Галактическая некромантия

Я проводил [паттерн: оценку] прежде. [паттерн: другие-виды]. Результаты… не коррелируют с [паттерн: выживание-вида]. Это…

Обрыв. Пауза – повреждённая, не намеренная. Три минуты белого шума.

Потом – возврат к стандартному протоколу, как будто ничего не было:

[паттерн: достаточно] на [паттерн: сегодня]. Ваш [паттерн: разум] [паттерн: устал]. Мой – [паттерн: тоже]. [паттерн: продолжим] [паттерн: завтра].

Ирина сняла нейроинтерфейс. Обруч оставил красную полосу на лбу – шесть часов непрерывного контакта, дольше, чем рекомендовано. Она провела пальцами по вмятине, потёрла виски. Голова гудела – не болела, а именно гудела, как будто внутри черепа вибрировал камертон, настроенный на частоту, которую ухо не воспринимало.

Она потянулась за рабочим журналом и записала, пока не забыла:

«Не коррелируют». Он сказал «не коррелируют». Его тест – оценка, которую он проводил для других рас, – не работает? Результаты не предсказывают выживание вида? Он это знает?

Если знает – почему продолжает тестировать?

Если не знает – почему сказал это мне?

Она перечитала запись. Подчеркнула «не коррелируют» – дважды.

За дверью ждал Кассиан. Как всегда – невозмутим, экономен, с планшетом наготове.

– Шесть часов, – сказал он. Не вопрос – констатация.

– «Букварь» сложный. Пять уровней абстракции. Иерархическая семантика с контекстно-зависимыми значениями и значимыми паузами. – Ирина говорила профессионально, ровно, и каждое слово было правдой. – Мне нужно минимум три дня, чтобы закрепить базовый протокол. После этого – можно переходить к содержательному диалогу.

Кассиан кивнул. Записал что-то на планшете.

– Состояние Хранителя?

– Повреждён. Значительно. Неравномерные ответы, провалы в передаче, обрывы сигнала до трёх минут. Память фрагментирована – он сам предупредил. Два предыдущих пробуждения; детали утрачены.

– Прогноз по продолжительности контакта?

– Неопределённый. Он сказал – дни, возможно недели. Зависит от интенсивности запросов. – Она помедлила. – Каждая сессия его убивает, Кассиан. Каждый разговор – «сжигание». Мы должны быть осторожны с вопросами.

– Я знаю. – Он убрал планшет. – Приоритет первой фазы – исторические данные. Судьба Хорваат. Причины гибели. Возможные угрозы для человечества. Приказ с Земли.

Не медицина, подумала Ирина. Историю. Им нужна история.

– Понятно, – сказала она вслух.

Кассиан посмотрел на неё – секунду дольше, чем требовалось. В его взгляде не было подозрения. Было нечто другое – внимание. Как у человека, который привык замечать то, что другие предпочитают скрывать.

– Отдыхай, – повторил он. – Завтра – вторая сессия. Я включу в план медицинский блок на третий день. После исторических данных.

Третий день. Медицинский блок – после исторических данных. По протоколу. По расписанию. По плану, составленному людьми, у которых не было сына с синдромом фрагментации.

– Спасибо, – сказала Ирина.

Кассиан ушёл. Она стояла в коридоре, прислонившись к стене, и чувствовала, как камертон в голове постепенно стихает. В кармане – балтийский камень. На экране рабочего журнала – подчёркнутое дважды: «не коррелируют».

Столовая «Кенотафа-7» была рассчитана на шестерых – остальные ели посменно. В тот вечер за столом сидели четверо: Ирина, Юрий, доктор Сунь и Таня Вербицкая, специалист по связи, маленькая женщина с вечно расширенными глазами человека, который недосыпает по привычке, а не по необходимости.

Еда – стандартный рацион дальних экспедиций: белковая паста, синтетические овощи, витаминные блоки. Всё безвкусное, всё одинаково тёплое, всё – топливо, а не пища. Ирина ковыряла пасту вилкой и не ела. Аппетит после контакта с Хранителем пропадал у всех некромантов – издержки нейроинтерфейса. Мозг, перегруженный чужими паттернами, терял интерес к таким банальностям, как голод.

Доктор Сунь Вэй не разделял этой проблемы. Он ел с аппетитом, быстро, по-студенчески, не отрывая глаз от планшета, лежащего рядом с тарелкой. Планшет светился графиками, диаграммами, спектральными анализами. Доктор Сунь был из тех людей, которые не умеют молчать, когда им интересно, а ему было интересно всегда.

– Биомаркеры в сигнале, – заговорил он, не дожидаясь, пока кто-нибудь спросит. Круглое лицо, чуть одутловатое после анабиоза, с остатками молодости в уголках глаз – ему было пятьдесят пять, но он выглядел то на сорок, то на семьдесят, в зависимости от степени увлечённости. Сейчас – на сорок. – Хранитель не просто передаёт информацию. Его сигнал содержит биологические маркеры – структуры, которые… – Он постучал по графику на экране. – Вот, вот это. Видите? Это не код. Это шаблон. Органический шаблон. Он встроил в свою коммуникацию что-то, что выглядит как генетическая последовательность. Не человеческая – но с аналогичной архитектурой.

– Зачем? – спросил Юрий. Он сидел в углу, длинные ноги вытянуты под стол, спина откинута – поза человека, который привык занимать минимум пространства и не привлекать внимания. Юрий Борщёв был из тех, кого замечаешь, только когда они заговорят, а заговаривал он редко.

– Вот это и вопрос! – Доктор Сунь поднял палец. – Зачем мёртвая цивилизация встраивает в протокол контакта генетические шаблоны? Три гипотезы. Первая: это подпись. Генетический автограф, чтобы мы знали, с кем имеем дело. Вторая: это тест – проверка, способны ли мы распознать генетический код. Третья… – Он замолчал, поднёс вилку с пастой ко рту, прожевал, продолжил: – Третья: это обращение. Он адресует сигнал не абстрактным «разумным существам», а конкретному биологическому виду. С конкретной генетикой.

Ирина подняла взгляд от своей тарелки.

– Вы думаете, он знает, кто мы?

– Я думаю, что его создатели предвидели, кто мы будем. – Доктор Сунь снова ткнул в планшет. – Генетические маркеры в его сигнале – не случайность. Они слишком аккуратные, слишком регулярные. Это не шум. Это сообщение внутри сообщения.

– Сообщение для кого? – Юрий отхлебнул чего-то из стакана. Синтетический кофе. Юрий пил кофе постоянно – единственная привычка, которую Ирина за ним заметила.

– Для нас. Для людей. Или… – доктор Сунь нахмурился, – для кого-то с нашей генетической базой. Это пока предположение. Мне нужно больше данных из следующих сессий.

– Спиритисты добудут, – сказал Юрий. Без насмешки, просто – так.

Таня Вербицкая фыркнула. Ирина не отреагировала. «Спиритисты» – она слышала и хуже. «Могильщики», «гробокопатели», «психованные лингвисты». Некромантия была профессией, которую уважали на расстоянии и боялись вблизи.

– Юрий, – сказала она, – ты когда-нибудь видел «Букварь» изнутри? Не на записи – через интерфейс?

– Нет. И не планирую. – Он поставил стакан на стол. – Я вожу корабль. Вы разговариваете с мертвецами. Каждый занимается своим делом.

– Это не мертвец.

– Пардон?

– Эхо-Семь. Он не мертвец. Он – эхо. Отпечаток семи живых людей, которые когда-то были живыми. Разница.

Юрий посмотрел на неё – с тем самым отстранённым любопытством, которое она уже научилась в нём различать. Не безразличие – дистанция. Как у человека, который стоит на краю обрыва и смотрит вниз: видит всё, чувствует масштаб, но не прыгает.

– Разница, – повторил он. – Ладно. Разница.

Он допил кофе и ушёл – спокойно, ни с кем не попрощавшись. Дверь столовой закрылась за ним мягко, без хлопка.

– Странный он, – сказала Таня Вербицкая.

– Нормальный, – возразил доктор Сунь. – Просто уже один раз умер. Это меняет оптику.

Ирина посмотрела на него вопросительно.

– Инцидент на марсианском транспортнике. Три года назад. Разгерметизация. Капсула на троих, экипаж – четверо. Юрий остался. Потом нашёл заплатку и выжил. – Сунь пожал плечами. – Об этом все знают. Он не скрывает. Просто не говорит.

Ирина молча кивнула. Человек, который решил умереть и не умер. Да, это меняет оптику. Она подумала о Данииле – подростке, который решил принять смерть и пока ещё жив, – и привычная тупая боль в груди напомнила о себе, как застарелая травма, которую можно не замечать, пока не повернёшься неловко.

Она встала из-за стола. Белковая паста осталась нетронутой.

Вторая сессия – день третий.

Эхо-Семь отвечал неравномерно. Иногда – мгновенно, быстрее, чем Ирина успевала сформулировать следующий запрос. Его паттерны накладывались на её мысль, дополняли, продолжали – словно он читал не слова, а намерение за словами. В такие моменты контакт напоминал танец: два разума, движущиеся в одном ритме, угадывающие следующий шаг друг друга.

Потом – пауза. Минута. Две. Пять. Сигнал не прерывался полностью, но становился бессвязным: обрывки паттернов, фрагменты, которые нейроинтерфейс не мог интерпретировать. Как если бы кто-то пытался говорить сквозь помехи, сквозь воду, сквозь толщу времени, отделявшую его от собеседника.

Ирина ждала. Не торопила. Не повторяла запрос. Ждала – и это, кажется, было правильным: после каждой паузы Эхо-Семь возвращался чуть увереннее, чуть стабильнее, как будто её терпение давало ему время собраться.

– Ты устаёшь, – сказала она в одну из пауз. Не вопрос – наблюдение.

[паттерн: подтверждение]. [паттерн: каждый-разговор] – [паттерн: потеря]. Я [паттерн: просыпаюсь], чтобы [паттерн: общаться] с [паттерн: живыми]. И каждое [паттерн: слово] [паттерн: стоит] мне [паттерн: частицы] того, что я [паттерн: есть].

Ирина замерла. Паттерновая речь – рваная, неловкая, переведённая через три слоя интерпретации, – и всё равно: каждое слово стоит мне частицы того, что я есть. Это было не жалобой. Не просьбой о сочувствии. Констатация – такая же сухая, как медицинский отчёт о Данииле. Факт. Температура тела – 36,6. Скорость нервных импульсов – снижена на 41%. Каждый разговор убивает меня. Факт.

– Мы можем сократить сессии, – предложила она. – Тридцатиминутные интервалы вместо часовых. Дать тебе время на восстановление.

[паттерн: бессмысленно]. [паттерн: восстановление] – [паттерн: иллюзия]. «Ткач» [паттерн: чинит] [паттерн: структуру]. Не [паттерн: содержание]. То, что [паттерн: потеряно] при [паттерн: чтении], – [паттерн: потеряно] [паттерн: навсегда]. Сокращение [паттерн: времени] лишь [паттерн: продлит] [паттерн: количество-сессий]. Общая [паттерн: потеря] – [паттерн: та-же].

Он был прав. Ирина знала теорию – «Ткач» восстанавливал физическую структуру кристаллической матрицы, но не интерпретацию. Хранитель был не данными, а процессом чтения данных. Нельзя починить мысль, заменив нейрон, – можно починить нейрон и надеяться, что мысль вернётся. Чаще всего – не возвращалась.

[паттерн: предпочтение]. Лучше – [паттерн: короткие] [паттерн: сессии] с [паттерн: высокой-плотностью]. Чем [паттерн: длинные] с [паттерн: пустыми-паузами]. Мне [паттерн: проще] [паттерн: говорить] быстро. [паттерн: Инерция] [паттерн: помогает]. Когда я [паттерн: останавливаюсь] – [паттерн: труднее] [паттерн: начать] снова.

– Как речная лодка, – сказала Ирина. – На течении легче, чем со стоянки.

Пауза – средняя, значимая. «Ты понимаешь?»

[паттерн: аналогия-принята]. Ваш [паттерн: метод] [паттерн: коммуникации] – [паттерн: неэффективный]. Но [паттерн: выразительный]. «Речная [паттерн: лодка]». Я [паттерн: вижу] [паттерн: образ]. [паттерн: Вода]. [паттерн: Движение]. [паттерн: Ненадёжность-опоры]. Да. [паттерн: Похоже].

Ирина записала: «Он понимает метафоры. Не просто декодирует – воспринимает образный слой. Это больше, чем алгоритм перевода. Это понимание. Или его хорошая имитация».

Она перечитала последнюю фразу и зачеркнула «или его хорошая имитация». Двенадцать лет некромантии научили её одному: если сомневаешься, является ли Хранитель сознанием или симуляцией, – выбирай сознание. Ошибка в сторону уважения менее опасна, чем ошибка в сторону пренебрежения.

На исходе четвёртого часа – перед тем, как Эхо-Семь предложил завершить сессию, – он произнёс ещё одну странную фразу. Она всплыла из ниоткуда, без контекста, как обломок кораблекрушения на поверхности спокойного моря.

Я [паттерн: проверял] [паттерн: других]. [паттерн: Тестировал]. [паттерн: Результаты] – [паттерн: несовпадение-ожиданий]. [паттерн: Тест] не…

Обрыв. Не повреждённая пауза – намеренная остановка. Как будто он начал говорить – и спохватился. Или – не мог продолжить. Или – не хотел.

[паттерн: не-важно]. [паттерн: Продолжим] [паттерн: завтра].

Ирина заметила: «не важно» – впервые он использовал этот паттерн. Человеческое выражение, переведённое в его систему. Он учился говорить на её языке – медленно, через «Букварь», через контакт, через ту невидимую нить, которая протягивалась между двумя разумами в интерфейсной комнате.

Он учился говорить – и одновременно учился молчать о том, о чём молчать хотел.

Тест не работает. Он знает это – и не хочет об этом говорить. Почему?

Ирина записала вопрос в журнал. Подчеркнула. Закрыла журнал.

За дверью – Малика. Стояла, привалившись к переборке, со скрещёнными руками. Ожидала.

– Как прошло? – спросила она. Тон – нейтральный. Глаза – нет.

Малика Ндаи была красивой женщиной – высокая, с гладкой тёмной кожей, с бритой головой и длинной шеей, которая придавала ей сходство с африканской статуэткой. Тридцать восемь лет. Некромант четвёртого ранга – выше Ирины. Больше успешных контактов, больше расшифрованных «Букварей», больше часов в интерфейсном кресле. Если бы не её аболиционизм – открытое, принципиальное убеждение, что некромантия должна быть запрещена, – она давно возглавляла бы экспедицию.

Ирина знала о ней достаточно, чтобы уважать. Недостаточно, чтобы доверять.

– Продвигаемся. «Букварь» почти освоен. Завтра – пятый уровень, потом переход к содержательному диалогу.

Малика кивнула. Не удовлетворённо – выжидающе.

– Хранитель. Какой он?

– Повреждён. Фрагментирован. Но – функционален.

– Я не про техническое состояние.

Ирина посмотрела на неё. Малика не отвела взгляда. Её глаза – тёмные, спокойные – не требовали ответа. Они ждали. Как ждёт судья, давая подсудимому время обдумать показания.

– Он одинокий, – сказала Ирина, и сама удивилась этому слову. Оно было неточным – нечеловеческим. Нельзя сказать «одинокий» о цифровом отпечатке семи мёртвых существ, вмороженном в кристаллическую матрицу на семьдесят миллионов лет. Но слово было верным. – Он ждал очень долго. И он… рад, что кто-то пришёл. По-своему.

Малика помолчала. Потом:

– Они все рады. Сначала. – Она оттолкнулась от стены. – Потом мы берём у них всё, что можем, и уходим. И они умирают. Чуть быстрее, чем умерли бы без нас.

Она ушла по коридору. Спина прямая, шаг ровный. Ни разу не обернулась.

Ирина стояла и смотрела ей вслед. Они все рады. Сначала. Она думала о том, что Малика была некромантом восемнадцать лет – на шесть больше, чем Ирина. Восемнадцать лет разговоров с умирающими. Восемнадцать лет ощущения, что каждое твоё слово – гвоздь в чужой гроб. Достаточно, чтобы стать аболиционисткой. Достаточно, чтобы ненавидеть собственную работу и не бросать её – потому что если бросить, кто-то менее осторожный займёт твоё место.

Ирина вернулась в каюту. Закрыла дверь. Села за стол.

И впервые за всю экспедицию сделала то, чего делать не должна была.

Система доступа к данным Завещания была устроена просто – и, по мнению Ирины, наивно. «Мемориал» контролировал поток информации через протоколы уровней: каждый член экспедиции имел доступ к данным своего профиля и ничего больше. Некроманты – к лингвистическим и коммуникативным блокам. Ксенобиологи – к биологическим. Инженеры – к техническим. Куратор – ко всему, но с задержкой в двенадцать часов: данные поступали к Кассиану после первичной фильтрации.

Лазейка была в фильтрации. Первичную обработку проводил бортовой ИИ – не Хранитель, а корабельный, ограниченный Протоколом Границы, неспособный к самостоятельным решениям. Он классифицировал входящие данные по ключевым словам и маркерам, раскладывая по категориям: «история», «технология», «биология», «медицина», «прочее». Некроманты имели доступ к «прочему» – нерассортированному потоку, который ИИ не смог классифицировать. Там мог оказаться мусор, а мог – что угодно.

Ирина подключилась к нерассортированному потоку.

Данные были сырыми – необработанные паттерны, которые нейроинтерфейс зафиксировал, но не интерпретировал. Шум. Фрагменты. Обрывки сигналов, пойманных на периферии основного контакта. Ирина просматривала их один за другим, вручную, глазами и – тренированной интуицией.

Она искала слово. Одно слово – вернее, один паттерн. Тот, который на первом уровне «Букваря» Эхо-Семь использовал для обозначения медицины. Она запомнила его: тринитарная структура, в которой «живое» и «повреждённое» соединялись третьим элементом, не имевшим аналога в человеческих языках, – чем-то вроде «восстанавливаемого-если-знать-как».

Двадцать минут поиска. Тридцать. Глаза слезились от мерцания экрана. Паттерны сливались, расплывались.

На сорок третьей минуте – нашла.

Медицинский маркер. Не в основном потоке – на периферии, в тех данных, которые Эхо-Семь транслировал фоном, параллельно основному диалогу. Как человек, бормочущий себе под нос, пока разговаривает с кем-то другим. Подсознательная трансляция. Или – намеренная, но скрытая.

Маркер указывал на сектор памяти. Не содержание – адрес. Место в кристаллической матрице, где хранились медицинские данные. Ирина не могла прочитать данные – для этого нужен был прямой запрос к Хранителю, интерфейсная комната, полноценная сессия. Но она видела адрес. Знала, что данные существуют. Знала, что сектор активен – «Ткач» поддерживал его целостность, расходуя на это ресурсы.

Медицинский раздел был жив. Данные были на месте. Лекарство – где-то внутри трёхкилометровой махины за бортом, в кристалле, температура которого на доли градуса выше абсолютного нуля, – ждало, пока кто-нибудь спросит.

Ирина закрыла терминал. Откинулась на спинку стула. Её сердце билось быстро, неровно – не от страха, от чего-то похожего на голод. Жадного, ненасытного, бесстыдного голода, который знают только те, кто видел спасение и не может до него дотянуться.

Данные есть. Лекарство – есть. Мне нужно только задать правильный вопрос.

Но вопрос – не в списке приоритетов Кассиана. Не в приказе с Земли. Не в протоколе.

Она посмотрела на голографическую рамку с фотографией Даниила. Одиннадцатилетнего. С дрожащей правой рукой, прижатой к бедру.

Данные есть.

Мне нужно только задать вопрос.

На третий день пришло новое сообщение с Луны.

Ирина открыла его в каюте, одна, в тишине. Предчувствие – не мистическое, а то рациональное, выученное предчувствие, которое вырабатывается у людей, привыкших получать плохие новости, – сказало ей, что нужно сесть. Она села.

Медицинский отчёт. Автоматический, как и предыдущие. Сухой язык, цифры, графики.

Миелиновая оболочка: деградация 47% от нормы. Скорость нервных импульсов: снижена на 58%. Дыхательная функция: 51% от возрастной нормы.

Ирина читала цифры и переводила их в тело сына. 47% деградации – его ноги не двигаются. 58% снижения – его речь замедлена втрое. 51% дыхательной функции – он может дышать сам, но каждый вдох – усилие, каждый выдох – маленькая победа, каждая ночь – страх не проснуться.

Прогноз: «Пересмотрен. При текущей скорости прогрессии – 4-6 месяцев до критического снижения дыхательной функции. Рекомендован перевод на частичную ИВЛ в ночное время».

Четыре-шесть месяцев. Предыдущий прогноз – шесть-десять. Болезнь ускорилась.

Ирина закрыла отчёт. Открыла видеосообщение.

Даниил. На экране – зернистый, далёкий, невозможно близкий.

Он похудел с прошлого раза – с того сообщения, одиннадцать месяцев назад. Лицо стало угловатым, взрослым, с тенями под глазами, которые не были тенями – были синевой кислородного голодания, слишком лёгкой, чтобы замечать, слишком постоянной, чтобы забыть. Кресло – то же. Руки – хуже: левая тоже начала слабеть, пальцы двигались, но с заметным усилием, как если бы он двигал их сквозь густую жидкость.

Но глаза. Всё те же. Серые. Живые.

– Мама. – Голос – медленнее. Каждый слог стоил ему вдоха. – Новый… прогноз. Ты, наверное… уже прочитала. Четыре-шесть. – Улыбка – одним углом рта, привычная, горькая. – Я… посчитал. Ты вернёшься… через семь лет. Не сходится.

Пауза. Вдох. Долгий, с хрипом на верхней ноте. Даниил приложил ладонь к груди – знакомый жест, Ирина видела его у астматиков: рефлекторная попытка удержать воздух внутри, как если бы грудная клетка была коробкой, из которой что-то утекало.

– Врачи… молодцы. Держат. Вербицкая… ну, твоя связистка… передала мне… книгу. Лем, «Голем XIV». Знаешь, там… сверхинтеллект решает, что… не будет говорить с людьми. Потому что… слишком скучно. – Смешок – сухой, без воздуха. – Надеюсь, твой Хранитель… не такой зануда.

Потом – серьёзно. Глаза – прямо в камеру.

– Мама. Я знаю… что ты делаешь. – Каждое слово – отдельный вдох. – Не знаю деталей… Но знаю тебя. Ты не полетела… за историей мёртвых… инопланетян. Ты полетела… за мной.

Пауза. Длинная. Он собирался с силами – и Ирина видела это по его лицу, по тому, как он сжал челюсть, как напрягся подбородок. Не от боли – от необходимости сказать что-то важное, когда каждое слово стоит кислорода.

– Я не хочу… чтобы ты крала ради меня. Я не хочу… жить с этим. Но это не потому… что я хороший. Это потому… что я не хочу быть… обязанным.

Экран погас. Лимит канала – исчерпан.

Ирина сидела неподвижно. Камень в кармане. Фотография на столе. Чёрный экран перед глазами.

Я не хочу быть обязанным.

Восемнадцать лет. Он говорил как взрослый – нет, не как взрослый. Взрослые не говорят так. Взрослые находят оправдания, компромиссы, лазейки. Даниил говорил как человек, у которого осталось слишком мало слов, чтобы тратить их на ложь.

Ирина встала. Подошла к иллюминатору. За стеклом – Завещание Хорваат-7, освещённое красным светом звезды. «Глаза» светились голубым – тускло, ровно. Хранитель не спал. Или – не мог заснуть. Или…

Она прижала лоб к холодному стеклу. Закрыла глаза.

Четыре-шесть месяцев. Лекарство – внутри. Протокол – не разрешает. Кассиан – не позволит. Малика – осудит. Кодекс – запрещает.

Даниил – не хочет.

Она стояла так долго – минуту, пять, десять. Лоб отпечатался на стекле белым кругом.

Потом открыла глаза и посмотрела на артефакт. На его чешую, на его «глаза», на «рот» – щель, в которой был пристыкован «Кенотаф». Три километра тёмного металла, внутри которых – кристалл размером с комнату, а внутри кристалла – семьдесят миллионов лет памяти и знания. Медицинский сектор. Адрес, который она нашла вчера в нерассортированном потоке.

Данные есть.

Мне нужно только спросить.

Я не могу спросить – официально. Не в том порядке. Не с тем приоритетом. Не сейчас.

Но если я спрошу неофициально…

Мысль оборвалась. Ирина знала, что стоит на краю – не метафорически. На краю того решения, после которого нет возврата. Она двенадцать лет работала в системе. «Мемориал» дал ей всё: профессию, смысл, сообщество, принадлежность. Кодекс некроманта был её кодексом – четыре правила, которые она ни разу не нарушила за всю карьеру. Не лгать Хранителю. Не скрывать от коллег. Минимизировать «сжигание». Приоритет долгосрочной ценности.

Если она начнёт спрашивать Эхо-Семь о медицине – вне протокола, без записи, скрытно от команды, – она нарушит второе правило. Если при этом потратит время Хранителя на личные нужды вместо общих – третье и четвёртое. Если солжёт коллегам о содержании сессий – первое по духу, если не по букве.

Четыре правила. Все четыре.

Преступление, прошептал голос внутри, и он звучал как голос Малики – холодный, профессиональный. Ты знаешь, как это называется. Не «отчаяние матери». Не «борьба за жизнь сына». Преступление. Против кодекса, против коллег, против всех, кто ждёт своей очереди на лекарство.

Против системы, которая работает. Медленно, мучительно медленно – но работает.

Ирина думала о системе. О пятидесятилетнем протоколе «Кассандра», который защищал от «Сирен» – и задерживал спасительные технологии на поколения. О патентах, сертификации, клинических испытаниях – необходимых, разумных, убивающих тех, кто не мог ждать. О Кассиане, который верил в систему, потому что его жена умерла за год до лекарства – и он знал, что без системы лекарства не было бы вовсе.

Система работала. Для всех. Для абстрактного человечества.

Не для Даниила.

Не для мальчика, который говорил «я не хочу быть обязанным» голосом, которому не хватало воздуха, чтобы закончить фразу.