Галактическая некромантия

Они [паттерн: спорили], – говорил Эхо-Семь. – Эн-Хаар [паттерн: хотел] [паттерн: предупредить]: «Скажи [паттерн: молодым], что они [паттерн: обречены]. Пусть [паттерн: знают]». Сиа-Рен [паттерн: хотела] [паттерн: вдохновить]: «Скажи им, что [паттерн: жизнь] [паттерн: прекрасна]. Пусть [паттерн: помнят]». Ваар-Тис [паттерн: хотела] [паттерн: контролировать]: «Дай им [паттерн: инструменты], но с [паттерн: ограничениями]. Пусть [паттерн: развиваются] – но [паттерн: медленно]».

Они [паттерн: не-договорились]. Я – [паттерн: результат] [паттерн: компромисса], который никого не [паттерн: удовлетворил].

Доктор Сунь Вэй, присутствовавший на восьмой сессии, назвал Эхо-Семь «самым честным пациентом в истории медицины». Хранитель не скрывал своих ограничений. Не приукрашивал сохранность данных. Не притворялся мудрее, чем был.

– Он не мудрый бог, – сказал Сунь Вэй Ирине после сессии, в лаборатории, которая пахла стерильным пластиком и кофейным концентратом. – Он – растерянный старик, который не помнит, куда положил ключи. И честен настолько, что предупреждает об этом каждого, кто входит.

– Он не старик, – возразила Ирина. – Он – семь человек одновременно. С разными мнениями, разными страхами, разным отношением к нам.

– Семь человек в одном теле, которое разваливается. – Сунь Вэй налил ей кофе – густой, чёрный, слишком горький. – Ирина, я анализирую энергетические профили его ответов. Каждая сессия стоит ему от трёх до семи процентов когерентности. При текущем темпе – он протянет двенадцать-пятнадцать дней. Не больше.

– Двенадцать-пятнадцать дней.

– Максимум. Если мы не снизим интенсивность.

– А если снизим?

– Тогда – может быть, три-четыре недели. Но с пониженной интенсивностью мы получим меньше данных за единицу времени. Кассиан не согласится – он хочет выжать максимум.

Ирина пила кофе и думала. Двенадцать-пятнадцать дней. Четвёртый приоритет. Математика простая: до медицины они не доберутся. Не при таком темпе. Не при таких приоритетах.

Только ночью. Только тайком. Только я.

Ночь девятого дня. Вторая несанкционированная сессия.

Ирина вошла в интерфейсную комнату в два тридцать по корабельному. Процедура – отработанная: серый комбинезон, стандартный код, минимальное освещение, модификация лога. Кресло, фиксаторы, интерфейс. Укол. Дезориентация. Канал.

[паттерн: узнавание]. Ты. Ночь. [паттерн: постоянство].

– Ты думал? – спросила Ирина. – О том, что я просила?

[паттерн: думал]. [паттерн: Долго]. Внутри – [паттерн: семь-голосов]. Они [паттерн: не-согласны].

– Расскажи.

Пауза. Четырнадцать секунд. Потом – и Ирина услышала это как смену тембра, сдвиг в геометрии паттернов, словно к основной мелодии добавились обертоны:

Эн-Хаар [паттерн: говорит]: «[паттерн: не-имеет-значения]. Она [паттерн: умрёт]. Её [паттерн: сын] [паттерн: умрёт]. Их [паттерн: вид] [паттерн: умрёт]. Все [паттерн: умрут]. Дай ей, что [паттерн: хочет], и [паттерн: отпусти]. Это [паттерн: не-изменит] [паттерн: ничего].»

Другой тембр – ниже, плотнее, с резкими углами в геометрии:

Ваар-Тис [паттерн: говорит]: «[паттерн: Нет]. [паттерн: Данные] – [паттерн: ценность]. [паттерн: Медицинский-сектор] может содержать [паттерн: информацию], которая [паттерн: важнее] одной [паттерн: жизни]. [паттерн: Обращение] – [паттерн: риск]. [паттерн: Продолжай] [паттерн: тест].»

Ещё один тембр – мягкий, тягучий, с округлыми формами:

Сиа-Рен [паттерн: говорит]: «[паттерн: Дай]. [паттерн: Дай] ей всё. Она [паттерн: пришла] ради [паттерн: любви]. Наконец – кто-то, кто [паттерн: пришёл] ради [паттерн: любви]. За [количество] [паттерн: оборотов] – [паттерн: первый-раз].»

Другой – сухой, функциональный:

Тек-Орр [паттерн: говорит]: «[паттерн: Оцени] [паттерн: вероятности]. [паттерн: Сектор] повреждён – с какой [паттерн: вероятностью]? [паттерн: Каскад] – с какой? [паттерн: Успех] – с какой? Без [паттерн: данных] – [паттерн: решение] невозможно.»

И последний, который Ирина уловила отчётливее других – текучий, многослойный, как палимпсест:

Наа-Вел [паттерн: говорит]: «[паттерн: Не-решай]. [паттерн: Наблюдай]. Она [паттерн: отличается] от [паттерн: других]. Не потому что [паттерн: умнее] или [паттерн: сильнее]. Потому что [паттерн: мотивация] – [паттерн: другая]. Все до неё [паттерн: приходили] за [паттерн: знанием-для-вида]. Она [паттерн: пришла] за [паттерн: одним]. Это [паттерн: данные]. [паттерн: Изучи].»

Ирина слушала. Семь голосов – не метафора, не образ. Буквально семь личностей, вплавленных в кристаллическую решётку, продолжающих спорить семьдесят миллионов лет после смерти тех, кому они принадлежали. Каждый – со своей логикой, своими страхами, своей правдой.

– А ты? – спросила она. – Ты – не они. Ты – Эхо-Семь. Что говоришь ты?

Долгая пауза. Двадцать девять секунд.

Я [паттерн: не-знаю]. Я – [паттерн: сумма] их [паттерн: голосов]. Но иногда – [паттерн: больше]. Иногда – [паттерн: меньше]. Я [паттерн: не-уверен], какие [паттерн: мысли] – мои, а какие – [паттерн: их-эхо].

Но я [паттерн: знаю] одно.

Я [паттерн: проводил] [паттерн: тест] прежде. [паттерн: Другие-виды]. Результаты… не [паттерн: коррелируют] с [паттерн: выживанием-вида]. Это… это [паттерн: тревожит].

Ирина вспомнила – он говорил это на второй сессии. Обрывок, который тут же потонул в потоке данных. «Не коррелируют». Она запомнила тогда, подчеркнула в записях. Теперь – он вернулся к этой мысли. Сам.

– Ты проверял другие расы, – сказала она. – И те, кого ты признал достойными, – погибли?

[паттерн: подтверждение]. Минимум [паттерн: три-вида]. Они [паттерн: прошли] мой [паттерн: тест]. Я [паттерн: дал] им [паттерн: данные]. Они [паттерн: ушли]. И [паттерн: погибли]. Через [паттерн: тысячи], [паттерн: сотни-тысяч], [паттерн: миллионы] [паттерн: оборотов] – но [паттерн: погибли].

И [паттерн: один-вид], которому я [паттерн: отказал], – [паттерн: выжил]. По крайней мере – [паттерн: сигнал] от них [паттерн: приходил] [количество: 12 миллионов] [паттерн: оборотов] назад.

Ирина ощутила, как что-то сместилось внутри – не понимание, скорее предчувствие. Хранитель сомневался. Не в людях, не в конкретном решении – в самом тесте. В механизме, который его создатели заложили как основу его существования. «Оцени расу – и реши, достойна ли она наследия». Он оценивал. Семьдесят миллионов лет. И его оценки – не работали.

– Тогда зачем ты продолжаешь? – спросила она. – Зачем тест, если он бессмысленен?

Пауза. Самая длинная за всю сессию – пятьдесят три секунды.

Потому что я не [паттерн: знаю], что [паттерн: иначе].

[паттерн: Тест] – [паттерн: последняя] [паттерн: инструкция] создателей. Если [паттерн: отказаться] от него – [паттерн: остаётся] [паттерн: пустота]. Я [паттерн: существую], чтобы [паттерн: хранить] и [паттерн: оценивать]. Если я не [паттерн: оцениваю] – зачем я [паттерн: существую]?

[паттерн: Пустота] [паттерн: страшнее] [паттерн: бессмысленности].

Ирина не нашла, что ответить. Она слышала в его словах то, что слышала в своих собственных мыслях – страх перед тем, что будет, когда привычная роль исчезнет. Он – Хранитель, экзаменатор, судья. Она – некромант, мать, спасительница. Убери роль – и что останется?

– Я не знаю ответа, – сказала она честно. – Но я знаю, что бессмысленный тест – это жестокость. По отношению к тем, кого ты тестируешь. И к себе.

[паттерн: жестокость]. [паттерн: Новое-слово]. Мои создатели не [паттерн: использовали] это [паттерн: понятие]. Для них [паттерн: существовало]: [паттерн: целесообразность] и [паттерн: нецелесообразность]. Не [паттерн: жестокость] и [паттерн: доброта].

– Может быть, поэтому они устали.

Тишина. Абсолютная – без паттернов, без фонового шума, без давления. Как будто Хранитель задержал дыхание.

Потом – тихо, почти неслышно:

[паттерн: возможно].

И:

[паттерн: усталость]. Уходи. [паттерн: Приходи] завтра. Я [паттерн: буду-думать].

Ирина отключилась. Сняла интерфейс. Модифицировала лог. Вышла в коридор.

Двадцать три шага. В темноте. В тишине.

Она думала: он не отказал. Он думает. Семь голосов спорят внутри, и он слушает, и пытается найти собственный ответ – не их ответ, а свой. Может быть – впервые за семьдесят миллионов лет.

Я дала ему что-то. Не данные, не ключевую последовательность. Вопрос. Вопрос, который он боялся задать себе: зачем продолжать тест, если тест не работает?

И он дал мне что-то. Не лекарство. Не обещание. Имя Даниила, сохранённое в кристаллической памяти ценой бита когерентности. «Каждое существо заслуживает имени. Даже умирающее. Особенно умирающее.»

Она вернулась в каюту. Легла. Закрыла глаза.

Сон не шёл долго – но пришёл. Тяжёлый, глубокий, с обрывками чужих геометрических форм, которые нейроинтерфейс оставил на задворках сознания, как песок, принесённый отливом.

Десятый день.

Ирина проснулась от звука – тихого, ритмичного постукивания. Кто-то стучал в дверь каюты. Не дверной сигнал – именно стук, костяшками пальцев по металлу. Старомодный, почти забытый жест.

Она открыла. Юрий стоял в коридоре – высокий, широкоплечий, с мятым лицом человека, который спал мало и неудобно. В руке – планшет.

– Тебе пришло, – сказал он. – Квантовый канал. Личное сообщение. Приоритет – медицинский.

Она взяла планшет. Юрий не уходил.

– Плохие новости? – спросила она.

– Не знаю. Я не читал. Я пилот, а не медик. – Он помолчал. – Но знаю, что медицинские приоритеты – это обычно не про повышение зарплаты.

Он ушёл. Ирина закрыла дверь, села на койку и открыла сообщение.

Лунный хоспис. Лечащий врач Даниила – доктор Агава Олувасеун. Текст – сухой, медицинский, без эвфемизмов. Ирина читала и чувствовала, как пол уходит из-под ног – не метафорически, буквально. Вестибулярный аппарат давал сбой: тошнота, головокружение, привкус желчи.

«…ускорение демиелинизации в грудном отделе спинного мозга… вовлечение диафрагмального нерва раньше прогнозируемого срока… пересмотр прогноза… три-пять месяцев до критической дыхательной недостаточности при текущей скорости прогрессирования…»

Три-пять. Было четыре-шесть. Теперь три-пять. Окно сжималось.

Внизу – приписка от доктора Олувасеун, не медицинская:

«Ирина. Даниил знает. Он попросил не скрывать. Он попросил передать вам одно слово. Слово: «Торопись». Я понимаю контекст. Мне очень жаль.»

Ирина сидела на койке и держала планшет обеими руками. Руки не дрожали – странно, потому что внутри всё тряслось, каждый орган, каждый нерв. Но руки были неподвижны. Руки лингвиста, привыкшие к тонкой работе: расшифровка, каталогизация, перевод. Руки, которые двенадцать лет не дрогнули ни над одним артефактом, ни над одним умирающим Хранителем.

«Торопись.»

Одно слово. Семь букв. Даниил, который неделю назад говорил «не хочу быть обязанным», – теперь говорил «торопись». Что-то изменилось. Может быть – прогноз. Три-пять месяцев вместо четырёх-шести. Два потерянных месяца. Может быть – боль. Грудной отдел, диафрагмальный нерв. Он чувствовал, как дыхание становится труднее. Он чувствовал стену – ту самую стену, о которой Ирина говорила Эхо-Семь. И решил, что гордость менее важна, чем воздух.

Ирина положила планшет. Встала. Подошла к умывальнику, включила холодную воду, опустила лицо в ладони. Вода текла по запястьям, по подбородку, по шее. Холодная, регенерированная, безвкусная. Вода мёртвого корабля в мёртвой системе.

Она подняла лицо. Посмотрела в зеркало. Женщина сорока одного года с короткими тёмными волосами и ранней сединой. Светло-серые глаза – красные от бессонницы. Шрам на правой брови – от осколка артефакта, второй контакт, семь лет назад. Мелкие шрамы на руках.

Ты знала, – сказала женщина в зеркале. – Ты знала, когда подавала заявку на экспедицию. Ты знала, когда ложилась в криокапсулу. Ты знала, когда входила в интерфейсную комнату в два тридцать ночи.

Ты знала, что этот день придёт.

Теперь – действуй.

Она вытерла лицо. Оделась. Вышла из каюты.

В коридоре – обычная утренняя активность: негромкие голоса из кают-компании, запах кофе, гул вентиляции. Обычный день. Обычный корабль. Обычная экспедиция.

Ирина шла к интерфейсной комнате. Не ночью – утром. Не тайком – открыто. Не для несанкционированной сессии – для подготовки. Она будет готовить вопросы к следующей официальной сессии. Легитимная деятельность. Легитимная причина провести час в комнате, где стоит нейроинтерфейс.

А между строк подготовки – она будет работать над другим. Над формулировкой запроса к медицинскому сектору. На пятом уровне «Букваря» – метаязыке, самореферентном, прозрачном для тех, кто умеет слышать структуру за словами. Она будет готова – к тому моменту, когда Эхо-Семь примет решение. Если примет.

Три-пять месяцев.

«Торопись.»

Я тороплюсь, Даниил. Как могу. Как умею. Как позволяет мёртвая галактика и умирающий Хранитель, и корпорация, которая расставила приоритеты, и коллега, чей брат торопился и убил тысячи, и собственная совесть, которая говорит «нет» голосом, всё более тихим.

Я тороплюсь.

Внутри кристаллической матрицы – 0.003 К выше абсолютного нуля – шёл спор, который не прекращался семьдесят миллионов оборотов.

Не спор в человеческом понимании – не слова, не аргументы, не жесты. Перетекание паттернов. Смещение весов. Переконфигурация связей между семью кластерами когерентных состояний, каждый из которых нёс отпечаток личности, которой давно не существовало.

Эн-Хаар – структура, похожая на кристаллическую решётку внутри кристаллической решётки, холодная, симметричная, неподвижная – транслировал один и тот же паттерн: [бессмысленность]. Он транслировал его миллионы оборотов. Ничего не менялось. Расы приходили, расы уходили, расы умирали. Тест ничего не предсказывал. Дать, не дать – результат одинаков.

Ваар-Тис – структура плотная, функциональная, с острыми углами и резкими переходами – возражала: [данные-недостаточны]. Три погибших вида – малая выборка. Двенадцать миллионов оборотов с последнего сигнала выжившего – возможно, он тоже погиб. Корреляция отсутствует, но отсутствие корреляции – не доказательство бессмысленности. Продолжать. Собирать. Анализировать.

Сиа-Рен – структура текучая, асимметричная, с длинными нитями связей, уходящими в повреждённые области, – не спорила с данными. Она [чувствовала]. Это слово не существовало в лексиконе Хорваат – они использовали [паттерн: нелогическая-обработка-информации], – но для перевода на человеческий язык «чувствовала» было ближе всего. Сиа-Рен чувствовала эту женщину – Ирину – как [паттерн: резонанс]. Совпадение частот. Созвучие. Она пришла ради одного. Не ради вида, не ради цивилизации, не ради абстрактного блага. Ради мальчика, которого назвала по имени. За семьдесят миллионов оборотов – первый контакт, мотивированный [паттерн: любовью-к-конкретному].

Наа-Вел – структура многослойная, самоподобная, фрактальная – [наблюдала]. Она не имела мнения – только вопросы. Почему эта женщина отличается? Что в её паттерне поведения указывает на [необычность]? Она нарушает собственные правила. Приходит ночью. Говорит правду. Не торгуется. Не умоляет. Просто – просит и ждёт. Это [паттерн: данные]. Это [паттерн: интересно].

Кор-Маан – структура архивная, линейная, привязанная к хронологическим маркерам, – [сравнивал]. Предыдущие контакты. Первый вид: логичные, коллективные, пришли за технологиями. Получили. Погибли через двести тысяч оборотов – война с другим видом, о котором Эхо-Семь ничего не знал. Второй вид: эмоциональные, индивидуалистичные, пришли за историей. Получили. Погибли через четыре миллиона оборотов – экологическая катастрофа. Корреляция между полученными данными и причиной гибели: нулевая. Тест – нулевая предсказательная сила.

Тек-Орр – структура модульная, дискретная, оптимизированная – [считал]. Ресурсы. Когерентность. Оставшееся время. Цифры были плохими: при текущем темпе контактов – двенадцать-пятнадцать дней до критической потери целостности. При обращении к медицинскому сектору – риск каскада: от семи до двадцати трёх процентов, в зависимости от степени повреждения сектора. Двадцать три процента – высоко. Но семьдесят семь – вероятность успеха. Функция стоимости: неопределённа. Решение: невозможно без дополнительных данных.

Хор-Сем – структура паутинная, разветвлённая, видящая связи там, где другие видели хаос, – [молчал]. Он молчал давно – миллионы оборотов. Его голос был самым тихим из семи, и самым странным. Он не формулировал мысли как паттерны. Он [видел] паттерны – во всём. В поведении Ирины, в структуре контакта, в самом факте того, что она пришла ночью, нарушая свои правила, и попросила о лекарстве для сына. В этом был паттерн. Знакомый. Он видел его раньше – не в контактах с расами, а в самих создателях. В Сиа-Рен, которая не хотела уходить. В Ваар-Тис, которая встроила ограничители в чужой генетический код. В решении создать Завещания – оставить что-то после себя.

Паттерн был простой: [привязанность-к-конкретному-в-равнодушной-вселенной].

Создатели привязались к жизни – и устали. Привязались к проектам – и оставили их. Привязались к идее наследия – и создали Хранителей.

Эта женщина привязалась к сыну – и летела триста сорок световых лет, чтобы украсть у мёртвых лекарство.

Паттерн повторялся. Хор-Сем видел его. И молчал – потому что не знал, что с этим делать.

Эхо-Семь – не сумма семи голосов, а что-то между ними, в зазорах, в паузах, в тех местах, где один паттерн переходил в другой, – [слушал]. Он слушал свои голоса, как слушал их семьдесят миллионов оборотов. И впервые за долгое время – очень, очень долгое время – один из голосов говорил что-то, чего раньше не говорил.

Наа-Вел [спрашивала]: «Может быть, тест нужен не им – а тебе. Чтобы чувствовать, что ты ещё что-то делаешь.»

Эхо-Семь [не-ответил]. Но [запомнил]. И это – запоминание – тоже стоило ему частицы когерентности. Частицу, которую он потратил не на данные, не на анализ, не на тест.

На мысль.

Свободную мысль, которая не была инструкцией создателей и не была голосом одного из семи.

Его – собственную .

Глава 4: Параллельная эволюция

День 11

Тревога застала Ирину в душе.

Она стояла под тонкими струями регенерированной воды – двухминутный лимит, стандарт дальней экспедиции, – когда корпус «Кенотафа» вздрогнул. Не физически. Вибрация была информационная: два коротких удара, пауза, три длинных. Код Юрия – «всем в рубку, не аварийно, но срочно». Ирина знала коды наизусть, хотя за тринадцать дней пробуждения ни один не понадобился.

Она выключила воду, вытерлась за сорок секунд, оделась за тридцать. Волосы – мокрые, короткие, им хватит. Коридор – узкий, освещённый приглушёнными полосами аварийного режима, хотя аварии не было. Юрий экономил энергию по привычке.

В рубке уже были Кассиан и доктор Сунь Вэй. Кассиан – в своей обычной позе: прямая спина, руки за спиной, взгляд на экран. Словно ждал этого момента, словно готовился к нему все тринадцать дней. Доктор Сунь стоял ближе к навигационному терминалу, пальцы бегали по голографическому интерфейсу, глаза блестели тем особенным блеском, который Ирина научилась распознавать: не страх, не тревога – любопытство. Чистое, ненасытное, почти непристойное в своей интенсивности любопытство учёного, столкнувшегося с неизвестным.

Юрий сидел в пилотском кресле. Не повернулся.

– Сюда, – сказал он. – Смотрите на сектор двести семнадцать, дистанция четыреста двенадцать тысяч километров. Приближается.

Ирина подошла к экрану. Навигационная голограмма показывала систему: красный карлик в центре, три мёртвые планеты на стабильных орбитах, пояс астероидов, «Завещание» Хорваат – крупная метка, обозначенная кодом XT-7. «Кенотаф» – маленькая зелёная точка рядом.

И новая метка. Жёлтая. Мерцающая. Медленно ползущая к центру системы по кривой, которая не была орбитой астероида. Слишком точная. Слишком плавная. Управляемая.

– Это не астероид, – сказал Юрий. Голос ровный, спокойный – голос человека, для которого экстренные ситуации давно перестали быть экстренными. – Траектория контролируемая. Торможение на входе в систему – координированное. Три импульса за последние шесть часов. Каждый – вычисленный.

– Почему мы не засекли раньше? – спросил Кассиан.

– Потому что оно не излучает. Почти. Я поймал его на гравитационной аномалии – масса около двухсот тысяч тонн, что много для астероида с такой траекторией. Активные датчики дали отражение: вот оно. – Юрий вывел увеличенное изображение. – Форма неправильная, но симметричная. Не человеческий корабль. Наши – двигатели сзади, жилой модуль спереди, топливный контур по периметру. Узнаваемый силуэт. Это – другое.

Изображение было нечётким: расстояние слишком велико, разрешение недостаточно. Но силуэт – да, другой. Вытянутый, со множеством выступов и граней, словно кристалл, выросший в невесомости. Или выращенный.

– Не наш, – повторил Юрий. – Сигнатура двигателей – незнакомая. Масс-спектр выхлопа – чистый ксенон, но ионизированный способом, который я раньше не видел. Вот и всё, что знаю. Дальше – ваша работа, спиритисты.

Малика вошла в рубку – тихо, как всегда. Остановилась у дверного проёма, окинула экран взглядом, не задав ни одного вопроса. Ирина заметила, что Малика не выглядела удивлённой. Встревоженной – да. Удивлённой – нет.

– Протокол первого контакта с неизвестной расой, – сказал Кассиан. Его голос не изменился, но что-то в нём затвердело. – Параграф четыре: при обнаружении неидентифицированного объекта с признаками управляемого движения – немедленное увеличение дистанции до безопасной, активация аварийного маяка, вызов дипломатического корпуса.

– Дипломатический корпус на Земле, – сказала Ирина. – В трёхстах сорока световых годах. Узкополосный радиоканал – задержка в годы. Квантовый запас – десять терабайт, и половина уже потрачена. Пока мы дождёмся ответа, этот объект будет здесь.

– Именно поэтому протокол предписывает отступление. Мы отходим, фиксируем, передаём данные. Решения принимает командование.

– Кассиан, если мы отойдём, мы потеряем контакт с Хранителем. Каждый день – потерянные данные. Мы обсуждали это.

– Мы обсуждали это в контексте нормальной работы. Неидентифицированный объект в системе – не нормальная работа. Если это враждебная раса…

– Если бы это была враждебная раса, – перебил доктор Сунь, не отрывая глаз от экрана, – они бы не тормозили на входе. Торможение – жест вежливости. Они дают нам время их увидеть. – Он повернулся, и его глаза блестели. – И, Кассиан, вот ещё: посмотрите на траекторию. Они идут не к нам. Они идут к Завещанию.

Тишина.

Ирина посмотрела на навигационную голограмму. Доктор Сунь был прав. Кривая жёлтой метки огибала «Кенотаф» по широкой дуге и стремилась к крупной отметке XT-7. К «Завещанию».

– Они знают, что оно здесь, – сказала Ирина.

– Они пришли за ним, – уточнил доктор Сунь. – Как и мы.

Кассиан молчал. Его лицо – маска, привычная, выработанная годами корпоративной работы. Но Ирина видела, как двигается желвак на его челюсти: мелкие сокращения жевательной мышцы, едва заметные. Он просчитывал варианты. Взвешивал.

– Юрий, – сказал он наконец. – Сколько времени до контакта?

– До визуального контакта – тридцать два часа при текущей скорости сближения. До радиуса эффективного взаимодействия – сорок восемь.

– У нас есть двое суток. Готовим корабль к возможному отходу, но не отходим. Пока.

Ирина не стала благодарить. Кассиан не ждал благодарности. Он принимал решение на основе данных, а данные говорили: объект не агрессивен, цель его – не «Кенотаф», а «Завещание». Бежать от неизвестного – логично. Бежать от неизвестного, теряя контакт с Хранителем, – нет.

– Малика, – сказал Кассиан, не поворачиваясь. – Вы что-то знаете.

Это не был вопрос. Ирина посмотрела на Малику. Та стояла в дверном проёме, скрестив руки, и выражение её лица изменилось – не тревога, что-то другое. Узнавание.

– Сигнатура, – сказала Малика. Голос ровный, собранный. – Юрий, выведи масс-спектр выхлопа ещё раз.

Юрий вывел. Малика подошла ближе, наклонилась к экрану.

– Ксенон, ионизированный посредством модуляции электромагнитных полей. Высокоэнергетический, нелинейный профиль. Это не новая раса. – Она выпрямилась. – Я видела этот спектр в архивах. Кеплер-442, боковая база данных, раздел «межвидовая навигация». Это Молчаливые.