклянные двери, магнитный замок, пропуск, щелчок.

Женева. Час ночи. Апрель. Воздух – холодный, свежий, с запахом озера и мокрого камня. После одиннадцати часов в серверной он ударил в лёгкие как ведро воды. Рин остановилась на ступенях и вдохнула – глубоко, до боли в рёбрах, – и мир качнулся: огни на набережной, отражения в воде, далёкий гул ночного транспорта, звёзды между облаками.

Звёзды.

Она стояла и смотрела на небо – апрельское, рваные облака, просветы между ними, и в просветах – точки света. Когда-то она знала их все по именам. Арктур, Вега, Капелла – весенний треугольник. Свет, которому десятки лет. Ничто – по сравнению с тем, что она только что нашла.

За звёздами – за всеми звёздами, за галактиками, за скоплениями и сверхскоплениями, за всем, что имеет имя, – было реликтовое излучение. Везде. Во все стороны. Самый старый свет, заполняющий Вселенную от края до края. И в этом свете – спираль. Паттерн. Послание. Информация, вложенная в фундамент реальности, когда реальности ещё не было.

Рин стояла на ступенях женевского офисного здания, в куртке, из которой торчал перекрученный шарф, с пятном маркера на пальце и засохшим кофе на манжете, и смотрела на небо. И небо смотрело в ответ.

Телефон завибрировал в кармане. Сообщение. Камал Ибрагим.

Одна строка. Без приветствия, без подписи.

«Не запускай восьмой уровень декомпозиции. Ни при каких обстоятельствах.»

Рин перечитала дважды. Положила телефон в карман. Постояла ещё минуту, глядя на небо.

Потом развернулась и пошла обратно внутрь.

Глава 2: Палимпсест

Женева – Брюссель. Дни 1–14.

Двадцать четыре часа прошли. Потом ещё двадцать четыре. На третий день Рин перестала ждать звонка и позвонила сама. Ибрагим не ответил. Она позвонила ещё раз, через час, через два. Набрала сообщение – длинное, злое, стёрла. Набрала другое – короткое, деловое, отправила. Ответа не было.

На четвёртый день она приняла решение.

Маршрут от серверной до кабинета директора Женевского центра ESA занимал четыре минуты: лифт на шестой этаж, коридор с ковром – грязно-синим, казённым, – мимо секретариата, мимо стенда с фотографиями спутников, мимо кофемашины, которая работала лучше, чем на третьем этаже, потому что за неё платил директорат. Четыре минуты, в течение которых Рин дважды остановилась и один раз развернулась. Её тело не хотело идти – та самая секундная заминка, помноженная на масштаб решения. Руки в карманах, кулаки сжаты, ногти впиваются в ладони.

Она думала: покажу – и потеряю контроль. Потеряю данные, потеряю метод, потеряю право решать, что с этим делать. Машина закрутится, и я стану деталью. Или покажу – и мне скажут, что это артефакт, и я сяду в лужу перед директором, и четыре года работы сольются в унитаз.

Она думала: не покажу – и буду единственным человеком на планете, который знает, что Вселенная разговаривает.

Кроме Камала, добавила она. Который не берёт трубку.

Директор Женевского центра – Пьер-Андре Марсо, шестьдесят два года, бывший физик солнечной плазмы, нынешний администратор – смотрел на неё поверх очков для чтения, которые носил на кончике носа и которые постоянно поправлял, хотя они никуда не сползали. Привычка. Тик. Рин иногда думала, что всё руководство ESA можно классифицировать по тикам.

– Рин, – сказал Марсо, и его пальцы легли на очки. – Ты записана на пятницу. Сегодня вторник.

– Это не ждёт до пятницы.

Кабинет Марсо: окно на Женевское озеро, две стены книг – настоящих, бумажных, половина на французском, – стол красного дерева, заваленный планшетами, портрет Вернера фон Брауна и почему-то календарь с видами Прованса. Пахло хорошим кофе и старой бумагой.

Рин села без приглашения. Положила на стол флешку – физический носитель, потому что Ибрагим сказал «не отправляй», и хотя она злилась на его молчание, его паранойя заразила её, как вирус. Флешка была новая, купленная в аптеке за углом, из запечатанной упаковки. На ней лежали три файла: визуализация паттерна, лог четырёх прогонов и скрипт анализа отклонений.

– Мне нужно двадцать минут, – сказала она. – И закрытая дверь.

Марсо посмотрел на флешку. Потом на неё. Он работал с учёными тридцать лет и умел отличать академическую истерику от настоящей. Рин не знала, как выглядит её лицо, но Марсо, видимо, увидел в нём что-то, потому что встал, подошёл к двери и повернул замок.

Двадцать минут превратились в сорок. Рин показала всё: паттерн, семь масштабов, четыре независимые верификации, информационную энтропию отклонений. Говорила быстро – быстрее, чем хотела, потому что слова приходили быстрее, чем самоконтроль. Марсо слушал. Не перебивал. Три раза снял очки и протёр их – значит, нервничал. Один раз встал и подошёл к окну – значит, ему нужно было физическое движение, чтобы обработать информацию. Рин знала эти паттерны.

Когда она закончила, Марсо молчал минуту. Целую минуту – Рин считала секунды по часам на стене, потому что считать было легче, чем ждать.

– Кто ещё видел эти данные? – спросил он.

Тот же вопрос, что и у Ибрагима. Первый вопрос – не «что это?», не «ты уверена?», а «кто знает?». Рин почувствовала, как внутри что-то сжалось – разочарование или злость, она не разобрала.

– Никто. Я позвонила Камалу Ибрагиму…

– Ибрагиму? – Марсо повернулся от окна. – Зачем?

– Он мой бывший руководитель. Он лучше всех понимает фрактальную декомпозицию. Я хотела независимую…

– Что он сказал?

– Не показывать никому. Ждать двадцать четыре часа. – Рин помолчала. – Двадцать четыре часа прошли. Он не перезвонил.

Марсо снял очки. Не протёр – положил на стол. Без очков его лицо выглядело старше и жёстче, и Рин на секунду увидела в нём не администратора, а человека, который когда-то изучал термоядерный синтез в солнечной короне и знал, как выглядит энергия, которую невозможно контролировать.

– Рин, – сказал он, – если это реально… ты понимаешь, что произойдёт?

– Понимаю.

– Нет, – он покачал головой. – Не понимаешь. Я тоже не понимаю. Никто не понимает, потому что этого никогда не было.

Он сел. Взял телефон. Набрал номер.

– Соедините меня с генеральным директором. Да, сейчас. Нет, не завтра. Нет, он не занят – не для этого.

Рин сидела в кресле и смотрела, как вращается мир. Часы на стене тикали. За окном по озеру шёл прогулочный катер, белый на синем, и люди на палубе фотографировали набережную, и набережная не знала, что через несколько часов перестанет быть фоном для фотографий, а станет фоном для чего-то совсем другого.

Следующие шесть дней Рин запомнила как серию комнат.

Комната в Женеве: кабинет генерального директора ESA, девятый этаж, окна закрыты жалюзи, кондиционер гудит на полную мощность, потому что в комнате десять человек и аппаратура. Независимая верификация – три группы, работающие параллельно, без контакта друг с другом. Данные на изолированных терминалах, без сетевого подключения. Бумажные протоколы – Рин не поверила, когда увидела, как секретарь с допуском раздаёт листы A4 из закрытого сейфа. Бумага. В 2067 году.

Запах этой бумаги – чуть сладковатый, химический, запах тонера и целлюлозы – стал запахом этой недели. Рин подписывала формы о неразглашении. Рин подписывала формы о согласии на мониторинг коммуникаций. Рин подписывала формы, смысл которых она не вполне понимала, потому что юридический французский – это отдельный язык, и в нём слово confidentialité имело оттенки, которых не существовало в обычном словаре.

Первая группа верификации подтвердила паттерн через четырнадцать часов. Руководитель – Клаус Ковальски, шестьдесят лет, Нобелевская премия 2058 года за модель инфляции, лысина, красное лицо, руки, которые дрожали не от страха, а от болезни Паркинсона на ранней стадии, – вошёл в комнату, положил на стол распечатку и сказал: «Оно там. Не артефакт. Не инструментальная ошибка. Структура реальна. Мне нужно сесть.»

Вторая группа подтвердила через двадцать часов. Третья – через двадцать шесть. К концу третьего дня трое самых уважаемых космологов Европы сидели за одним столом и не могли смотреть друг другу в глаза, потому что каждый из них только что верифицировал нечто, что делало бессмысленными последние сорок лет их карьеры.

Рин наблюдала за ними и чувствовала себя – странно. Не победительницей. Не первооткрывателем. Она чувствовала себя человеком, который нашёл бомбу под фундаментом дома и вызвал сапёров, и сапёры подтвердили: да, бомба, – и теперь все смотрят на неё, как будто она её туда положила.

Комната в Брюсселе: штаб-квартира ESA, этаж, о существовании которого Рин не знала, хотя бывала в этом здании дюжину раз. Лифт с отдельным ключом, коридор без табличек, дверь без номера. За дверью – стол на двадцать мест. Флаги: ESA, ООН, ещё три, которые Рин не опознала. Экраны на стенах – выключенные, чёрные, как иллюминаторы.

Рин привезли сюда на машине без опознавательных знаков, и водитель не сказал ни слова за сорок минут дороги из аэропорта, и это молчание было профессиональным – не «мне нечего сказать», а «мне запрещено говорить». В Брюсселе шёл дождь. Мелкий, серый, апрельский. Капли на стекле машины выглядели как точки на графике – случайное распределение, никакого паттерна. Рин поймала себя на том, что ищет закономерности в дожде, и это испугало её больше, чем заседание, на которое она ехала.

За столом: представители ESA (Марсо и двое, которых Рин не знала), NASA (видеосвязь, Хьюстон, задержка полторы секунды – спутниковый канал, зашифрованный), Китайское космическое командование (три человека, прилетевших ночным рейсом, все в одинаковых тёмных костюмах, все с одинаково непроницаемыми лицами), Роскосмос (один человек, по видеосвязи из Москвы, плохое качество картинки, хорошее качество вопросов), представитель Генерального секретаря ООН (женщина с усталыми глазами, которая делала записи ручкой – ручкой! – на бумажном блокноте).

Рин стояла у экрана, на котором вращалась уже знакомая спираль, и объясняла. Снова. В четвёртый раз за неделю. Те же слова, тот же порядок, та же логика – но другая аудитория, и поэтому другой язык. Для учёных она говорила на языке данных. Для этих людей нужно было переводить.

– Паттерн самоподобен на семи масштабах, – сказала она. – Это означает, что структура на каждом уровне увеличения повторяет структуру на предыдущем. Как русская матрёшка, только каждая следующая матрёшка содержит ту же информацию, что и предыдущая, плюс дополнительную.

Человек из NASA – его имя было на табличке перед экраном, но Рин не запомнила, – поднял руку.

– Доктор Аскар, а вы можете сказать нам простым языком: это сообщение? Кто-то нам что-то говорит?

Рин закрыла глаза. Секунда. Открыла.

– Паттерн содержит структурированную информацию. Информационная энтропия указывает на… на нечто среднее между случайным шумом и известными нам языковыми структурами. Это не текст в привычном смысле. Но это не случайность.

– Простым языком, – повторил человек из NASA.

Рин посмотрела на него. Он был немолод, в форме, с нашивками, которые она не умела читать. Военный. Не учёный.

– Да, – сказала она. – Кто-то нам что-то говорит. Мы не знаем кто. Мы не знаем что. Мы знаем, что послание вшито в самый старый свет во Вселенной, и что оно содержит информацию, которую мы пока не можем прочитать.

Тишина за столом. Представитель ООН перестала писать. Китайская делегация не шевелилась – все трое сидели одинаково, руки на столе, спины прямые. Человек из Роскосмоса кашлянул – через динамик это прозвучало как выстрел.

– Для полной расшифровки, – продолжила Рин, и голос звучал ровнее, чем она ожидала, – нам нужны данные с более высоким разрешением. Существующие спутники дают нам семь масштабов, но паттерн, вероятно, уходит глубже. Чтобы увидеть восьмой уровень и далее, нужна триангуляция: наблюдения из трёх разнесённых точек Солнечной системы.

– Каких? – спросил один из китайской делегации. Коротко. С акцентом, но грамматически безупречно.

– Точка Лагранжа L2. Обратная сторона Луны. И орбита Юпитера.

Пауза. Китайский делегат переглянулся с двумя другими – микродвижение, секундное, но Рин заметила.

– Юпитер, – повторил он.

– Юпитер. Для углового разрешения, достаточного для полной декомпозиции паттерна, нам нужна база наблюдений порядка пяти астрономических единиц. Это расстояние от Земли до Юпитера.

– Время?

– Перелёт к Юпитеру – около семи месяцев на ядерном тепловом двигателе. Но ближайшее орбитальное окно для запуска – через четыре месяца. Если мы его пропустим, следующее – через двадцать шесть.

Рин видела, как цифры ложились на стол, как фишки на карту. Четыре месяца. Семь месяцев. Двадцать шесть. Люди за столом привыкли к большим числам – бюджеты, сроки, политические циклы, – но эти числа были другими. Они означали не деньги и не голоса. Они означали расстояние между знанием и незнанием.

Дальше – три часа переговоров, которые Рин помнила урывками. Не потому что было неважно – потому что язык сменился. С языка данных на язык власти, и в этом языке Рин была неграмотна. Кто финансирует. Кто командует. Кто имеет доступ к данным. Кто решает, когда и как публиковать. Кто назначает научного руководителя.

Последний вопрос решился быстрее, чем она ожидала.

– Доктор Аскар, – сказал Марсо, и она поняла по его голосу, что он уже провёл переговоры до заседания, и что заседание – фасад, а решения приняты в коридорах, как всегда. – Проект будет международным. Рабочее название – «Палимпсест». Вы назначаетесь научным руководителем.

Рин открыла рот. Закрыла.

– Я – аналитик данных. Мне тридцать девять лет. У меня нет опыта руководства проектами такого… такого масштаба. Клаус Ковальски, Мей Лю, да кто угодно из верификационной группы —

– Открытие ваше, – сказал Марсо. – Метод – ваш. Без вашего алгоритма данные – просто шум. Политически, научно и, – он сделал паузу, подбирая слово, – символически – руководителем должны быть вы.

Символически. Молодая женщина, иранско-канадского происхождения, нашла послание от внеземного разума. Красивая история. Хороший заголовок – когда придёт время заголовков. Рин поняла это и почувствовала, как к горлу подступила тошнота, которая не имела никакого отношения к укачиванию.

Она посмотрела на стол. Двадцать лиц – вживую и на экранах. Ни одного, которому она доверяла. Ни одного, которое знало, как пахнет серверная в час ночи, когда на экране проступает фрактал и мир перестаёт быть собой.

– Хорошо, – сказала она.

Лондон. День 5.

Элис Вейн не верила в анонимные источники. В том смысле, что она не верила анонимным источникам – верить им как явлению, разумеется, приходилось, на них держалась половина журналистики последних ста лет. Но каждый раз, когда в её защищённом почтовом ящике появлялось письмо без подписи, первая мысль была не «что там?», а «кто это и чего хочет?».

Письмо пришло в 04:17 по Гринвичу, и Элис увидела его в 06:40, когда проснулась, не глядя сняла телефон с зарядки и открыла почту – привычка, от которой она не могла избавиться, хотя терапевт говорил, что утренний дофаминовый удар от непрочитанных сообщений разрушает нервную систему. Терапевт был прав. Элис продолжала.

Тема: пусто. Отправитель: набор символов, одноразовый адрес, прокси-цепочка – она проверит позже, но уже знала, что не найдёт ничего. Тело письма: одна строка.

«CMB anomaly. Fractal. Not natural. Ask ESA what they found on April 11.»

Элис перечитала трижды. Потом встала, сварила кофе – настоящий, из мокки, не быстрорастворимый, потому что какие-то стандарты у неё всё-таки были, – и села за рабочий стол в углу спальни. Квартира в Хакни, второй этаж, окна во двор, из двора – запах дождя и мусорных контейнеров. Стол: ноутбук, три блокнота, ручка с грызеным колпачком, открытка от мамы, фотография кота, которого она отдала бывшему при разводе.

Элис Вейн, тридцать четыре года, журналист-расследователь. The Guardian, потом Reuters, потом фриланс, потому что штатные позиции заканчивались быстрее, чем начинались. Специализация: наука и технологии, если «специализация» – правильное слово для человека, который однажды написал лонгрид о термоядерном синтезе и получил за него премию, а на следующий день – текст о фестивале уличной еды. Журналистика в 2067 году была не профессией, а набором навыков, применяемых к чему угодно, что согласится за них платить.

Но анонимные утечки о космологии – это было интересно.

Она открыла поисковую строку и набрала: «ESA April 11 CMB». Ничего. «ESA fractal anomaly». Ничего. «Cosmic microwave background discovery 2067». Статьи о стандартных исследованиях, ежегодные отчёты, конференции. Ноль упоминаний о чём-то необычном.

Это само по себе было данными.

Элис потянулась к блокноту – бумажному, потому что бумагу нельзя взломать, – и начала писать. Не предложениями, а сетью: связи, вопросы, гипотезы. «CMB anomaly» – в центре. «ESA» – рядом. «April 11» – дата. Что было 11 апреля? Она проверила: ничего публичного. Никаких пресс-релизов, никаких заявлений.

Через два часа она знала следующее: одиннадцать дней назад трое ведущих космологов ESA одновременно отменили все публичные мероприятия, включая лекцию Ковальски в Гейдельберге. Это было видно по открытым календарям и по объявлениям на сайтах конференций. Грипп? Возможно. Одновременно у троих? Менее вероятно.

Через четыре часа: ночной рейс из Пекина в Брюссель, девятого числа, три пассажира с дипломатическими паспортами Китайской Народной Республики. Это было в базе данных рейсов, которую Элис покупала у контакта в аэропортовой службе за триста евро в месяц. Дипломаты летают постоянно, но дипломаты в Брюссель на ночном рейсе в середине апреля – это совпадение, которое стоило проверить.

Через шесть часов: штаб-квартира ESA в Брюсселе заказала обед на двадцать персон в переговорную, которой нет в публичном реестре помещений. Это Элис узнала от контакта в кейтеринговой компании. Мелочь. Но мелочи – ткань, из которой шьют расследования.

Элис откинулась в кресле – дешёвом, офисном, купленном в IKEA три года назад и с тех пор теряющем обивку клочьями, – и посмотрела на свою сеть связей на бумаге. Паутина из слов и стрелок. Центр: «CMB anomaly, fractal, not natural.»

Если это правда, подумала она, это самая большая история в истории журналистики. Буквально.

Если это неправда – кому-то очень нужно, чтобы я копала в неправильном направлении.

Она достала второй телефон – препейд, без имени, купленный в автомате на вокзале Ватерлоо – и набрала номер контакта в ESA. Не в научном отделе – в административном. Секретарь третьего уровня, которая однажды помогла Элис с материалом о бюджетных нарушениях и с тех пор оставалась на связи. Не из идеализма – из обиды на начальство. Лучшая мотивация для источника.

Три гудка. Щелчок.

– Франсуаза? Это Мари. – Псевдоним. Франсуаза не знала настоящего имени, и Элис не знала её настоящего – это была договорённость, которая делала их обеих спокойнее. – У меня вопрос. Что происходило в штаб-квартире с десятого по двенадцатое?

Пауза. Дыхание в трубке – нервное, частое.

– Я не могу говорить об этом.

Элис выпрямилась. Не могу говорить – это не не знаю. Огромная разница.

– Франсуаза…

– Нет. – Голос тихий, торопливый. – Послушайте, я подписала… Нас всех заставили подписать. Всех, кто был в здании. Я даже не знаю, что они там делали, но нам сказали, что любой разговор… Я не могу.

– Хорошо, – сказала Элис мягко. – Хорошо. Я не прошу вас ничего рассказывать. Один вопрос. Да или нет. Были ли в здании люди, которых вы раньше не видели?

Тишина. Три секунды. Пять.

– Да. – Шёпот. – Много. И военные.

Щелчок. Гудки.

Элис положила телефон на стол. Посмотрела на блокнот. Взяла ручку и дописала одно слово, обведя его кружком: «Военные.»

Военные + CMB + «not natural» + секретность.

Ей стало холодно. Не от температуры – квартира в Хакни была тёплой, батареи грели исправно. Холод был внутренний, профессиональный – тот, что приходил, когда расследование переставало быть гипотезой и становилось реальностью.

Брюссель. Дни 7–12.

Проект «Палимпсест» формировался со скоростью, которая пугала Рин больше, чем сам паттерн.

За неделю: бюджет – согласован (цифра засекречена, но Рин видела ноль, и ещё ноль, и ещё, и перестала считать). Станция L2 «Лагранж» – передана в юрисдикцию проекта (станция существовала пять лет, обслуживала научные программы ESA, теперь – перепрофилирована). Лунная база «Южный полюс – Эйткен» – выделен сектор (китайская инфраструктура, переговоры были тяжёлыми, детали Рин не рассказывали). Юпитерианская миссия: корабль «Фудзи» – японско-европейский проект, изначально предназначенный для исследования Европы, – перенаправлен. Экипаж набирается.

Каждый день – совещания. Рин сидела во главе стола и слушала людей, которые знали больше неё о логистике, о политике, о финансах. Она подписывала документы, которые не полностью понимала, и принимала решения, последствия которых не могла просчитать. Это было похоже на управление кораблём, о котором ты знаешь только то, что он плывёт, – но не куда и не зачем.