Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга 1

§ 14. Субстратные категории. Субстратная сущность и τόδε τι.

Далее мы отмечаем различение между «полными», «содержательными» субстратами с соответствующими «полными», «содержательными» синтаксическими предметностями и пустыми субстратами с образованными из них синтаксическими предметностями, модификациями пустого нечто. Последний класс сам отнюдь не пуст и не беден; он определяется, а именно как совокупность принадлежащих составу чистой логики как mathesis universalis положений дел со всеми категориальными предметностями, из которых они строятся. Так, сюда относится всякое положение дел, которое выражает какая-либо силлогистическая или арифметическая аксиома, или теорема, всякая форма умозаключения, всякое числовое число, всякое числовое образование, всякая функция чистого анализа, всякое хорошо определённое в нём евклидово или неевклидово многообразие.

Если мы теперь предпочтём класс содержательных предметностей, то мы придём к последним содержательным субстратам как ядрам всех синтаксических образований. К этим ядрам принадлежат субстратные категории, которые упорядочиваются под двумя дизъюнктивными главными титулами: «содержательная последняя сущность» и «это-вот!», или чистая, синтаксически бесформенная индивидуальная единичность. Навязывающийся здесь термин «индивидуум» неуместен потому, что как раз подлежащая определению неделимость, которую соозначает это слово, не должна приниматься в понятие, а должна быть сохранена для особого и совершенно необходимого понятия индивидуума. Поэтому мы перенимаем аристотелевское выражение τόδε τι, которое по крайней мере по словоупотреблению не соозначает этого смысла.

Мы противопоставили бесформенную последнюю сущность и «это-вот»; теперь мы должны установить господствующую между ними сущностную связь, состоящую в том, что всякое «это-вот» имеет свой содержательный сущностный состав, носящий характер бесформенной в указанном смысле субстратной сущности.

Пояснения сложных моментов и философские параллели.

1. «Полные» и «пустые» субстраты

o «Полные» субстраты — это содержательные, материально определённые сущности (например, конкретные вещи: этот стол, эта кошка).

o «Пустые» субстраты — это формальные структуры (числа, логические формы, математические объекты), которые не имеют материального наполнения, но при этом не являются «ничем» — они образуют чистые конструкции разума.

o Сравнение с Кантом: у Канта подобное различие есть между априорными формами рассудка (категории, математические истины) и эмпирическим содержанием.

2. Mathesis universalis (универсальная математика)

o Термин восходит к Лейбницу и Декарту, обозначая науку о порядке и мере, применимую ко всем областям знания.

o У Гуссерля это чистая логика, охватывающая все возможные формальные структуры.

3. Tode ti (τόδε τι) — «это вот» (Аристотель)

o У Аристотеля τόδε τι — это конкретная единичная вещь (например, этот человек), в отличие от общей сущности (например, человечество).

o Гуссерль использует этот термин, чтобы избежать ассоциаций с неделимостью (как в понятии индивидуума), подчёркивая чистую единичность без обязательной атомарности.

4. Связь между «это-здесь» и субстратной сущностью

o Каждое «это-здесь» (конкретный объект) имеет сущностное ядро, которое не зависит от синтаксических форм (предикаций, логических конструкций).

o Это напоминает гилеморфизм Аристотеля: любая вещь состоит из материи (hyle) и формы (morphe), но у Гуссерля акцент на феноменологическом описании самой данности.

Важно: в этом параграфе Гуссерль:

1. различает материальные и формальные субстраты;

2. вводит tode ti как чистую единичность, противопоставляя её индивидууму;

3. устанавливает связь между конкретным объектом и его сущностным ядром, свободным от логических форм.

Этот анализ лежит в основе его феноменологического метода, где важно описание чистых структур сознания, без примеси метафизических допущений.

§ 15. Самодостаточные и несамодостаточные предметы. Конкретное и индивид.

Необходимо ещё одно фундаментальное различение: между самодостаточными и несамодостаточными предметами. Несамодостаточна, например, категориальная форма, поскольку она необходимо отсылает к субстрату, формой которого она является. Субстрат и форма отсылают друг к другу, «без друг друга» немыслимые сущности. В этом самом широком смысле несамодостаточна чисто логическая форма, например, категориальная форма предмет по отношению ко всем предметным материям, категория сущность по отношению ко всем определённым сущностям и т. п. Отвлечёмся теперь от этих несамодостаточностей и отнесём более узкое понятие несамодостаточности, соответственно самодостаточности, к собственно «содержательным» взаимосвязям, к отношениям «содержания», единства и, возможно, связности в более собственном смысле.

Особый интерес представляет здесь положение дел с последними субстратами и, ещё уже, с содержательными субстратными сущностями. Для них существуют две возможности: что одна такая сущность с другой обосновывает единство одной сущности или что она этого не делает. В первом случае получаются ближе подлежащие описанию отношения, возможно, односторонней или взаимной несамодостаточности, и относительно эйдетических и индивидуальных единичностей, подпадающих под объединённые сущности, получается аподиктически необходимое следствие, что единичности одной сущности не могут быть без определения сущностями, которые имеют с другой сущностью по крайней мере родовую общность. Например, чувственное качество необходимо отсылает к какому-либо различию протяжения, протяжение же, в свою очередь, необходимо есть протяжение какого-либо с ним объединённого, его «покрывающего» качества. Момент «возрастания», например, категории интенсивности возможен только как имманентный качественному содержанию, и содержание такого рода, в свою очередь, немыслимо без какой-либо степени возрастания. Явление как переживание определённой родовой определённости невозможно иначе, как явление «являющегося как такового», и равным образом наоборот. И т. д.

Отсюда получаются теперь важные определения формально-категориальных понятий индивид, конкретное и абстрактное. Несамодостаточная сущность называется абстрактным, абсолютно самодостаточная — конкретным. «Это-вот», содержательная сущность которого есть конкретное, называется индивидом.

Если мы подведём «операцию» обобщения под расширенное теперь понятие логической «вариации», то можем сказать: индивид есть чисто логически требуемый первоначальный предмет, логически абсолютное, на которое отсылают все логические вариации.

Конкретное, само собой разумеется, есть эйдетическая единичность, так как виды и роды (выражения, которые обычно исключают низшие различия) принципиально несамодостаточны. Эйдетические единичности распадаются, следовательно, на абстрактные и конкретные.

Эйдетические единичности, дискретно содержащиеся в конкретном, необходимо «гетерогенны» ввиду формально-онтологического закона, что две эйдетические единичности одного и того же рода не могут быть соединены в единстве одной сущности, или, как также говорят: низшие различия одного рода «несовместимы» друг с другом. Тем самым всякая единичность, упорядоченная в конкретное, рассматриваемая как различие, ведёт к отделённой системе видов и родов, а значит, и к отделённым высшим родам. Например, в единстве феноменальной вещи определённая форма ведёт к высшему роду пространственная форма вообще, определённый цвет — к зрительному качеству вообще. Однако низшие различия в конкретном могут быть не дискретными, а перекрывающимися; как, например, физические свойства предполагают пространственные определения и заключают их в себе. Тогда и высшие роды не дискретны.

В дальнейшем следствии роды разделяются характерным и фундаментальным образом на такие, которые имеют под собой конкретные, и такие, которые имеют под собой абстрактные. Мы говорим, ради удобства, о конкретных и абстрактных родах, несмотря на двусмысленность, которую приобретают теперь эти прилагательные. Ибо никому не придёт в голову считать конкретные роды сами конкретными в первоначальном смысле. Там, где этого требует точность, нужно, однако, употреблять громоздкое выражение роды конкретного, соответственно роды абстрактного. Примеры конкретных родов суть реальная вещь, зрительный фантом (чувственно наполненно являющаяся зрительная форма), переживание и т. п. Напротив, пространственная форма, зрительное качество и т. п. суть примеры абстрактных родов.

[Примечание составителя: в Copy A Гуссерль замечает: «Этот закон стал для меня сомнительным. Смешение видов».]

Пояснения сложных моментов.

1. Самодостаточность vs. несамодостаточность (self-sufficient vs. non-self-sufficient):

o самодостаточный объект существует сам по себе (например, индивид);

o несамодостаточный требует другого объекта для своего существования (например, цвет не существует без поверхности);

o сравнимо с аристотелевским различием между субстанцией (самодостаточной) и акциденциями (зависимыми).

2. Конкрет vs. абстракт (concretum vs. abstractum):

o конкрет — это полноценная сущность (напр., человек как индивид);

o абстракт — часть или аспект сущности (напр., цвет или форма);

o напоминает гуссерлевскую феноменологию: конкретное дано в созерцании, абстрактное выделяется через рефлексию.

3. Infima species и summa genera:

o infima species — низший вид, который нельзя дальше делить (напр., «человек» в роде «животные»);

o summa genera — высший род (напр., «материальный объект»);

o влияние средневековой схоластики (например, у Фомы Аквинского).

4. Гетерогенность и несовместимость видов:

o два низших вида одного рода не могут объединиться (напр., «круглое» и «квадратное» не могут быть одной фигурой);

o связано с лейбницевским принципом непротиворечивости.

5. Логическая вариация и индивид:

o индивид — абсолютный референт логики, к которому сводятся все вариации (ср. с кантовской «вещью в себе», но в логическом, а не метафизическом смысле).

Ссылки на других философов

· Аристотель («Категории»): различие субстанции и акциденций.

· Эдмунд Гуссерль («Логические исследования»): теория абстракций и зависимых частей.

· Лейбниц: принцип тождества неразличимых и несовместимость противоречащих определений.

· Кант: понятие «вещи в себе» (хотя здесь индивид — логический, а не трансцендентный объект).

Важно: этот текст отражает формальную онтологию в духе ранней феноменологии, где строгие логические различения сочетаются с анализом сущностей.

§ 16. Регион и категория в содержательной сфере. Синтетические априорные познания.

Вместе с понятиями индивид и конкретное строго «аналитически» определяется и фундаментальное для теории науки понятие региона. Регион есть не что иное, как совокупное высшее родовое единство, принадлежащее конкретному, то есть сущностно единая связь высших родов, относящихся к низшим различиям внутри конкретного. Эйдетический объём региона охватывает идеальную тотальность конкретно объединённых комплексов низших различий, принадлежащих этим родам; индивидуальный объём — идеальную тотальность возможных индивидов таких конкретных сущностей.

Всякая региональная сущность определяет «синтетические» сущностные истины, то есть такие, которые обоснованы в ней как в этой родовой сущности, но не являются простыми конкретизациями формально-онтологических истин. Поэтому ни региональное понятие, ни его региональные модификации не свободно варьируемы в этих синтетических истинах; замена соответствующих определённых терминов неопределёнными не даёт формально-логического закона, как это характерно для всех «аналитических» необходимостей. Совокупность синтетических истин, обоснованных в региональной сущности, составляет содержание региональной онтологии. Совокупность основополагающих истин среди них, региональных аксиом, очерчивает — и определяет для нас — совокупность региональных категорий. Эти понятия выражают не просто, как понятия вообще, конкретизации чисто логических категорий, но отличаются тем, что в силу региональных аксиом выражают нечто собственно принадлежащее региональной сущности, а именно выражают в эйдетической всеобщности то, что должно априори и синтетически присуще всякому индивидуальному предмету региона. Применение таких (не чисто логических) понятий к данным индивидам аподиктически и безусловно необходимо и, кроме того, регулируется региональными (синтетическими) аксиомами.

Если хотят сохранить отзвук кантовской критики разума (несмотря на значительные различия в основных концепциях, которые, однако, не исключают внутреннего родства), то под синтетическими априорными познаниями следовало бы понимать региональные аксиомы, и мы имели бы столько же несводимых классов таких познаний, сколько регионов. «Синтетические основопонятия», или категории, были бы региональными основопонятиями (сущностно связанными с определённым регионом и его синтетическими основоположениями), и мы имели бы столько же различных групп категорий, сколько регионов следует различать.

При этом формальная онтология внешне встаёт в один ряд с региональными (собственно «материальными», «синтетическими») онтологиями. Её региональное понятие «предмет» (ср. § 10 выше) определяет формальную аксиоматическую систему и тем самым совокупность формальных («аналитических») категорий. В этом действительно заключено оправдание параллелизации, несмотря на все подчёркнутые существенные различия.

Примечание. Утверждение о том, что региональные понятия «выражают… то, что должно априори и синтетически присуще индивидуальному предмету региона», является одним из ключевых мест, где Гуссерль сознательно сближается с Кантом, но с существенным отличием: синтетическое априори у Гуссерля коренится не в субъективных формах созерцания, а в эйдетической структуре самого региона. Регион не является «категорией рассудка»; он есть высшая материальная родовая единство, усматриваемая в эйдетической интуиции.

§ 17. Заключение логических рассмотрений.

Всё наше рассмотрение было чисто логическим; оно не двигалось ни в какой «материальной» сфере, или, что равнозначно, ни в каком определённом регионе. Оно говорило вообще о регионах и категориях, и эта всеобщность, согласно смыслу, надстраиваемых друг над другом определений, была чисто логической. На почве чистой логики следовало начертать схему как часть исходящей от неё основной конституции всякого возможного познания, соответственно познавательных предметностей, — схему, согласно которой индивиды должны быть определимы под «синтетическими принципами a priori» по понятиям и законам, или согласно которой все эмпирические науки должны основываться на принадлежащих им региональных онтологиях, а не только на чистой логике, общей для всех наук.

Одновременно отсюда вырастает идея задачи: в круге наших индивидуальных созерцаний определить высшие роды конкреций и таким образом осуществить распределение всего созерцаемого индивидуального бытия по регионам бытия, каждый из которых обозначает принципиально — поскольку из радикальнейших сущностных оснований — различную эйдетическую и эмпирическую науку (соответственно группу наук). Радикальное различение, впрочем, никоим образом не исключает переплетения и частичного пересечения. Так, например, «материальная вещь» и «душа» суть различные регионы бытия, и всё же последняя основана в первой, и отсюда вырастает обоснование учения о душе в учении о теле.

Проблема радикальной «классификации» наук есть в основном проблема различения регионов, а для этого, в свою очередь, необходимы предварительные чисто логические исследования того рода, какие здесь были проведены в нескольких направлениях. С другой стороны, необходима, разумеется, и феноменология — о которой мы до сих пор ещё ничего не знаем.

Примечание. Гуссерль прямо признаёт чисто логический характер этого анализа: «Всё наше рассмотрение было чисто логическим». Это важно для понимания того, что § 17 не даёт содержательной классификации наук, а лишь намечает формальную схему, которая должна быть заполнена конкретным региональным анализом.

§ 18. Введение в критические обсуждения.

Общие рассуждения, которые мы предпослали о сущности и науке о сущностях в противоположность факту и науке о фактах, трактовали существенные основы для нашего построения идеи чистой феноменологии (которая, согласно Введению, должна стать наукой о сущностях) и для понимания её положения по отношению ко всем эмпирическим наукам, а значит, и к психологии. Но все принципиальные определения должны, — от этого многое зависит, — пониматься в правильном смысле. Мы подчёркиваем со всей резкостью: в них мы не вещали с какой-либо предзаданной философской точки зрения, мы не использовали унаследованные и хотя бы даже общепризнанные философские учения, а осуществили некоторые, в строжайшем смысле принципиальные усмотрения, то есть мы лишь привели к верному выражению различия, непосредственно данные нам в созерцании. Мы взяли их точно так, как они даются, без всякого гипотетического или интерпретирующего истолкования, без вчитывания того, что нам могли бы внушить преданные теории старых и новых времён. Установления, осуществлённые таким образом, суть действительные «начала»; и если они, как наши, обладают всеобщностью, относящейся к объемлющим регионам бытия, то они, несомненно, в философском смысле принципиальны и сами принадлежат философии. Но и это последнее нам не нужно предполагать; наши прежние рассмотрения, как и все дальнейшие, свободны от всякой зависимости от столь спорной и подозрительной «науки», какой является философия. В наших основных установлениях мы ничего, даже понятия философии, не предполагали, и так мы хотим держаться и впредь. Философская ἐποχή, которую мы предпринимаем, должна, будучи отчётливо сформулирована, состоять в том, что мы относительно доктринального содержания всякой предзаданной философии полностью воздерживаемся от суждения и все наши доказательства осуществляем в рамках этого воздержания. С другой стороны, мы не обязаны поэтому избегать (и не можем избежать) речи о философии вообще, о философии как историческом факте, о фактических философских направлениях, которые — как в хорошем, так и часто в плохом смысле — определяли общие научные убеждения человечества, и особенно в отношении трактуемых основных пунктов.

Именно в этой связи мы должны вступить в спор с эмпиризмом — спор, который мы внутри нашей ἐποχή вполне можем выдержать, поскольку здесь речь идёт о пунктах, подлежащих непосредственному установлению. Если вообще философия обладает запасом «принципиальных» основ в подлинном смысле, то есть таких, которые по своей сущности могут быть обоснованы только непосредственно дающим созерцанием, то спор, касающийся их, в своём решении независим от всякой философской науки, от обладания её идеей и её якобы обоснованным доктринальным содержанием. Положение дел, вынуждающее нас к спору, состоит в том, что «идеи», «сущности», «познания сущностей» эмпиризмом отрицаются. Здесь не место развивать исторические причины, почему именно победоносное наступление естественных наук, сколь бы многим они ни были обязаны как «математические» своему высокому научному уровню эйдетического обоснования, способствовало философскому эмпиризму и сделало его господствующим убеждением, а в кругах исследователей опыта — почти единственно господствующим. Во всяком случае, в этих кругах, а значит, и у психологов, живёт враждебность к идеям, которая в конце концов должна стать опасной и для прогресса самих опытных наук; и именно потому, что тем самым тормозится отнюдь ещё не завершённое эйдетическое обоснование этих наук, возможное необходимое конституирование новых, необходимых для их прогресса наук о сущностях. Как позднее выяснится со всей ясностью, сказанное касается именно феноменологии, которая составляет существенный эйдетический фундамент психологии и наук о духе. Итак, необходимы некоторые рассуждения в защиту наших установлений.

Примечание. Гуссерль проводит здесь важное различие: его критика эмпиризма не есть критика естествознания как такового, а критика философской интерпретации естествознания. Эмпиризм совершает «спекулятивную конструкцию a priori» в тот самый момент, когда объявляет всякое познание опытным, — ибо само это утверждение не может быть обосновано опытом. Позиция Гуссерля — не антисциентизм, а требование более широкого понятия опыта и интуиции, включающего эйдетическое усмотрение.

§ 19. Эмпирицистская идентификация опыта и оригинарно дающего акта.

Эмпирицистский натурализм проистекает, как мы должны признать, из в высшей степени достойных мотивов. Он есть познавательно-практический радикализм, который в противоположность всем «идолам», силам традиции и суеверия, грубым и утончённым предрассудкам всякого рода хочет утвердить право автономного разума как единственного авторитета в вопросах истины. Судить разумно или научно о вещах означает, однако, сообразовываться с самими вещами, то есть идти от речей и мнений назад к самим вещам, вопрошать их в их самоданности и отбрасывать все чуждые вещам предрассудки. Лишь иной способ выражения того же самого — так полагает эмпирик — состоит в том, что всякая наука должна исходить из опыта, должна обосновывать своё опосредованное познание в непосредственном опыте. Итак, подлинная наука и опытная наука для эмпирика тождественны. «Идеи», «сущности» в противоположность фактам — что было бы это иное, как не схоластические сущности, метафизические призраки? Избавление человечества от подобного философского наваждения — в этом именно следует видеть главную заслугу новейшего естествознания. Вся наука имеет дело только с опытно познаваемой, реальной действительностью. Что не есть действительность, есть воображение, а наука из воображений есть именно воображаемая наука. Воображения как психические факты, разумеется, допускаются, они принадлежат психологии. Но чтобы — как было предпринято в предыдущей главе — из воображений через основанное на них так называемое усмотрение сущностей возникали новые данности, «эйдетические», предметы, которые ирреальны, — это, заключит эмпирик, именно «идеологическая заносчивость», «возврат к схоластике» или к тому сорту «спекулятивных конструкций a priori», которыми чуждый естествознанию идеализм в первой половине XIX века так сильно тормозил подлинную науку.

Однако всё, что эмпирик здесь говорит, покоится на недоразумениях и предрассудках — сколь бы благонамерен и добр ни был изначально руководящий им мотив. Принципиальная ошибка эмпирицистской аргументации состоит в том, что основное требование возврата к «самим вещам» идентифицируется, соответственно смешивается с требованием всякого обоснования познания через опыт. Без дальнейшего, при понятном натуралистическом сужении рамок познаваемых «вещей», опыт считается у него единственным актом, дающим сами вещи. Но вещи не суть без дальнейшего природные вещи, действительность в обычном смысле не есть без дальнейшего действительность вообще, и только на природную действительность относится тот оригинарно дающий акт, который мы называем опытом. Здесь совершать идентификации и трактовать их как мнимые самоочевидности — значит, не видя, отодвигать в сторону различия, которые даны в яснейшем усмотрении. Спрашивается поэтому, на какой стороне предрассудки. Подлинная свобода от предрассудков требует не просто отклонения «чуждых опыту суждений», но лишь тогда, когда собственный смысл суждений требует обоснования через опыт. Прямо утверждать, что все суждения допускают и даже требуют обоснования через опыт, не подвергнув предварительно сущность суждений изучению в отношении их принципиально различных видов и не рассмотрев при этом, не является ли это утверждение в конце концов противоречащим смыслу, — это «спекулятивная конструкция a priori», которая от того не становится лучше, что на этот раз исходит с эмпирицистской стороны. Подлинная наука и свойственная ей подлинная свобода от предрассудков требует в качестве основы всех доказательств непосредственно значимых суждений, черпающих свою значимость прямо из оригинарно дающих созерцаний. Но последние таковы, как это предписывает смысл этих суждений, соответственно собственное существо предметов и положений дел. Фундаментальные регионы предметов и коррелятивно региональные типы дающих созерцаний, соответствующие типы суждений и, наконец, ноэтические нормы, требующие для обоснования суждений таких типов каждый раз именно этого и никакого иного способа созерцания, — всё это нельзя постулировать или декретировать свыше; можно лишь усматривая устанавливать, а это значит опять-таки: выявлять через оригинарно дающее созерцание и фиксировать через суждения, которые верно приспособлены к данному в нём. Нам кажется, что именно так, а не иначе выглядела бы действительно свободная от предрассудков, или чисто предметная, процедура.