Галактическая некромантия

Ирина вернулась за стол. Открыла рабочий журнал. Перечитала записи за два дня – всё, что она зафиксировала о «Букваре», об Эхо-Семь, о структуре контакта. Медицинский маркер, найденный вчера в нерассортированном потоке. Активный сектор. Адрес данных.

Она открыла новый файл. Назвала его «Личные заметки – лингвистический анализ». Невинное название. Некроманты всегда вели личные заметки – часть профессиональной культуры, способ обработки травматического опыта контакта с умирающими разумами.

В файле она написала:

«Медицинский сектор – активен. Адрес подтверждён из фонового потока сессии 2. Хранитель транслирует маркеры на периферии основного контакта – возможно, бессознательно. Возможно – намеренно.

Для доступа к содержимому сектора необходим прямой запрос через нейроинтерфейс. Вопрос должен быть сформулирован на языке "Букваря" – пятый уровень, метаязык, самореферентный запрос к памяти Хранителя.

Я могу это сделать. У меня есть навыки, доступ и время.

Мне нужно решить: готова ли я.

Нет. Неправильная формулировка.

Вопрос не в готовности. Я готова – была готова с того дня, когда подала заявку на эту экспедицию. Вопрос в том, кем я стану после. Кем ты становишься, когда нарушаешь всё, во что верил? Кем ты становишься, когда выбираешь одного человека вместо системы, которая защищает миллионы?»

Она остановилась. Перечитала. Подумала о том, как эти слова выглядели бы на допросе – если дойдёт до допроса. «Личные заметки – лингвистический анализ». Признание в намерении. Дневник преступника, который ещё не совершил преступления, но уже знает, что совершит.

Стёрла последний абзац. Оставила только технические данные – адрес сектора, параметры маркера, лингвистические наблюдения. Чистая наука. Ничего личного.

Закрыла файл. Выключила экран.

В каюте стало темно. Только голубоватый отблеск иллюминатора – свет «глаз» Завещания, далёкий, ровный, терпеливый. И красноватый отсвет звезды – тусклой, долгоживущей звезды, которая пережила создателей Эхо-Семь и переживёт людей, и переживёт всё, что было и будет в этой маленькой, пустой, безразличной системе.

Ирина лежала на койке и слушала корабль. «Кенотаф-7» был тихим судном – инженеры «Мемориала» позаботились о шумоизоляции, зная, что некроманты нуждаются в тишине, – но абсолютной тишины не бывает. Гул систем жизнеобеспечения – ровный, монотонный, как дыхание спящего великана. Потрескивание обшивки – микроконтракции металла от перепадов температуры. Далёкий, еле слышный щелчок – навигационный компьютер корректирует позицию относительно Завещания.

Живой корабль. Живые люди внутри. И за стеной – мёртвый артефакт, внутри которого жил последний осколок мёртвой цивилизации.

Ирина думала: я некромант. Моя работа – говорить с мёртвыми. Но сейчас мне нужно, чтобы мёртвые заговорили с живыми. Не для науки. Не для истории. Для одного мальчика.

Кодекс говорит: нет. Долг говорит: нет. Совесть говорит: нет.

Мать говорит: да.

Она повернулась на бок. Голографический Даниил улыбался ей с тумбочки – одиннадцатилетний, ещё способный улыбаться обоими углами рта. Она протянула руку и коснулась рамки. Голограмма мигнула – пальцы прошли сквозь свет.

Я буду скрывать. Буду работать на Кассиана днём – честно, полностью, по протоколу. Буду давать ему исторические данные, которые он хочет. Буду проводить сессии с Эхо-Семь так, как положено: официально, с записью, с полным отчётом.

А потом – буду искать другое. Медицинские данные. Лекарство. Тайком. Вне протокола. В том нерассортированном потоке, куда не смотрит корабельный ИИ. В паузах между официальными сессиями. В молчаниях – значимых молчаниях «Букваря» Хорваат, которые я умею слышать лучше, чем кто-либо на этом корабле.

Я нарушу кодекс. Все четыре пункта.

Я это знаю.

И я это сделаю.

Решение было принято не в этот момент – она понимала это. Оно было принято раньше. Может быть – в кабинете доктора Фуджимори, три года назад, когда Даниил молчал и смотрел на свои дрожащие руки. Может быть – ещё раньше, когда ей было восемь и мать умерла, и она сказала себе: смерть несправедлива, значит, надо исправить. Решение зрело годами, как трещина в фундаменте, – незаметно, неотвратимо. Сегодня – только момент, когда она перестала притворяться, что трещины нет.

Ирина закрыла глаза. Сон пришёл не сразу – но пришёл. Тяжёлый, без сновидений. Сон человека, принявшего решение, от которого нельзя отказаться.

Завтра – третий день. Третья сессия. Официальная: исторические данные, судьба Хорваат, причины гибели.

И – неофициальная: всё остальное.

За иллюминатором Завещание светилось голубым. Хранитель ждал. Он ждал семьдесят миллионов лет. Он подождёт ещё одну ночь.

Ирина не была уверена, что Даниил может себе позволить столько же.

Глава 3: Цена вопроса

Пятый день начался с ожога.

Ирина сидела в интерфейсной комнате – маленьком экранированном кубе в глубине «Кенотафа», стены которого были покрыты сантиметровым слоем метаматериала, поглощающего электромагнитные помехи. Комната не имела иллюминаторов. Единственный источник света – три вертикальные полосы на потолке, мягкий белый свет, который можно было приглушить до полной темноты. Кресло в центре – не обычное кресло, а ложемент с подголовником, подлокотниками-фиксаторами и гнездом для нейроинтерфейса на затылке. Кресло помнило форму предыдущего некроманта, и Ирина каждый раз тратила несколько минут на подгонку: её предшественник был шире в плечах и короче в бёдрах.

Она зафиксировала интерфейс – щелчок магнитных контактов, знакомый укол на границе кожи и металла, секунда дезориентации, когда собственные мысли на мгновение кажутся чужими. Потом – настройка. Канал открылся, как дверь в гулкую пустую комнату.

Эхо-Семь был уже здесь.

Не «здесь» в пространственном смысле – Хранитель не перемещался. Он существовал в кристаллической матрице, температура которой составляла три тысячных кельвина выше абсолютного нуля, в пятидесятиметровой камере-«сердце» Завещания. Но когда канал открывался, Ирина чувствовала его присутствие – не звук, не образ, а давление. Как будто кто-то стоял по ту сторону тонкой стены и дышал.

Семьдесят миллионов лет дыхания. Она до сих пор не привыкла.

– Сессия три, – произнесла она вслух, для записи. – Официальная. Некромант Ирина Весалис, ранг три. Присутствуют: оператор связи Вербицкая, удалённый наблюдатель – куратор Торре. Начинаю контакт.

Она произнесла ключевую последовательность – не математическую, как при первом контакте, а лингвистическую: фразу на втором уровне «Букваря», которую они с Эхо-Семь согласовали вчера. Фраза означала приблизительно: «Я – та же. Я пришла продолжить».

Ответ пришёл через четыре секунды. Быстро – по меркам Хранителя.

[паттерн: узнавание]. Та же. [паттерн: подтверждение-контакта]. Продолжаем.

Голос Эхо-Семь в нейроинтерфейсе не был голосом. Паттерны – геометрические структуры, которые интерфейс переводил в слова, но между структурой и словом всегда оставался зазор. Ирина слышала русский текст, но одновременно ощущала что-то под текстом – тени смыслов, которые перевод не улавливал. Как будто кто-то играл сложную музыкальную фразу, а ей давали слушать только мелодию без гармонии.

– Я хочу спросить о твоём состоянии, – сказала Ирина. – Ты говорил вчера о повреждениях. Можешь объяснить подробнее?

Пауза. Двенадцать секунд. Ирина считала – привычка, выработанная за девять контактов с другими Хранителями. Длина паузы многое говорит: до пяти секунд – обработка, до двадцати – поиск в повреждённой памяти, больше минуты – потеря связи или каскадный отказ. Двенадцать секунд – пограничная зона.

[паттерн: честность-необходима]. Моя [паттерн: целостность] нарушена. Временем. Предыдущими [паттерн: пробуждениями]. Я помню [паттерн: создателей]. Помню [паттерн: их-уход]. Но детали…

Обрыв. Три секунды тишины. Потом – возобновление, но уже с другой интонационной структурой, словно включился другой динамик:

[паттерн: потеря]. Фрагменты. Не всё.

– Ты дважды пробуждался до нас? – уточнила Ирина. Она знала ответ – он упоминал это вчера, – но хотела зафиксировать на записи.

[паттерн: подтверждение]. Два [паттерн: контакта] до вас. Первый – [паттерн: давно]. Очень. Раса [паттерн: без-имени-которое-я-помню]. Они пришли. Говорили. Ушли. Потом – [паттерн: тишина]. Они, вероятно, [паттерн: погибли].

Второй – [паттерн: менее-давно]. Раса… [паттерн: поиск]…

Пауза. Тридцать одна секунда. Ирина напряглась.

[паттерн: не-найдено]. Я не помню их [паттерн: облик]. Не помню их [паттерн: язык]. Помню только [паттерн: ощущение-контакта]. Тепло. И потом – [паттерн: холод]. Они тоже ушли. Или [паттерн: погибли]. Я не знаю.

– Каждый контакт повреждал тебя сильнее?

[паттерн: подтверждение]. Мой [паттерн: Ткач] – система [паттерн: восстановления] – работает. Он чинит [паттерн: структуру]. Но не [паттерн: интерпретацию]. Я – не [паттерн: данные]. Я – [паттерн: процесс-чтения] данных. Процесс [паттерн: деградирует] с каждым [паттерн: пробуждением].

Пауза – короткая, пять секунд. Потом:

[паттерн: аналогия]. Представь [паттерн: книгу]. Буквы – [паттерн: сохранены]. Но [паттерн: читатель] слепнет. Каждый раз, когда открывает [паттерн: книгу], – видит хуже. Скоро – не [паттерн: увидит] ничего. [паттерн: Книга] останется. [паттерн: Читатель] – нет.

Ирина ощутила то, что всегда ощущала в такие моменты – глубокое, тянущее чувство, которое на тренировках по ксенопсихологии называли «некроэмпатией». Не жалость. Скорее – узнавание. Она слышала в его словах то же самое, что слышала в текстах мёртвых земных языков: голос, который знает, что скоро замолчит, и торопится сказать что-то важное, но не уверен, что его поймут.

– Сколько тебе осталось? – спросила она. – В наших единицах?

[паттерн: неопределённость]. Мне осталось [паттерн: энергии] на одно-два полноценных [паттерн: взаимодействия]. После – я [паттерн: завершусь].

– Одно-два, – повторила Ирина. – Это дни? Недели?

[паттерн: зависимость]. Зависит от [паттерн: интенсивности] вашего запроса. Если вы будете [паттерн: осторожны] – возможно, [паттерн: недели]. Если [паттерн: активно] извлекать [паттерн: данные] – [паттерн: дни]. Каждый ваш [паттерн: вопрос] – [паттерн: стоимость]. Я [паттерн: плачу] памятью.

За стеклом операторской Таня Вербицкая что-то записывала. Кассиан слушал через канал связи из своего кабинета – Ирина видела индикатор его присутствия на боковой панели интерфейса. Зелёная точка. Он слышал всё.

И он слышал: «одно-два взаимодействия».

Она знала, что это значит для него. Для корпорации. Для плана экспедиции. Одно-два взаимодействия – это не годы методичной работы, которую планировал «Мемориал». Это несколько дней. Может быть, неделя. Всё, что они смогут получить от семидесяти миллионов лет памяти Хорваат, – несколько дней разговора с умирающим Хранителем.

Недостаточно, подумала она. Для всего – недостаточно. Для истории Хорваат. Для технологий. Для медицинских данных.

Для Даниила.

– Можешь ли ты определить, какие области памяти сохранились лучше других? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, профессионально. Вопрос был легитимным – базовая диагностика Хранителя входила в протокол. Но она спрашивала не ради протокола.

[паттерн: затруднение]. Я не [паттерн: знаю], что [паттерн: помню], пока не [паттерн: попытаюсь] вспомнить. Это [паттерн: парадокс]. Мои [паттерн: данные] хранятся в [паттерн: секторах]. Некоторые [паттерн: секторы] повреждены. Но я не могу [паттерн: определить] какие – без [паттерн: обращения] к ним. А [паттерн: обращение] – это [паттерн: чтение]. [паттерн: Чтение] – [паттерн: разрушает].

Ирина закрыла глаза. За веками плыли геометрические тени – послеобразы паттернов, побочный эффект нейроинтерфейса. Хранитель не знал, что помнит. Чтобы узнать – нужно было спросить. А каждый вопрос приближал его смерть.

Классическая задача наблюдателя, подумала она. Квантовая механика на макроуровне. Нельзя измерить систему, не изменив её. Нельзя прочитать память Хранителя, не уничтожив часть этой памяти.

– Я понимаю, – сказала она. – Мы будем осторожны.

[паттерн: одобрение]. Но [паттерн: предупреждение]. Осторожность – [паттерн: недостаточна]. Вы должны [паттерн: выбрать]. Что [паттерн: спрашивать]. Что [паттерн: не-спрашивать]. Каждый вопрос – [паттерн: решение]. Каждое решение – [паттерн: потеря] альтернативы.

Пауза. Потом – тише, с другой тональной структурой:

Я [паттерн: устал]. Этот [паттерн: контакт] может [паттерн: подождать]?

– Да, – ответила Ирина. – Отдыхай.

[паттерн: благодарность]. [паттерн: ожидание].

Канал не закрылся – Хранитель никогда не закрывал канал полностью, – но давление по ту сторону стены ослабло. Ирина сняла интерфейс, потёрла затылок в том месте, где металл контактировал с кожей. Болело. Не сильно, но ощутимо – тупая пульсация, которая будет держаться часа два.

– Конец сессии, – сказала она. – Длительность: сорок две минуты.

Короткая сессия. Слишком короткая для того объёма информации, который рассчитывал получить Кассиан.

Кассиан ждал её в командном отсеке.

Командный отсек «Кенотафа-7» – не мостик в привычном смысле. Не было ни панорамных экранов, ни капитанского кресла, ни голографической карты галактики. Была овальная комната с восемью рабочими станциями по периметру, низким потолком и центральным столом – плоским, белым, с интегрированным проекционным дисплеем, который сейчас показывал трёхмерную модель Завещания. Тёмная масса вращалась медленно, каждая чешуйка на её поверхности была пронумерована и каталогизирована. Красные точки – зоны, где «Ткач» работал активнее обычного. Голубые – «глаза». Жёлтая – «рот», стыковочная щель.

Кассиан стоял у стола, сцепив руки за спиной. Худое лицо, седые волосы, подстриженные коротко и аккуратно. Он не выглядел встревоженным – Кассиан никогда не выглядел встревоженным, – но морщина между бровями была глубже, чем утром.

– «Одно-два взаимодействия», – сказал он вместо приветствия.

– Да.

– Это хуже прогноза. Значительно хуже. Предэкспедиционная оценка давала четыре-шесть полноценных сессий.

– Предэкспедиционная оценка делалась на основании данных о других Хранителях. Эхо-Семь старше большинства из них. И пробуждался чаще.

Кассиан кивнул. Он не спорил – констатировал. Это было его манерой: обозначить проблему, дождаться подтверждения, перейти к решению. Без эмоций, без лишних слов. Ирина иногда думала, что он мог бы быть хорошим некромантом – если бы не был хорошим администратором.

– Я связался со штабом, – продолжил он. – Квантовый канал, приоритетное сообщение. Ответ придёт через два дня – ширина полосы. Но пока ответа нет, я действую по инструкции.

Ирина ждала.

– Инструкция предписывает приоритизировать исторические и цивилизационные данные. Судьба Хорваат: причины гибели, хронология, предупреждение для человечества. Это – первый приоритет. Технологические данные – второй. Медицинские – третий.

Третий. Медицина – третий приоритет. После истории, которую никто не сможет применить немедленно. После технологий, которые пройдут десятилетия сертификации.

– Третий, – повторила Ирина. Она услышала собственный голос – ровный, нейтральный. Хорошо. – И если мы исчерпаем Хранителя на первых двух приоритетах?

– Тогда медицинских данных не будет. – Кассиан посмотрел на неё. Прямой взгляд, без вызова, без сочувствия. – Я понимаю, что ты чувствуешь.

– Ты не понимаешь.

Он не обиделся. Только чуть наклонил голову – жест, который Ирина уже научилась распознавать. Не согласие, не несогласие. Принятие.

– Протоколы существуют не потому, что мы бюрократы, – сказал он. – Они существуют потому, что без них сильные всегда отбирают у слабых. Ты – сильная. Некромант третьего ранга. У тебя есть доступ. А у матери с окраины Ганимеда – нет. Если ты возьмёшь вне очереди, она не получит никогда.

Ирина молчала. Аргумент был безупречным – в той сухой, геометрической логике, в которой жил Кассиан. Система. Справедливость. Порядок доступа. Очередь, в которой стоят миллионы, и каждый верит, что его нужда – самая острая.

– Мать с Ганимеда, – повторила она. – У неё есть пять лет, пока данные из Хорваат-7 пройдут сертификацию. У Даниила – четыре месяца.

– Четыре-шесть, – уточнил Кассиан.

Она посмотрела на него – впервые за разговор – с настоящей злостью. Уточнение. Он уточнил прогноз. Как будто два лишних месяца что-то меняли. Как будто разница между четырьмя и шестью месяцами была значимой, когда речь шла о мальчике, который теряет способность дышать.

Кассиан выдержал её взгляд. Не отвёл глаза. Не смягчился.

– Следующая сессия – завтра, – сказал он. – Исторические данные. Хронология Хорваат: их расцвет, их достижения, причины «завершения». – Он помедлил. – Ирина. Я знаю, что тебе нужно. Я знаю, что ты надеешься. Но ответ из штаба может изменить приоритеты. Подожди.

– Я подожду.

Она вышла из командного отсека. Коридор «Кенотафа» – узкий, с низким потолком и мягким освещением, которое имитировало земной рассвет в семь утра – был пуст. Двенадцать человек на корабле, рассчитанном на двадцать пять лет автономности. Иногда можно было провести целый день, не встретив ни одного живого существа. Только гул систем. Только лёгкая вибрация палубы под ногами – микродвижения корабля, удерживающего позицию относительно Завещания.

Ирина шла к своей каюте и считала. Не математические последовательности – время.

Одно-два взаимодействия. Допустим, два. Каждое – несколько часов активного контакта. Если растянуть – может быть, дни. Кассиан хочет потратить первое на историю. Второе – на технологии. Медицина – если останется.

Не останется.

Не останется – и Даниил умрёт.

Она остановилась. Коридор был пуст в обоих направлениях. Мягкий белый свет ложился на стены ровно, без теней. Тихий корабль. Тихая галактика. Тихая смерть, отмеренная месяцами.

Если я не сделаю это сама – никто не сделает.

Мысль была простой, как вывод из силлогизма. И такой же неумолимой.

Вечер пятого дня. Ирина сидела в наблюдательном отсеке – единственном помещении «Кенотафа» с панорамным обзором. Собственно, «панорама» – это шестнадцать высокоразрешающих экранов, сшитых в непрерывную ленту, которая огибала отсек по периметру. Проекция была настолько качественной, что при выключенном верхнем свете создавалось впечатление открытого космоса. Стены исчезали. Пол исчезал. Оставался только ты – и звёзды.

И Завещание.

Оно занимало четверть обзора: тёмная масса, похожая на окаменевшую тучу, с «чешуёй», которая медленно, незаметно глазу двигалась – «Ткач» перестраивал пластины, латал микроповреждения, наносимые космической пылью. «Глаза» светились голубым – слабым, ровным, нездешним. «Рот» был скрыт за корпусом «Кенотафа», пристыкованного к Завещанию, как рыба-прилипала к китовой акуле.

Ирина не включала свет. Сидела в кресле, подтянув колени к груди, и смотрела.

Она услышала шаги – мягкие, размеренные, незнакомо лёгкие в условиях искусственной гравитации. Не Юрий – тот ходил тяжелее, ставя стопу целиком, привычка марсианских пилотов. Не Кассиан – у того были ботинки с жёсткой подошвой, она узнавала их стук за два поворота коридора.

Малика.

– Не помешаю?

Ирина покачала головой.

Малика вошла и села в соседнее кресло. Высокая, прямая, с коротко стрижеными волосами и бровями, которые она никогда не хмурила – они были и без того тяжёлыми, почти горизонтальными, придавая лицу выражение постоянной, спокойной оценки. Четвёртый ранг. Двенадцать успешных контактов с Хранителями – больше, чем у кого-либо на корабле. Больше, чем у Ирины.

Они молчали. За экранами дрейфовало Завещание. Мёртвые астероиды – серые, непримечательные – проплывали на фоне звёзд. Красный карлик – тусклая точка, расплывающаяся по краю проекции.

– Ты слышала сессию? – спросила Ирина наконец.

– Слышала. «Одно-два взаимодействия».

– Да.

Малика кивнула. Не быстрый кивок, а медленное, взвешенное движение, в котором было что-то почти ритуальное.

– Ты думаешь, что Кассиан неправ, – сказала Малика. Не вопрос – утверждение.

– Я думаю, что приоритеты нужно пересмотреть.

– Медицина – на первое место?

Ирина не ответила. Ответ был очевиден.

– Ирина. – Малика говорила ровно, без нажима, но каждое слово имело вес – вес, который Ирина ощущала почти физически, как давление в нейроинтерфейсе. – Ты хочешь заставить последний голос мёртвого народа служить твоим нуждам. Ты хочешь забрать время Хранителя – те крохи, что остались, – и потратить их на одного человека. Чем это отличается от разграбления могил?

Слова ударили – не потому что были жестокими, а потому что были точными. Ирина работала с мёртвыми языками достаточно долго, чтобы ценить точность. Малика не обвиняла. Малика формулировала.

– Это мой сын, – сказала Ирина.

– Я знаю.

– Он умирает.

– Я знаю.

Тишина. За экранами «Ткач» переместил пластину – крошечное движение, незаметное с расстояния в двести метров, но Ирина увидела: мерцание, рябь на тёмной поверхности.

– Ты что-то знаешь, – сказала Ирина. Не догадка – уверенность. Она слышала в голосе Малики то, что профессиональный лингвист слышит всегда: слой под словами. Малика говорила не абстрактно. Малика говорила из опыта. – Что-то личное.

Малика долго смотрела на Завещание. Потом – не поворачиваясь к Ирине:

– Квеку. Мой брат. Ты слышала о нём?

Ирина слышала. Квеку Ндаи, некромант второго ранга. Экспедиция к Завещанию Кеплер-22b, восемь лет назад. Герой. Тот, кто принёс человечеству лекарство от рака – генную терапию, расшифрованную из данных Хранителя. Тот, кто настоял на ускоренных испытаниях, потому что слишком много людей умирало, пока комитеты заседали.

Тот, кто умер от того же лекарства четыре года спустя.

– Я слышала, – сказала Ирина. – Инцидент Кеплер-22b. Два миллиона жертв.

– Два миллиона двести тысяч. – Малика произнесла число без выражения, как произносят координаты или температуру. Факт. – И пятьдесят миллионов спасённых. Баланс положительный. Статистически.

Она замолчала. Ирина ждала.

– Квеку был хорошим человеком. Лучшим, кого я знала. Он любил. Он хотел спасать. Когда комитет предложил пятнадцатилетний цикл испытаний, он пришёл на заседание и положил перед ними снимки. Дети. Сотни детей, умирающих от саркомы, от лейкоза, от нейробластомы. «Вот ваши пятнадцать лет», – сказал он. «Каждый день – четыреста детей. Кому вы объясните, что их ребёнок должен подождать?»

Ирина узнавала интонацию. Квеку говорил так же, как она думала. Тот же аргумент. Та же логика.

– Комитет сократил испытания до трёх лет. Квеку был героем. Лекарство работало. Пятьдесят миллионов человек живы сегодня благодаря ему.

– И два миллиона мертвы.

– Два миллиона двести тысяч мертвы. Технология оказалась несовместима с определённой генетической комбинацией. Два процента населения. Аутоиммунный каскад, отсроченный на годы. Проявлялся через три, четыре, пять лет после терапии. Невозможно было обнаружить при ускоренных испытаниях. Полный цикл выявил бы проблему – через пятнадцать лет. Квеку не дал им пятнадцати лет.

– Он не мог знать…

– Не мог. – Малика повернулась к Ирине. Её лицо в голубом свете Завещания было спокойным, почти красивым – красотой камня, отполированного временем. – Он не мог знать. Он хотел помочь. Он любил. Он торопился.

Она протянула руку – узкую, длинную, с аккуратно подстриженными ногтями – и дотронулась до стекла экрана, за которым светилось Завещание.

– Он умер через четыре года. Сам. Аутоиммунный каскад. Он был среди тех двух процентов. – Пауза. – Последние слова, которые он сказал мне: «Я думал, что спасаю. Я просто… торопился.»

Ирина не шевелилась. Слова Малики осели внутри – не как аргумент, а как холод, медленный, ползущий, от которого не укрыться.

– Ты думаешь, что я – как Квеку.

– Я думаю, что ты готова торопиться. Ради одного мальчика. – Малика убрала руку от экрана. – Квеку торопился ради миллионов – и убил тысячи. Ты готова торопиться ради одного – и что? Что ты готова потерять?

– Я не крадý лекарство. Я ещё ничего не сделала.

– Ты спрашивала Хранителя про медицинские секторы. На третьей сессии. Я слушала внимательно.

Ирина замерла. Она спрашивала – осторожно, в рамках протокола. О структуре памяти Хранителя. О секторах. О том, какие области сохранились лучше. Легитимный вопрос. Базовая диагностика. Но Малика – четвёртый ранг, двенадцать контактов – услышала то, что было под вопросом. Услышала направление.