Галактическая некромантия

– Потому что надеешься, – сказала Ирина. Не в роли переговорщика – от себя. – Потому что в момент начала ты не думаешь о конце. Ты думаешь: может быть, в этот раз будет иначе.

Тишина-Которая-Слышит замерла. Полностью – ни одного микродвижения. Ирина не знала, означает ли это шок, или гнев, или что-то третье.

Потом – медленно, осторожно:

«[концепция: надежда]. Это [паттерн: знакомое-слово]. Мы [паттерн: изучали] вашу [концепция: культуру]. Мы [паттерн: не-понимали] это [концепция: слово]. Вы [паттерн: используете] его для [паттерн: описания] [концепция: состояния], которое [паттерн: не-имеет] [паттерн: рационального-обоснования]. [концепция: Ожидание-хорошего-без-доказательств].»

– Примерно так, – сказала Ирина.

«Создатели [паттерн: надеялись]. На нас? На вас? На [концепция: что]?»

– Я не знаю. Может быть, Хранитель знает.

Она обернулась к кристаллу. Голубой свет пульсировал – тише, реже. Эхо-Семь слушал. Семь голосов слушали. И молчали – потому что ни один из них не имел ответа, или потому что каждый имел свой, и ответы противоречили друг другу.

[паттерн: вопрос-принят]. [паттерн: Ответ]… [паттерн: фрагментарен]. Создатели не [паттерн: оставили] [паттерн: инструкции] о [паттерн: цели]. Они [паттерн: оставили] – вас. И нас. И [паттерн: молчание].

Ирина вспомнила – он говорил это Даниилу. Те же слова. Те же паузы. Молчание. Хорваат создали два вида, построили Завещания, засеяли планеты – и ушли, не оставив записки. Не объяснив. Не извинившись. Как отец, который выходит за сигаретами и не возвращается.

Как Алексей, – подумала она, и мысль обожгла – мелкая, злая, неуместная на фоне космического масштаба, и от этого ещё более острая.

– Мы стоим у могилы, – сказала Ирина. Обращаясь ко всем – к Кассиану, к Молчаливым, к кристаллу, пульсирующему голубым светом. – У могилы общих родителей. Двое детей. Одно наследство. И привратник, который говорит: выбирайте – что забрать.

«[паттерн: привратник], – повторила Тишина-Которая-Слышит. – [концепция: точная-метафора]. Но [паттерн: привратник] – тоже [концепция: дитя]. Он – тоже [паттерн: наследие]. Он [паттерн: умирает] – как и всё, что создатели [паттерн: оставили].»

Ирина посмотрела на кристалл. Голубой свет – слабее, чем час назад. Или ей казалось? Нет, не казалось: Малика смотрела на показатели датчиков и едва заметно качала головой.

– Нам нужно время, – сказала Ирина. – Обеим сторонам. Чтобы обсудить. Чтобы решить.

«[паттерн: согласие]. Но [паттерн: предупреждение]: [паттерн: время] – [паттерн: ресурс], которого [паттерн: мало]. У [паттерн: Хранителя]. И…»

Пауза. Грани Тишины сместились – [колебание-перед-личным].

«…И у вашего [паттерн: сына]. [паттерн: Время] [паттерн: уходит]. Для всех.»

Ирина не ответила. Что было отвечать.

Обратный путь в челноке прошёл в молчании. Юрий вёл, Кассиан смотрел на экран планшета, Малика закрыла глаза. Ирина сидела и думала.

Один пакет. Один адресат. Четыре сектора – два с известным содержимым, два с неизвестным. Медицина – третий сектор. Происхождение – четвёртый. Молчаливые хотят четвёртый. «Мемориал» хочет первый или второй. Ирина хочет третий.

Три стороны, три потребности, один ответ.

Она закрыла глаза и увидела лицо Даниила. Не то лицо, которое было на последнем видеосообщении – измождённое, с провалившимися глазами, с дрожащей нижней губой, которую он прикусывал, чтобы не было видно, что ему больно дышать. Другое лицо. Даниил в одиннадцать лет, до диагноза, до экспедиции, до всего. Играет в баскетбол во дворе лунного хосписа (низкая гравитация, мяч улетает под потолок, он смеётся). Бегает. Дышит. Живёт – без усилия, без подвига, без торговли с мёртвыми богами.

Я верну тебе это, – подумала она. Или умру, пытаясь. Третье не дано.

Челнок причалил к «Кенотафу». Шлюз. Давление. Гравитация – и тело снова стало тяжёлым, привычно тяжёлым, земным. Ирина сняла шлем. Воздух корабля показался сладким после затхлости скафандра.

– Совещание, – сказал Кассиан. – Через час. Полный состав.

– Кассиан.

Он обернулся.

– Ты знаешь, что «Мемориал» выберет. Первый или второй сектор. История или технологии. Безопасная ставка.

Он смотрел на неё – спокойно, без вызова, без сочувствия.

– Я знаю, что ты скажешь на совещании. Что нужен третий. Медицина.

– И?

– И я скажу: нет. Потому что это моя работа.

Он ушёл. Шаги – ровные, размеренные, в жёстких ботинках с твёрдой подошвой. Шаги человека, который знал, что будет делать, ещё до того, как вошёл в Завещание. Может быть – до того, как сел в криокапсулу семь лет назад.

Совещание продлилось четыре часа.

Ирина запомнила его фрагментами – не потому что не слушала, а потому что слушала слишком внимательно, и каждый аргумент оседал в памяти отдельным камнем, тяжёлым, с острыми краями.

Кассиан говорил первым. Методично. Без пафоса. Так, как составляют юридические заключения, – факт за фактом, вывод за выводом, каждый шаг – логически неизбежный.

– Приоритеты установлены штабом. Первый: исторические данные – причины гибели Хорваат, возможные угрозы для человечества. Второй: технологии. Третий: биология и медицина. Четвёртый: программа засеивания.

– Приоритеты установлены до контакта с Молчаливыми, – возразила Ирина. – Ситуация изменилась.

– Ситуация изменилась – приоритеты нет. Штаб подтвердил: историческая и технологическая информация – основная цель.

– Штаб подтвердил на основе нашего отчёта, который составлен до того, как мы узнали о повреждениях секторов. Первый и второй секторы – повреждены известным образом. Сорок-семьдесят процентов полноты. Третий и четвёртый – неизвестны. Могут быть целее.

– Или хуже, – сказала Малика. – Неопределённость – не аргумент в пользу риска.

– Неопределённость – единственный аргумент в пользу надежды.

Тишина – человеческая, не инопланетная, но такая же тяжёлая.

Доктор Сунь поднял руку – жест, который казался анахронизмом на военном корабле в трёхстах сорока световых годах от ближайшей школы.

– Могу я? – Он не дождался разрешения. – Медицинский сектор – единственный, который может дать нам данные о генетических модификациях Хорваат. Если синдром фрагментации – намеренное ограничение, а не сбой, – а мы имеем основания полагать, что так, – то лекарство может находиться только там. Но не только лекарство от одной болезни. Вся архитектура генетических программ, которые Хорваат встроили в наш вид. Вдумайтесь: мы можем узнать, как мы устроены. Не на уровне секвенирования генома – это мы умеем. На уровне замысла. Зачем каждый ген. Какая функция. Какие ограничения. Это перевернёт биологию, медицину, наше понимание эволюции. Это стоит любого риска.

– Это стоит любого риска для вас, – сказала Малика. – Потому что вы – биолог. Для физика первый и второй секторы стоят любого риска. Для философа – четвёртый. Мы все видим то, что хотим видеть. Это называется ошибка подтверждения.

– Это называется экспертная оценка, – огрызнулся Сунь.

– Квеку тоже давал экспертную оценку. Он был лучшим в своей области. Он ошибся.

Имя брата – как удар ножом в ткань разговора. Все замолчали. Малика не извинилась – она никогда не извинялась за Квеку. Имя было аргументом, и аргументом неопровержимым: спешка убивает.

Ирина слушала и считала. Не аргументы – время. Каждый час совещания – час, который Эхо-Семь терял. Каждый день споров – день, который Даниил терял. Два счётчика, тикающих в противоположных направлениях, и оба стремились к нулю.

– Есть ещё фактор Молчаливых, – сказала она. Голос – ровный, усилием воли. – Они хотят четвёртый сектор. Происхождение. Если мы выберем первый или второй – мы не конкурируем с ними напрямую. Но мы лишаем их шанса: если Хранитель передаст данные нам, у него не останется сил ни на что.

– И что ты предлагаешь? – спросил Кассиан.

– Договориться. С ними. Попросить Хранителя обратиться к четвёртому сектору для Молчаливых. А нам – третий.

– Это два чтения. Хранитель сказал – одно.

– Хранитель сказал – одно полноценное. Может быть, два частичных? Неполные данные лучше, чем никаких.

Кассиан покачал головой.

– Спекуляция. Мы не знаем, возможно ли это. И переговоры с Молчаливыми – не в твоей компетенции. Это дипломатический вопрос.

– Дипломатический корпус – в трёхстах сорока световых годах отсюда. А Молчаливые – в двух километрах.

– Именно поэтому мы должны быть осторожны. Любое обязательство, которое мы дадим сейчас, станет прецедентом. Это первый в истории совместный доступ двух видов к одному Завещанию. То, что мы решим, определит отношения на поколения вперёд.

Он был прав. Ирина знала – прав. И ненавидела его за это, тихой, выжженной ненавистью, которая не имела отношения к Кассиану-человеку и имела отношение к Кассиану-функции: системе, протоколу, порядку, который работал – для всех, кроме тех, кому нужно было сейчас.

Совещание закончилось без решения. Формулировка Кассиана: «Продолжаем сбор данных. Решение о приоритетном секторе – после дополнительных консультаций с штабом и анализа состояния Хранителя». Формулировка, которая означала: ждём. Формулировка, от которой Даниил не мог себе позволить зависеть.

Ночь семнадцатого дня.

Ирина не пошла в интерфейсную комнату. Впервые за шесть дней – не пошла. Не потому что передумала, не потому что совесть проснулась и не потому что боялась Кассиана.

Потому что устала. Физически, до дрожи в руках, до гула в висках, до тошноты, которая накатывала волнами и отступала, оставляя привкус железа. Десять дней по четыре-пять часов сна. Нейроинтерфейс – нагрузка, которую организм переносил, но не прощал. Каждый контакт с Эхо-Семь – мигрень длительностью в часы, покалывание в кончиках пальцев, странные вспышки перед глазами – геометрические фигуры, остатки паттернов, которые мозг не успел деинтерпретировать.

Она лежала на койке и смотрела в потолок. Серый. Безликий. Ничей.

Думала – не о выборе, не о секторах, не о Молчаливых. О Данииле. О том, что он сказал в последнем сообщении – неделю назад, до прибытия Молчаливых, до всего.

«Торопись.»

Одно слово, которое перечеркнуло все его предыдущие слова о достоинстве, о нежелании быть обязанным, о праве на собственную смерть. Он испугался. Её сын, который три года жил с приговором и строил из книг и чёрного юмора крепость, достаточно высокую, чтобы не видеть стену – ту стену, – её сын наконец испугался.

Или – перестал притворяться, что не боится.

Ирина встала. Подошла к терминалу.

Квантовый канал – лимит на день: семь минут. Она потратила три утром, на доклад доктору Вонг в хосписе. Осталось четыре. Четыре минуты – чтобы услышать голос сына.

Запрос. Ожидание. Задержка – доли секунды, физически неощутимая, но психологически бесконечная: каждое ожидание связи с Луной несло в себе возможность, что ответа не будет, что терминал на той стороне молчит, потому что некому ответить, потому что за время, пока сигнал шёл (мгновенно – квантовая запутанность, но мгновенно субъективно – там тоже кто-то должен принять вызов), – что-то случилось, что-то непоправимое.

Экран мигнул. Лицо.

Даниил.

Ирина вгляделась – каждый раз вглядывалась, искала изменения, как метеоролог ищет признаки шторма. Скулы – острее. Тени под глазами – глубже. Губы – потрескавшиеся, с коркой в уголке, и он облизнул их – привычный жест, рефлекс, не помогавший. Шея – тоньше, и трахея выступала, как у голодной птицы. Ключицы.

Но глаза – те же. Светло-серые, как у неё. Злые, умные, живые.

– Мама.

– Привет, солнышко.

– Не называй меня так.

– Ладно.

Он посмотрел в камеру – прямо, не мигая. Ирина видела: он решил что-то сказать. Готовился. Может быть – несколько дней. Может быть – весь последний месяц, с тех пор, как она рассказала ему правду о Хорваат.

– Я знаю, что ты делаешь, – сказал Даниил.

– Я рассказывала тебе. Экспедиция…

– Не экспедиция. Я знаю, что ты делаешь. Ночами. Без разрешения. Тётя Лю рассказала.

Ирина сжала зубы. Доктор Лю Вонг – лечащий врач Даниила, связной между хосписом и «Кенотафом». Она не должна была – но Даниил умел задавать вопросы, на которые невозможно не ответить, и умел читать молчание как текст. Он был сыном некроманта.

– Даниил, послушай…

– Нет. Ты послушай.

Пауза. Он вдохнул – глубоко, с видимым усилием, с лёгким хрипом на выдохе. Диафрагмальный нерв. Ирина услышала хрип и почувствовала, как пол уходит из-под ног, – не буквально, на корабле гравитация стабильна, – но тело реагировало на звук, от которого хотелось бежать, кричать, ломать стены.

– Ты нарушаешь правила. Ради меня. – Даниил говорил медленно, осторожно, не потому что так хотел, а потому что лёгкие не давали быстрее. – Ты крадёшь время у Хранителя. Ты обманываешь коллег. Ты… ты становишься тем, кем не хотела быть.

– Я становлюсь матерью, которая спасает сына.

– Нет. Ты становишься вором. – Он произнёс это без жестокости – с усталостью, которая не подходила четырнадцатилетнему. – Ты воруешь у мёртвых. У живых. У тех, кто стоит в очереди. Тот мужик… Кассиан… у него дочь больна, ты рассказывала. Синдром Ретта. Где её лекарство? Она тоже в очереди. Но у неё нет мамы-некроманта, которая ворует по ночам.

Ирина закрыла глаза. Открыла.

– Ты прав.

– Я знаю.

– И мне всё равно.

Даниил моргнул. Один раз – быстро, непроизвольно, как будто её слова были физическим ударом.

– Мне всё равно, Даниил. Мне всё равно, что я вор. Мне всё равно, что я нарушаю кодекс. Мне всё равно, что Малика права, и Кассиан прав, и ты прав. Вы все правы. А я – неправа. И я продолжу, потому что ты – мой сын. И ты умираешь. И я не могу… – голос сломался, на полсекунды, на одну трещину, – я не могу стоять рядом и наблюдать. Я не создана для этого. Никто не создан.

– Мама…

– Нет. Теперь – ты послушай. Я не прошу у тебя разрешения. Я не прошу одобрения. Я не прошу прощения – пока нет. Я делаю то, что делаю. Ты можешь злиться. Ты имеешь право. Но это мой выбор, и я его сделала.

Молчание. Две секунды. Три. Четыре – и Ирина видела, как его лицо менялось: от растерянности к чему-то другому, к чему-то твёрже и холоднее, что было не злостью, а решением. Он тоже принял решение. Прямо сейчас, на её глазах.

– Тогда это не моя жизнь, – сказал Даниил. Тихо. Без гнева. Как формулу, которую он проверял и перепроверял, и которая не давала иного результата. – Если ты решаешь за меня – если ты выбираешь за меня – тогда это не моя жизнь. Это твоя. Твой проект. Как Хорваат и их проекты. «Терра» – минимальный контроль. Это должен был быть я, мама. Без контроля. Свободный. Ты мне рассказала – помнишь? Хорваат создали людей, чтобы посмотреть, что будет, если не контролировать.

Он закашлялся – короткий, сухой кашель, который перешёл в хрип, и медсестра за кадром (Ирина слышала шаги, быстрые, встревоженные) подошла, протянула что-то – ингалятор? кислородную маску? – и Даниил отмахнулся, дёрнул головой, вернулся к камере.

– Если ты спасёшь меня так – украв, обманув, выбрав за меня, – тогда я буду как Молчаливые. Проект «Зеркало». Контролируемый. Обязанный. Не свой.

– Даниил, ты…

– Я не хочу, чтобы меня спасали такой ценой. – Его голос поднялся – на полтона, не больше, и Ирина услышала в нём не подростковый бунт, а нечто иное, более глубокое: отчаяние, переплавленное в принцип. – Не потому что я хороший. Не потому что я благородный. Мне плевать на благородство, мама. Мне страшно каждую ночь, я просыпаюсь и не могу вдохнуть, и мне плевать на благородство. Но я не хочу быть обязанным. Не хочу жить и знать, что моя жизнь – это чья-то украденная смерть.

Экран мигнул. Счётчик связи: двенадцать секунд.

– Я люблю тебя, – сказала Ирина. Всё, на что хватило времени. Всё, что имело смысл.

Даниил посмотрел на неё. Глаза – мокрые, красные, злые. Живые.

– Я тоже. Именно поэтому.

Экран погас.

Ирина сидела перед мёртвым экраном. Минуту. Пять. Десять.

Потом встала, вышла из каюты, дошла до наблюдательного отсека – маленькой комнаты с панорамным иллюминатором, которую экипаж использовал для медитации, разговоров по душам и тихого сумасшествия. Сейчас там был Юрий. Он что-то чинил – маленький прибор, похожий на газоанализатор, разобранный на составные части и разложенный на столике с хирургической аккуратностью. Руки двигались сами, не нуждаясь в инструкции от головы: снять винт, протереть контакт, проверить прокладку, поставить винт. Медитация для тех, кто не умеет сидеть без дела.

Ирина села рядом. Не спрашивая разрешения – с Юрием это было не нужно. Он не требовал вежливости. Не замечал её отсутствия.

– Говорила с сыном, – сказала она. Не вопрос – констатация. Юрий знал. Все знали – на корабле с двенадцатью людьми невозможно иметь секреты. Только – степени осведомлённости.

– Угу.

– Он против.

Юрий поднял газоанализатор к свету. Прищурился. Поставил обратно.

– Он прав?

– Вероятно.

– И?

– И я не могу иначе.

Юрий кивнул. Без осуждения, без одобрения. Просто – принял к сведению. Как принимал к сведению показания приборов, прогноз погоды, координаты маршрута. Данные. Не предмет для обсуждения – предмет для учёта.

– Ты когда-нибудь жалел? – спросила Ирина. – О том решении. На том корабле.

Он не спросил, о каком решении. Знал – она читала его досье. Все читали. На корабле с двенадцатью людьми досье – это валюта, которой расплачиваются за доверие.

– Каждый день, – сказал Юрий. Поставил винт. – И каждый день – нет.

– Это не ответ.

– Это единственный ответ. – Он повернул анализатор, проверяя угол посадки корпусной пластины. – Я остался в отсеке. Они – ушли в капсуле. Я думал, что умру. Не умер. Потом думал: я герой. Потом думал: я идиот. Потом перестал думать – просто жил. Жалел – и не жалел. Одновременно. Это не противоречие. Это… так работает.

– Что работает?

– Всё. Выбор. Жизнь. Люди.

Ирина смотрела за иллюминатор. Два корабля – человеческий и инопланетный – висели на фоне Завещания. Тёмная громада, три километра мёртвого металла. Слабое мерцание «глаз» – шести сенсоров, которые горели тише, чем неделю назад. Хранитель угасал. Медленно, необратимо, каждый разговор отнимая частичку.

– Юрий.

– Мм.

– Ты заметил вооружение на их корабле?

Он не поднял головы. Вставил последний винт. Щёлкнул корпусом анализатора – закрыл. Положил на стол.

– Заметил.

– Что это?

– Не уверен. Не похоже на наше оружие – другой принцип. Электромагнитные генераторы в носовой части. Мощность – приблизительная оценка – достаточная, чтобы вывести из строя наши системы. Не уничтожить – ослепить. Сенсоры, навигация, связь. Один импульс – и мы в темноте.

– Они могут забрать данные силой.

– Теоретически. Если захотят. – Он посмотрел на неё. – Но они не хотят. Пока.

– Откуда ты знаешь?

– Они могли уже это сделать. Пока мы сидели внутри Завещания – беззащитные, в скафандрах, в вакууме, – они могли отрезать наш челнок, заблокировать «Кенотаф», обратиться к Хранителю напрямую. Не сделали. Значит – не хотят. Или – хотят, но что-то мешает.

– Что может мешать?

Юрий пожал плечами.

– Совесть? Этика? Программа, которую в них вложили создатели? Понятия не имею. Я пилот, а не ксенопсихолог. Но я знаю: люди, у которых есть оружие и которые его не применяют, – это не слабые. Это те, кто ещё не решил.

Ирина встала. Подошла к иллюминатору. Прижала ладонь к холодному стеклу – триплекс, армированный, три сантиметра между ней и вакуумом, между жизнью и смертью.

– Кассиан считает: если дойдёт до конфликта – мы проиграем.

– Кассиан прав.

– И что нам делать?

– Не доводить до конфликта. – Юрий собрал инструменты. Убрал в футляр. Встал. – Послушай. Я не умею давать советов. Я умею летать и чинить вещи. Но вот что я знаю: когда у тебя нет выигрышной позиции – договаривайся. Когда не можешь победить – дружи. Это не мудрость – это инстинкт выживания.

Он ушёл. Ирина осталась у иллюминатора.

Договаривайся. Просто. Как все простые вещи – невозможно.

Договариваться – значит уступать. Уступать – значит отдавать. Отдавать – значит не получить. А не получить – значит Даниил.

Замкнутый круг. Логическая ловушка. Шахматный цугцванг – любой ход ухудшает позицию, а не двигаться нельзя.

Она стояла у иллюминатора и смотрела на два корабля – угловатый человеческий и кристаллический инопланетный – и на Завещание между ними, тёмное, древнее, умирающее, хранящее в себе ответы на вопросы, которые она не знала как задать, и лекарство, которое она не знала как получить, и тайну, которая была старше Земли.