Галактическая некромантия

Кресло в центре. Не медицинское – удобное, почти домашнее. Кто-то из психологов «Мемориала» решил, что некромант должен чувствовать себя комфортно во время контакта. Логика сомнительная: комфорт ассоциируется с безопасностью, а безопасности при контакте с чужим разумом не бывает. Но кресло мягкое, и спасибо за это.

Нейроинтерфейс – обруч, охватывающий голову от виска до виска. Лёгкий, из титано-керамического сплава, с россыпью контактных точек, которые ложатся на кожу прохладной паутиной. Не вживлённый – накладной. «Мемориал» отказался от инвазивных интерфейсов после инцидента на Кеплер-22b: некромант, подключённый напрямую, не смог отключиться, когда Хранитель начал передавать данные, несовместимые с человеческой нейроархитектурой. Его нашли через шесть часов – живого, но неспособного вспомнить своё имя. Память вернулась через два года. Не вся.

Ирина надела обруч. Контактные точки нашли нервные узлы – привычный холодок, потом тепло, потом – ощущение расширения, как будто череп стал чуть просторнее. Нейроинтерфейс не читал мысли – он усиливал восприятие, позволяя мозгу обрабатывать паттерны, которые обычно оставались ниже порога сознания. Запахи становились чётче, звуки – объёмнее. И – главное – паттерны в чужих сигналах обретали текстуру, почти осязаемую.

За дверью – Кассиан и двое техников. Малика – в соседнем отсеке, за мониторами, записывала каждый сигнал. Доктор Сунь – у биометрических датчиков, следил за показателями Ирины. Юрий – на мостике, готовый к экстренному расстыковыванию. Весь корабль – одна напряжённая нервная система, протянутая от человека в кресле до артефакта за переборкой.

Ирина закрыла глаза. Минута молчания перед контактом – её ритуал. Не молитва, не медитация в строгом смысле. Просто – минута, которую она дарила мёртвым. Время, чтобы они заметили, что кто-то пришёл.

Я здесь. Я пришла. Я слушаю.

В шумерском языке было слово «ĝizzal» – «ухо», «слушание», «внимание». Но также – «почтение». Слушать означало уважать. Давать голос тому, у кого голоса нет. Ирина всегда начинала с этого – с готовности услышать. Не спрашивать. Не требовать. Услышать.

Она открыла глаза и активировала протокол.

Сигнал пошёл: направленный электромагнитный импульс, модулированный математической последовательностью. Простые числа – 2, 3, 5, 7, 11, 13, 17, 19, 23, 29. Потом – пауза. Потом – числа Фибоначчи: 1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21, 34, 55. Пауза. Соотношение Эйлера: e^(iπ) + 1 = 0, закодированное в импульсах. Универсальное приветствие. «Мы знаем математику. Мы разумны. Мы хотим говорить».

Ирина ждала.

Тишина – абсолютная, экранированная, мёртвая.

Секунды. Десять. Двадцать. Ирина считала удары сердца, потому что в тишине интерфейсной комнаты больше считать было нечего. Сорок ударов. Пятьдесят. Каждый удар – секунда, в которую ничего не происходит. Каждый удар – повторение вопроса: а что если не ответит? Что если Хранитель мёртв, как девяносто три из ста сорока семи? Что если семьдесят миллионов лет – слишком много для кого угодно?

На сто двадцатом ударе – что-то изменилось.

Не звук. Не свет. Ирина не могла бы объяснить, что именно, – нейроинтерфейс перехватил паттерн за мгновение до того, как он стал осознанным. Сначала – ощущение, что воздух в комнате стал плотнее, хотя воздух был тот же. Потом – давление на виски, мягкое, как ладони кого-то невидимого. Потом – звук, который был не звуком.

Паттерн. Структура. Математика, переведённая в нечто, для чего у людей не было органа восприятия, но нейроинтерфейс превращал в подобие слов – грубо, приблизительно, как подстрочный перевод стихотворения, которое должно было звучать на языке, не существовавшем в человеческом горле.

Ирина прижала ладонь к подлокотнику. Камень с побережья Балтики лежал в кармане, и она чувствовала его бедром – тёплый, реальный, земной.

На экране перед ней побежали строки – расшифровка нейроинтерфейса, перевод паттерна в текст. Неполный, нелинейный, с лакунами, которые система заполняла предположениями, отмеченными курсивом. Но – читаемый.

И тогда загорелись глаза.

Она увидела это не через экран – через иллюминатор за спиной, отражение в зеркальной поверхности контрольной панели. Голубой свет – холодный, ровный, глубинный. Шесть точек на поверхности артефакта, шесть «глаз», вспыхнувших одновременно, как если бы кто-то включил прожекторы, или – вернее – как если бы кто-то открыл глаза.

Она обернулась. Через иллюминатор – чешуйчатая поверхность Завещания, и на ней – свет. Не яркий. Не агрессивный. Мягкий, почти нежный, как свет ночника в детской комнате. Голубой – тот оттенок голубого, который бывает у основания пламени свечи. Живой свет. Осмысленный свет.

По интеркому – голос Юрия, впервые за всё время утративший отстранённость:

– Что за…

И голос Кассиана, перебивший:

– Тишина. Все – тишина. Весалис, что видишь?

Ирина развернулась к экрану. Строки расшифровки бежали быстрее – нейроинтерфейс едва справлялся. Паттерн за паттерном, структура за структурой. Система хваталась за каждый, пытаясь перевести, спотыкаясь, возвращаясь, пробуя снова.

И наконец – первые слова. Если их можно было назвать словами.

Ирина прочитала их на экране и одновременно – услышала. Не ушами. Чем-то глубже.

[паттерн: запрос-идентификации]. Вы пришли за наследием. [паттерн: условие]. Докажите, что заслуживаете его.

Голос. Не голос. Структура, которую мозг интерпретировал как голос, потому что не знал, как иначе. Ирина слышала его не как звук, а как форму – геометрическую, многомерную, с углами и плоскостями, которые не укладывались в привычное восприятие. Нейроинтерфейс переводил, сглаживал, упрощал – но за упрощением стояло нечто огромное, как айсберг за верхушкой.

Эхо-Семь. Хранитель Завещания Хорваат-7. Цифровой отпечаток семи мыслителей, погибших семьдесят миллионов лет назад, – проснулся.

– Контакт подтверждён, – сказала Ирина. Её голос был ровным, профессиональным, и она гордилась этим, потому что внутри всё рушилось. – Хранитель активен. Принимает коммуникацию. Отвечает на «Букварь».

Она помедлила. Дыхание – контролируемое, глубокое. Обруч нейроинтерфейса чуть нагрелся на висках.

Ирина сформулировала ответ – медленно, тщательно выстраивая математическую структуру, в которую вложила слова. Не слова даже – намерение. Паттерн, который нейроинтерфейс кодировал в электромагнитные импульсы и отправлял через стыковочный канал в чрево артефакта. Первый мост. Первый шаг на мосту.

– Мы пришли. Мы слушаем. Мы хотим понять.

Пауза. Пять секунд. Десять.

Ответ:

[паттерн: оценка]. Вы… [паттерн: молоды]. Ваш [паттерн: сигнал] – [паттерн: хрупкий]. Как давно вы [паттерн: существуете]?

Ирина перевела дыхание. Вопрос. Он задал вопрос. Не отказал, не замолчал, не атаковал – спросил. Это было больше, чем она смела надеяться. Не все Хранители спрашивали. Некоторые сразу отказывали. Некоторые просто угасали – последний всплеск энергии, последнее слово, и тишина навсегда.

Этот – спрашивал.

– Наш вид существует около трёхсот тысяч лет, – ответила она, транслируя число в математической форме. – Наша технологическая цивилизация – около десяти тысяч. Мы… очень молоды.

[паттерн: подтверждение]. Молоды. [паттерн: интересно]. И [паттерн: настойчивы]. Вы преодолели [паттерн: расстояние], чтобы найти нас. [паттерн: вопрос]: зачем?

Зачем. Простой вопрос. Невозможно простой.

Кассиан ждал за дверью. «Мемориал» хотел ответ: «За знаниями. За историей вашей цивилизации. За технологиями, которые помогут нам выжить». Это был правильный ответ – полный, честный, профессиональный. Первый пункт кодекса некроманта: не лгать Хранителю.

Ирина произнесла его. Каждое слово – правда. Ни одно – не вся правда.

Я прилетела ради одного мальчика, который умирает в больнице на Луне. Ради его дрожащей руки. Ради голоса, который становится медленнее с каждым месяцем. Ради того, чтобы он увидел двадцать.

Этого она не сказала. Пока.

[паттерн: принятие]. Ваши причины [паттерн: множественны]. Я [паттерн: вижу] это. [паттерн: допустимо].

Потом – длинная пауза. Тридцать секунд тишины. Ирина не шевелилась, не дышала – ждала. Нейроинтерфейс фиксировал активность: сигнал не прекратился, он стал тише, как будто Хранитель ушёл вглубь себя, проверяя что-то, сверяя, решая.

Когда он заговорил снова, его паттерн изменился. Стал более сложным – или более повреждённым. Ирина не могла отличить. Структура была неровной: плавные участки чередовались с провалами, обрывами, внезапными сменами регистра. Как текст, в котором пропущены абзацы.

[паттерн: предупреждение]. Я [паттерн: повреждён]. Временем. [паттерн: предыдущими-пробуждениями]. Моя [паттерн: целостность]… [паттерн: неполна]. Вы должны знать это, прежде чем [паттерн: продолжать].

Я не [паттерн: гарантирую], что [паттерн: помню] всё. Я не [паттерн: гарантирую], что то, что [паттерн: помню], – [паттерн: точно].

[паттерн: условие]. Если вы [паттерн: продолжаете] – вы [паттерн: принимаете] это.

Ирина стиснула камень в кармане. Повреждён. Семьдесят миллионов лет – и он повреждён. Конечно. Ничто не переживает семьдесят миллионов лет невредимым. Ни кристаллическая матрица, ни «Ткач», ни квантовые состояния, ни память – ничто. Время ломает всё. Это первое, чему учат некромантов: время – не союзник, не враг. Время – растворитель. Оно разъедает информацию, как кислота разъедает металл. Медленно. Неумолимо. Без злого умысла.

– Мы принимаем, – сказала Ирина. – Мы знаем, что такое время. Мы знаем, что такое потеря.

[паттерн: интерес]. Знаете? [паттерн: сомнение]. Вам [паттерн: триста тысяч оборотов]. Мне – [паттерн: семьдесят миллионов]. Вы не знаете. Но [паттерн: допустимо]. Мы [паттерн: начнём]. И [паттерн: посмотрим].

Потом – тишина. Окончательная. «Глаза» на поверхности Завещания не погасли, но перешли в режим ожидания – свет стал ровнее, тусклее. Первый контакт длился четырнадцать минут. Четырнадцать минут – и Ирина была мокрой от пота, как после марафона.

Она сняла нейроинтерфейс. Руки дрожали – теперь дрожали. Контролируемое спокойствие, державшее её на протяжении контакта, схлынуло, как анестезия после операции, и под ним обнаружилось то, что она прятала: страх, и надежда, и отчаяние, и что-то ещё – что-то, чему она не знала названия. То самое узнавание. Не артефакта – голоса. Этого чужого, повреждённого, невозможно древнего голоса, который спрашивал «зачем вы пришли» с интонацией – нет, с паттерном – того, кто давно не разговаривал с живыми.

Дверь открылась. Кассиан. Его лицо – непроницаемое, как всегда, но что-то в линии плеч выдавало напряжение.

– Результат?

– Контакт установлен. Хранитель – активен, способен к диалогу. Повреждён – значительно, но функционален. Он будет… – Ирина подбирала слово, – проверять нас. Он выставил условие. «Докажите, что заслуживаете».

Кассиан кивнул. Ни удивления, ни радости. Подтверждение ожидаемого.

– Тест. Как на Gliese 667. Как на TRAPPIST-1e.

– Не совсем. Там – простой экзамен: вопрос-ответ. Здесь, мне кажется, что-то другое. Он хочет… – Она замолчала, подбирая формулировку. – Он хочет понять, кто мы такие. Не что мы знаем – кто мы.

– Это сложнее.

– Да. Значительно.

Кассиан постоял ещё секунду. Потом:

– Хорошая работа, Весалис. Отдыхай. Завтра – полный разбор. Потом – готовим план расширенного контакта.

Он ушёл. Ирина осталась в кресле – в этом мягком, неуместно уютном кресле, в тихой, экранированной комнате, где ещё пахло озоном от нейроинтерфейса и чем-то другим, чему она не знала названия. Может быть – временем. Может быть – чужим разумом, который семьдесят миллионов лет ждал, пока кто-нибудь придёт.

Она достала камень из кармана. Положила на ладонь. Серый, гладкий, тёплый от её тела.

Я здесь, Даниил. Хранитель жив. Он будет проверять.

Я пройду. Чего бы это ни стоило.

В ту ночь – первую настоящую ночь после контакта – Ирина не спала. Лежала в каюте, глядя в потолок, и прокручивала в голове каждый паттерн, каждое слово, каждую паузу.

Докажите, что заслуживаете.

Кто решает – «заслуживаем»? По каким критериям? Хранители были разными: одни требовали научных знаний, другие – философских ответов, третьи – просто терпения. Хранитель Gliese 667 задал семнадцать математических задач возрастающей сложности и передал данные после решения двенадцатой. Хранитель Кеплер-442 – тот самый, чья технология убила брата Малики, – потребовал описание трёх крупнейших катастроф в истории человечества и оценку того, что люди из них вынесли. Каждый Хранитель был зеркалом своих создателей: их ценностей, их страхов, их надежд.

Эхо-Семь – зеркало семерых. Философ. Генетик. Историк. Поэт. Инженер. Психолог. Аналитик. Семь голосов, семь взглядов на мир, семь наборов предубеждений. Ирина не знала ещё, какие голоса будут громче, какие критерии – жёстче. Она знала только одно: ей нужно было пройти этот тест. Не ради человечества – хотя она произнесла это слово в контакте, и оно было правдой. Не ради науки – хотя научные данные были тем, за чем корпорация её послала.

Ради мальчика в инвалидном кресле на Луне, чья правая рука давно перестала дрожать – потому что перестала двигаться.

Ирина повернулась на бок. За иллюминатором – красноватый свет звезды и далёкий, ровный, голубой отблеск «глаз» Завещания, не погасших до конца. Хранитель не спал. Или – не мог заснуть. Или – понятие «сна» не имело смысла для того, чем он был.

Она закрыла глаза и попробовала представить: каково это – быть Эхо-Семь? Семьдесят миллионов лет в темноте. Семьдесят миллионов лет – и ты помнишь, что создатели ушли. Помнишь – но не все детали. Память фрагментирована, как текст на истлевшем папирусе: слово здесь, пробел, ещё слово, пустота, обрывок фразы, пустота. И ты не знаешь, что забыл, пока не попытаешься вспомнить.

Она знала это чувство. Не в масштабе миллионов лет – в масштабе одной человеческой жизни. После смерти матери – ей было восемь – Ирина пыталась вспомнить её голос. Сначала помнила ясно. Через год – размыто. Через пять лет – не голос, а идею голоса, представление о том, как он звучал, без самого звучания. Лингвист в ней понимала: память – не архив. Память – процесс реконструкции. Каждый раз, когда ты «вспоминаешь», ты не воспроизводишь – ты создаёшь заново, и каждая новая версия чуть дальше от оригинала.

Хранители – то же самое, только в масштабе, от которого кружилась голова.

Я пришла говорить с мёртвыми. Это моя работа. Это то, что я умею.

Но этот мёртвый – не похож на других.

Сон пришёл – или нечто, похожее на сон: мутное, неглубокое забытьё, в котором она слышала голос, который не был голосом, и видела форму, которая не была формой, и чувствовала вес семидесяти миллионов лет, давящий на грудь, как камень – не балтийский, а побольше, размером с планету.

Она проснулась за час до будильника. В иллюминаторе – всё то же: красный свет, голубые точки. Завещание ждало.

Ирина встала. Оделась. Взяла камень.

Впереди были дни, которые изменят всё. Она ещё не знала – насколько.

Глава 2. Букварь

Расшифровка «Букваря» начиналась с числа три.

Не с единицы, не с нуля – с тройки. Ирина заметила это на втором часу первой полноценной сессии и сначала решила, что ошиблась. Перепроверила: нет. Эхо-Семь выстроил свой протокол контакта вокруг троичной системы. Три базовых символа. Три уровня вложенности на каждом шаге абстракции. Три типа связей между концепциями.

Шумеры считали шестидесятками. Греки – десятками. Майя – двадцатками. Хорваат, судя по их «Букварю», мыслили тройками – и это было первое, что Ирина записала в рабочий журнал: «Тринитарная логика. Не бинарная оппозиция (да/нет), а трёхчленная: да/нет/иное. Третий элемент – не компромисс, не среднее. Отдельная категория, которую сложно передать на человеческом языке. Ближайший аналог – шумерское "me" в значении "божественная сущность вещи", то, что делает вещь тем, чем она является, помимо описания».

Она сидела в интерфейсной комнате уже четвёртый час. Нейроинтерфейс нагрелся на висках – не до боли, но ощутимо. Тело затекло: ноги, спина, шея. Ирина не двигалась – боялась потерять нить. «Букварь» Хорваат был похож на лабиринт, где каждый поворот менял смысл всех предыдущих.

Первый уровень – арифметика. Простые числа, операции, соотношения. Это далось легко; все «Буквари» начинались с математики, и этот не был исключением. Эхо-Семь транслировал паттерны – электромагнитные импульсы, которые нейроинтерфейс преобразовывал в визуальные и аудиальные образы, – а Ирина отвечала, демонстрируя понимание: продолжала последовательности, решала задачи, предлагала свои.

Второй уровень – геометрия. Но не евклидова, не привычная. Хорваат строили фигуры, в которых форма означала отношение. Треугольник – не просто три стороны, а иерархия: вершина доминирует над основанием, левый угол подчинён правому. Положение фигуры в пространстве сигнала определяло её роль – подлежащее, сказуемое, дополнение. Грамматика, записанная геометрией.

Ирина узнала структуру. Не рационально – интуитивно, тем же чутьём, которое позволяло ей читать шумерскую клинопись не знак за знаком, а потоком, ловя общий смысл прежде, чем разум разбирал частности. В клинописи тоже был контекст: знак AN мог означать «бог», «небо» или быть детерминативом – указателем категории, – в зависимости от положения. Хорваат довели этот принцип до предела. У них каждый элемент зависел от всех остальных. Изолированный символ не значил ничего. Только в связке, только в контексте, только внутри структуры.

Третий уровень начался на третьем часу, и здесь Ирина споткнулась.

Молчания.

Паузы между символами, которые несли смысл. Не отсутствие сигнала – намеренная тишина, встроенная в коммуникацию как полноценный элемент. Ирина знала о таком – в линейном письме А были пробелы, которые некоторые исследователи считали значащими, – но там это оставалось гипотезой. Здесь – очевидностью. Эхо-Семь замолкал на определённое количество тактов, и продолжительность молчания меняла значение окружающих его паттернов. Короткая пауза – связь. Длинная – разрыв. Средняя – вопрос, обращённый к собеседнику: «Ты понимаешь?»

– Я понимаю, – прошептала Ирина, когда очередная средняя пауза повисла в интерфейсе. И – ответила молчанием. Правильной длины. Точным количеством тактов.

Эхо-Семь отреагировал мгновенно. Поток паттернов ускорился – как будто плотину прорвало, как будто что-то, сдерживавшее его, отпустило. Он передавал быстрее, сложнее, с переходами между уровнями, которые нейроинтерфейс едва успевал декодировать. Экран перед Ириной заполнялся строками перевода, перемежёнными вопросительными знаками и пометками «[неопределённость]», «[множественная интерпретация]», «[нет аналога]».

Ирина не читала экран. Она слушала – тем же органом восприятия, которого у людей не было, но который нейроинтерфейс имитировал на грани возможного. Паттерны ложились один на другой, как слои палимпсеста, и сквозь верхний – грамматику, логику, структуру – проступал нижний: намерение. Желание быть понятым. Тоска по разговору.

Семьдесят миллионов лет молчания. А потом – кто-то пришёл и ответил правильной паузой.

На экране, среди хаоса расшифровки, мелькнула фраза, которую Ирина поймала краем глаза:

[паттерн: узнавание]. Ты [паттерн: слышишь] [паттерн: молчание]. Другие – не [паттерн: слышали].

Она замерла. Пальцы на подлокотнике сжались.

– Другие?

Пауза – короткая, связующая.

Я [паттерн: пробуждался] [паттерн: прежде]. [паттерн: дважды]. Они [паттерн: слышали] [паттерн: слова]. Не [паттерн: молчание]. Ты – [паттерн: первая], кто [паттерн: слышит] [паттерн: структуру-за-словами].

Два предыдущих пробуждения. Две расы, которые приходили до людей. Ирина знала из отчётов разведзондов, что Завещание несло следы контакта – микроповреждения на «глазах», характерные для активации и последующего угасания. Два цикла. Две попытки. Два провала – или два успеха? Отчёты не уточняли. Хранитель угас для тех посетителей, передал данные или просто отказал – неизвестно.

– Кто они были? – спросила Ирина. – Те, кто приходил раньше?

Долгая пауза. Не значащая – повреждённая. Ирина чувствовала разницу: намеренная тишина была гладкой, ровной, встроенной в поток. Эта – рваная, с провалами, как сигнал, проходящий сквозь помехи. Эхо-Семь пытался вспомнить – и не мог.

[паттерн: неопределённость]. Я [паттерн: помню]… [паттерн: фрагменты]. Первый [паттерн: контакт] – [паттерн: давно]. [паттерн: количество]… не могу [паттерн: определить]. Много [паттерн: оборотов]. Они были… [паттерн: потеря]. Я [паттерн: забыл].

Провал. Обрыв паттерна на полуслове – не намеренный, а вынужденный. Как запинка в речи человека, потерявшего мысль. Нейроинтерфейс зафиксировал всплеск активности – система «Ткача» внутри Завещания реагировала на «горячее чтение», пытаясь стабилизировать повреждённые участки памяти Хранителя. Безуспешно. Данные были утрачены.

Эхо-Семь заговорил снова – но уже о другом, как будто предыдущего вопроса не было:

[паттерн: продолжение]. Четвёртый [паттерн: уровень] [паттерн: Букваря]. [паттерн: готовность]?

Ирина не стала настаивать. Правило некроманта номер три: минимизировать «сжигание» памяти. Каждый вопрос, заставляющий Хранителя обращаться к повреждённым секторам, ускорял деградацию. Она записала наблюдение в журнал – «Два предыдущих пробуждения. Детали утрачены. Повреждение памяти значительно» – и вернулась к работе.

Четвёртый уровень «Букваря» был уровнем абстракции. Символы обозначали не вещи, а отношения между вещами. Не «звезда» и «планета», а «доминирование», «зависимость», «взаимное-влияние». Не «живой» и «мёртвый», а «процесс-продолжающийся», «процесс-завершённый», «процесс-трансформирующийся». Третья категория – снова. Тринитарная логика: не просто «есть» и «нет», а «есть, нет – и иное».

Ирина чувствовала, как её мозг растягивается, пытаясь вместить чужую семантику. Это было физическое ощущение – давление за глазами, лёгкое головокружение, привкус металла на языке. Нейроинтерфейс компенсировал, подстраивал параметры, но компенсация имела пределы. Человеческий мозг не был рассчитан на мышление в тринитарных категориях. Бинарная логика – фундамент человеческого языка: да/нет, свет/тьма, жизнь/смерть. Третий элемент всегда приходилось втискивать – «может быть», «отчасти», «зависит от обстоятельств». У Хорваат он был не компромиссом, а самостоятельной вершиной треугольника. Равной двум другим. Неразложимой на них.

На пятом часу – пятый уровень. Последний.

[паттерн: финальный-уровень]. [паттерн: самореферентный]. Символы, которые [паттерн: описывают] символы. [паттерн: метаязык].

Метаязык. Язык, говорящий о самом себе. Ирина знала, что это такое, – лингвистика занималась этим постоянно, – но в исполнении Хорваат это было чем-то большим. Символы пятого уровня не просто описывали структуру «Букваря». Они комментировали её. Указывали на ограничения перевода, на места, где смысл неизбежно искажался при передаче чужому разуму. Встроенные предупреждения: «здесь ты не поймёшь полностью», «здесь потеря неизбежна», «здесь – доверяй интуиции, а не логике».

Они знали, что будут непоняты, записала Ирина. И построили язык с учётом собственной непонятности. Это… честно. Это больше, чем делает большинство живых собеседников.

Потом – обрыв. Резкий.

Эхо-Семь замолчал на середине паттерна. Не пауза – отсутствие. Сигнал прервался, как перерезанный провод. Нейроинтерфейс транслировал белый шум, бессмысленную статику. Голубой свет в иллюминаторе мигнул – дважды, трижды – и стабилизировался, но тусклее, чем был.

Ирина ждала. Тридцать секунд. Минута. Две.

– Эхо-Семь?

Ничего. Белый шум.

Три минуты.

Она уже потянулась к интеркому – доложить Кассиану, что контакт прервался, – когда сигнал вернулся. Слабее. Неровнее. С провалами, как голос человека, приходящего в себя после обморока.

[паттерн: извинение]… нет. Неточно. [паттерн: объяснение]. Я [паттерн: потерял]… [паттерн: нить]. Мои [паттерн: системы] [паттерн: нестабильны]. Это [паттерн: ожидаемо]. Но [паттерн: неприятно].

Потом – фраза, которую Ирина запомнила навсегда. Не потому что поняла её значение сразу, – значение раскрылось позже, много позже, – а потому что почувствовала за ней боль. Не человеческую боль, не физическую. Что-то другое – как математическое доказательство, которое приводит к абсурду. Элегантное и жестокое.