Читать книгу Феноменологическая психология. Лекции летнего семестра 1925 года. (Эдмунд Гуссерль) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Феноменологическая психология. Лекции летнего семестра 1925 года.
Феноменологическая психология. Лекции летнего семестра 1925 года.
Оценить:

4

Полная версия:

Феноменологическая психология. Лекции летнего семестра 1925 года.

В физике и химии мы действительно имеем дело с непосредственным опытом; но забота не о непосредственном опыте как таковом, а о том, что проявляется через него или в конечном счёте скрывается в нём. Область непосредственного опыта для физических наук — лишь инструмент, посредством которого выходят на свет собственные данные физических наук. Психология, с другой стороны, исследует опыт ради него самого; она пытается исследовать опыт посредством опыта. Вот почему подходящий метод для психологии — интроспекция, под которой Вундт понимал внимательное и непосредственное свидетельствование собственного опыта.

Хотя Вундт видел психическую жизнь человека как тотальность, он тем не менее думал, что эта тотальность не может быть понята, если не рассматривать её как составное целое элементарных психических единиц. Анализ человеческого сознания показывает, что нужно различать два элемента: элементарные ощущения и элементарные чувства. Все высшие сознательные явления могут быть построены из этих фундаментальных элементов. Хотя такие явления, как ощущения и чувства, выходят на передний план только посредством процесса абстракции, Вундт тем не менее предпринял попытку тщательно определить все характеристики этих элементов. Все элементы имеют общее то, что в них можно различить качество и интенсивность. Градации интенсивности непрерывно следуют прямой линии от низкого к высокому; однако существует более одного качественного измерения. Есть также ряд характеристик, отличающих чувства от ощущений. Чувства характерно образуют контрастные пары. Более того, среди элементарных чувств существует большее разнообразие, чем среди элементарных ощущений, и их также больше. Однако происхождение чувств простое, поскольку они проистекают из субъекта, взятого в целом, тогда как ощущения из-за их отношений к совершенно разным объектам основаны на многочисленных разных условиях, которые, по крайней мере частично, могут быть изолированы друг от друга. Наконец, Вундт поместил чувства в трёхмерный континуум вдоль осей удовольствие-неудовольствие, возбуждение-успокоение и напряжение-расслабление.

Одна из задач психологии — объяснить, как ряд комбинирующихся элементов может порождать составные высшие явления сознания. Эти составные явления делятся на две главные группы: представления, которые параллельны ощущениям, и эмоции, которые соответствуют элементарным чувствам. В области представлений Вундт различает далее интенсивные пространственные и временные представления, тогда как главные формы эмоций образованы комбинациями чувств, аффектами и процессами воли. Во всех этих случаях под составным сознательным явлением Вундт понимает тот или иной составной компонент нашего непосредственного опыта, который посредством определённых характеристик выделяется из содержания этого опыта так, что может мыслиться как относительное единство и обозначаться специальным именем. Деление составных сознательных явлений следует элементам, из которых они предположительно построены; когда доминируют ощущения, они называются представлениями, тогда как они называются эмоциями, если преобладают элементарные чувства. Составные явления сознания часто поддерживают взаимные связи; под влиянием определённых синтетических процессов они могут появляться как одновременные комплексы или образовывать прогрессивные цепи.

Высшие психические комплексы Вундта обладают характеристиками как целое, которых лежащие в основе элементы как таковые не имеют. Высшие умственные комплексы, таким образом, больше не рассматриваются как простые агрегаты элементов. И подобно этим высшим комплексам, вся наша психическая жизнь также образует единство высшего порядка; целое, которое больше суммы своих частей. Синтез, возникающий таким образом, творческий в отношении определённой группы характеристик. Вундт поэтому говорит о творческом синтезе — понятие, которое предвосхищает позднейшую гештальтпсихологию. По той же причине психология Вундта называлась некоторыми его современниками «психической химией», поскольку, по его взгляду, конституирование высших единств управляется причинными законами. Однако здесь нужно осознать, что в концепции Вундта психические элементы — не статические вещи, а психические процессы, тогда как выражение «причинные законы» в этом контексте относится лишь к связи, характерной для психического развития человека.

Как бы то ни было, следующая задача психологии состояла в изучении фундаментального принципа, согласно которому психологические элементы соединяются друг с другом. Следуя английской традиции в этом отношении, Вундт говорил об ассоциации в случаях соединения элементов, при котором само сознание остаётся пассивным. Ассоциация может появляться в форме слияния, когда, например, два цвета или два тона образуют новый цвет или тон, в котором идентичность каждого утрачена; в форме ассимиляции, когда два представления изменяют друг друга без полной утраты идентичности; Вундт говорит об усложнении, когда соединяются элементы, принадлежащие областям разных чувств. Когда сознание играет активную роль в соединении элементов, Вундт говорит об апперцепции.

Высшие явления сознания, такие как мышление и воление, безусловно, не зависят исключительно от ассоциации; апперцепция всегда играет роль в их конституировании. Апперцепция — процесс воли, который управляет ходом наших психических процессов, сознательно помещая определённые явления в фокус сознания и относя другие к перцептивному горизонту. Апперцепция, таким образом, есть телеологическая ориентация нашего внимания на определённые психические содержания. Психология Вундта таким образом обходит некоторые серьёзные возражения, выдвигаемые против ортодоксального механистического ассоциационизма. Его психология уже не есть взаимодействие слепых механических законов; но высшие психические явления управляются и направляются апперцепцией так, что эти психические процессы развиваются не слепым и механическим, а телеологическим образом.

Концепция апперцепции Вундта дополнительно характеризовалась особенно тем, что включала содержание чувства. Апперцепция на этом основании помещается среди волевых процессов. Физиологически Вундт также приписывал апперцепции локализационный центр, который он помещал где-то в коре переднего мозга.

Воление образует почву, в которой укоренены все те психические процессы, психические элементы которых конституируются элементарными чувствами. Именно в процессе апперцепции воление вступает в непосредственный контакт с репрезентативными содержаниями сознания. Однако поскольку процессы воли проявляются как события, которые, несмотря на всё их разнообразие, тем не менее предстают как взаимно связные и однородные, возникает непосредственное чувство активности, сопровождающее каждое воление. Это чувство связности затем распространяется на всю нашу психическую жизнь. Именно это чувство связности Вундт называет ego. Это самость, таким образом, не есть представление; это чувство, которое по существу связано с универсально присутствующим опытом и представлением тела.

Психологическая работа Вундта не ограничивается рассмотрением того, как составлены явления сознания, как они развиваются и относятся друг к другу. Психология, согласно ему, должна пытаться найти принципы и законы, лежащие в основе всех психических явлений, исследовать «причинность», действующую во всех психических процессах. Центральное место в этом исследовании занимает позиция понятия «душа». Вундт ссылался здесь на объяснительное понятие, позволяющее исследователям делать причинные интерпретации. Однако концепция души как субстанции была отвергнута Вундтом; напротив, взгляд Вундта состоит в том, что душа должна пониматься как принцип деятельности, то есть сама сущность души состоит в непосредственной реальности самих процессов.

Эта точка зрения открывает новую перспективу для традиционной проблемы тела и души. Вместо двух непримиримых субстанций, тела и ума, мы теперь имеем две разные перспективы одного и того же опыта. Психофизический параллелизм таким образом отвергается, по крайней мере до известной степени; это стало особенно очевидным в трактовке Вундтом психических элементов и высших явлений сознания. Как мы видели, процессы, посредством которых формируются высшие явления сознания, управляются ценностями и телеологическими принципами. Именно такие принципы и ценности не могут быть объяснены в рамках строгого психофизического параллелизма. Становится необходимым принять отдельную и независимую психическую причинность, которая в свою очередь требует новых и специальных принципов.

Тем не менее Вундт оставался пленником дуализма Декарта. Ибо он всё ещё держался разделения тела и сознания. И хотя он сам погружает сознание в сумму, или лучше в структуру, фундаментальных элементов и содержаний сознания, его вклад в психологию был многочисленным и разнообразным. Он утвердил эмпирическую психологию как независимую науку и в значительной степени сумел заменить механистические интерпретации своих предшественников телеологически ориентированными интерпретациями психической жизни. Делая это, он проложил путь для позднейших холистических психологий. Достойно сожаления, что Вундт не мог проследовать свои идеи туда, куда они почти неумолимо вели.

Физиологическая психология.

Ранее указывалось, как физиологическая психология постепенно заняла своё место рядом с психологией сознания. Интерес нескольких великих физиологов XIX века был сосредоточен на структуре и функции чувств. Их исследования ясно показали, что чувства не могут изучаться адекватно без психологических соображений, поскольку функционирование чувств не может быть полностью понято без учёта сознательных содержаний, которые таким образом возникают. Физиолог, таким образом, вступил в контакт с психологией. Психолог со своей стороны также чувствовал потребность включить физиологические аспекты чувств. Контакт между двумя дисциплинами привёл к физиологической психологии, в которой психологические аспекты почти полностью подчинились физиологическим соображениям; психология почти полностью сдалась физиологии.

Френология способствовала этому процессу, когда Галль (1758–1828) и Шпурцхайм (1776–1832) сформулировали теорию, которая приписывала каждому познавательному и влеченческому функцию определённый локализационный центр. Этот взгляд привёл к проблеме того, что именно есть сознание и каким образом оно может быть связано с функционированием определённых органических факторов. Более того, исследования Белла (1774–1842), Мажанди (1783–1855), Й. Мюллера (1801–1855) и Фехнера (1801–1887) привели к совершенно новой экспериментальной науке на границе между физиологией и психологией. Фехнера следует считать настоящим основателем этой новой науки, называемой психофизикой или психофизиологией. Результаты исследований Фехнера и Вебера (1795–1878), многие из которых остаются релевантными сегодня, укрепили взгляд, что психологию следует мыслить в функции физиологии. Выдающимися сторонниками новой физиологической психологии, помимо Фехнера и Вебера, были Г. Гельмгольц (1821–1894), молодой Вундт, Г. Эббингауз, Г. Мюллер и Т. Циен. Г. Мюллер — без сомнения, самый важный представитель этого движения. Однако мы ограничимся здесь кратким обсуждением Циена и Эббингауза, поскольку Гуссерль, по-видимому, был ближе знаком с их работой, чем с работой любого другого представителя этой группы.

Циен и Эббингауз.

Как и Циен, Эббингауз (1850–1909) по большей части оставался в рамках ассоциационизма. Он также видел элементарные чувственные опыты как фундаментальные элементы психической жизни. Эти чувственные опыты либо вызываются внешними стимулами, либо появляются в сознании как репродукции, и в этом случае он говорил о представлениях. Эти представления ассоциируются друг с другом, следуя простым ассоциативным законам. Эти ассоциации в конечном счёте порождают все высшие явления сознания. Эта схема имеет трудности с объяснением чувств. Как мы видели раньше, процесс сведения чувств к элементарным ощущениям по крайней мере очень неловкий подвиг. Такие мыслители, как Штумпф и другие, пытались избежать трудностей, рассматривая чувства как особую группу опытов, которую они называли элементарными чувственными опытами. Циен предпочитал видеть чувства как характерные свойства ощущений, тем самым отрицая их место как независимых элементов сознания. Эббингауз рассматривал чувства как сопровождающие явления определённых ощущений и представлений. Связь, однако, между чувствами и ощущениями относительно свободна, поскольку приходы и уходы организма оказывают большое влияние на чувства, которые будут сопровождать ощущения или представления. Похоже, что в этом пункте Эббингауз пробивал брешь в традиционной ассоциационистской схеме, поскольку он возлагал на тело задачу совместного влияния на процесс, посредством которого разные элементы ассоциируются друг с другом.

Тем не менее опыты влечения и воления объясняются как Эббингаузом, так и Циеном способом, который снова остаётся верным принципам ассоциационизма. Влечение и воление рассматриваются как простые сопровождения ощущений и представлений. Телесные движения, которые проистекают из этих влечений и волений, соответственно объявляются неподходящими для дальнейших психологических рассмотрений. Эббингауз прямо говорит, что движения не могут рассматриваться как психические явления. Только пока они появляются, они становятся сознательными; и это сознание возникает через ощущения, а именно через опыты мышечного напряжения и движения конечностей или определённых других частей тела, то есть через кинестетические опыты.

Циен согласен здесь. Для него движения просто не являются подлинными психическими явлениями в том смысле, в каком ими являются ощущения и представления; они лишь эффекты психических процессов.

Все высшие психические процессы, таким образом, мыслятся возникающими, когда сенсорные элементы сознания и их представления соединяются друг с другом согласно законам ассоциации. Эббингауз, Мюллер (1850–1934) и Циен все следуют этой схеме в её крупных чертах, хотя их наблюдения над определёнными психологическими явлениями вынуждают их время от времени вводить модификации. Несколько примеров сделают это ясным. Внимательность, например, не рассматривается как специальный процесс апперцепции, как мы видели у Вундта; она объясняется вместо этого как побочный продукт законов, управляющих нашими представлениями. Циен использует здесь своё понятие «констелляции». Согласно ему, есть четыре фактора, определяющие, будет ли определённый стимул «выбран» как объект внимания. Он упоминает в этой связи интенсивность стимула, степень его сходства с определённым соответствующим образом памяти, силу сопровождающего чувства и констелляцию представлений. К этому добавляются мышечные опыты, которые объясняют сознание активности, сопровождающее состояние внимательности.

Само восприятие объясняется почти так же, как внимательность; оно возникает в результате ассоциативного сотрудничества представлений. Но мы видим здесь ещё один случай, когда классический взгляд на законы ассоциации преодолевается. Признаётся, что восприятие есть нечто большее, чем сумма ряда одновременных или последующих ощущений, вызванных воспринимаемым объектом. Далее признаётся, что восприятие, с одной стороны, больше, а с другой — меньше, чем сознание полученных стимулов, которое предположительно находится в совершенной гармонии с объектом. Но обогащение, как и обеднение, объясняются в терминах нашего прошлого опыта, то есть в терминах случайных представлений, вызываемых посредством ассоциации. Таким образом, не внутренняя характеристика нашей души заставляет определённые объекты или события казаться нам такими, какими они кажутся. Простой факт, что существуют определённые группы стимулов, которые регулярно ассоциировались друг с другом снова и снова, объясняет богатство или бедность содержания наших восприятий.

Концептуальное мышление также объясняется на основе представлений. В этой связи используется крайне расплывчатое понятие «общих представлений» вместе с сомнительным понятием «словесного представления». Во время формирования общего представления ум образует большое число и разнообразие представлений. Эти представления не выбраны беспорядочным, случайным образом, и они не полностью вписываются в заранее задуманную схему; они возникают в ответ на собственную внутреннюю природу души. Хотя эти представления не отвечают никакой объективной внешней реальности, мы тем не менее остаёмся убеждёнными в существовании этих вещей. Циен даёт очень сложное объяснение того, как понятие может быть построено из бесчисленного количества составных представлений, даже если эти представления не могут быть вызваны в нашем опыте. Есть также попытка объяснить абстракцию и формирование самих понятий через ассоциацию. Даже самость есть лишь представление, хотя и самое важное. Если в сознании это представление выходит на передний план очень сильным образом, оно называется самосознанием.

Наконец, эмоции и аффекты также должны объясняться с помощью представлений. По взгляду Эббингауза, аффекты суть чувства, то есть сопровождающие явления опытов и представлений, которые основаны на операции представлений, выходящих на передний план посредством ассоциации; эти чувства проявляются непосредственно с большой силой. Также и такие сложные явления, как конкретное поведение человека и особенно его свободные действия, должны равным образом стать предметом аналогичного объяснения. В зависимости от взаимных отношений между разными представлениями возникают разные фазы обдумывания, выбора, склонности, планирования и принятия решения. Внешние стимулы запускают эту сложную цепь событий и игру между соответствующими представлениями, которые сами имели своё происхождение в более ранних впечатлениях, но теперь принадлежат постоянному запасу представлений в душе.

Мюллер, особенно, пытался продумать эту точку зрения более последовательным образом, чем это делали его эклектические современники Эббингауз и Циен. Многие его находки имеют непреходящую ценность, и особенно ясный, аналитический метод этой группы физиологических психологов, несомненно, имеет непреходящую ценность.

Что бы ещё ни произвело это движение в непреходящих вкладах, неудивительно, что образовалось контрдвижение, протестовавшее против одностороннего упрощённого взгляда на психическую жизнь человека. Этот протест был частично встречен утверждением, что психология использует атомизм лишь как методологическое средство, чтобы установить некоторый порядок в сложной сети психических данных. Также были попытки сделать сами атомистические темы более приемлемыми посредством дополнительных категорий и теорий и признания того, что односторонняя квантификация в психологии неприемлема. Всё это оставалось лоскутной работой, однако, и время созрело для того, чтобы психологи искали совершенно новое основание для своей науки.

Учителя Гуссерля.

Таким образом, мы очертили нашу историю до того момента, когда Вундт, Брентано и Штумпф ввели молодого Гуссерля в психологию. Довольно примечательно, что Гуссерль упоминает Вундта и Штумпфа очень редко, тогда как он, кажется, помнит точку зрения Брентано буквально в бесчисленных случаях. Вероятно, причину этого можно найти в том, что Гуссерль был философом и судил своих профессоров по их силе как философов. Поскольку о Вундте уже говорилось, мы ограничимся в этом разделе обсуждением психологической мысли Брентано и Штумпфа. Мы далее ограничимся теми аспектами их психологических теорий, которые имеют прямое отношение к точке зрения Гуссерля.

Франц Брентано.

Франц Брентано (1838–1917) был без сомнения профессиональным философом, а не психологом. Как философ он предпринял огромную задачу освобождения философии от всех лишь традиционных убеждений; соскабливания с философии всего коррозийного мёртвого груза, накопленного ею за века. Его целью было не что иное, как восстановление философии в её первоначальном великолепии. Брентано был воспитан в неосхоластической философской традиции. После рукоположения в священники в 1862 году он сначала сосредоточился на Аристотеле и великих средневековых мыслителях. Позже он пришёл к убеждению, что Бэкон, Декарт, Лейбниц и Локк — философы величайшего масштаба. Он был принципиально против Канта, Фихте и Гегеля. Позже особенно в мысли Лотце и Джона Стюарта Милля он нашёл идеи, совместимые с прозрениями, полученными в его исторических и критических исследованиях. Первоначально Брентано был убеждён, что единственно возможный метод для философии — тот, который используется науками.

С 1886 года до своей смерти он говорил с одобрением о позитивизме. Уже в 1869 году он признавал в Огюсте Конте одного из важных философов своего времени. Брентано, однако, был столь же убеждён в возможностях, присущих метафизике, если только её можно будет развивать и исследовать с помощью методов, используемых в эмпирических науках. Брентано никогда не разработал полной философской системы; он ограничивался несколькими важными, ясно определёнными вопросами, в трактовке которых оставался в рамках широкой перспективы позитивизма.

Одной из первых и самых важных проблем для Брентано было обеспечение прочного основания для подлинно научной философии. Это основание, конечно, нельзя было найти простым возвращением к Аристотелю. В связи со своими исследованиями о бессмертии души — темой, которой он посвятил большую часть своего преподавания, — Брентано вступил в глубокий контакт с психологией. Вероятно, под влиянием Джона Стюарта Милля он пришёл к выводу, что психология в конечном счёте может обеспечить прочное основание для философии. После того как это прозрение пришло к нему, Брентано всё ещё считал Конта великим философом, но отвергал его взгляды на невозможность метафизики и психологии.

Брентано ясно видел, что психология его времени не сможет образовать нужную отправную точку для новой философии. Ни психология Джеймса, ни психология Милля, Фехнера, Вундта или Лотце не была способна взять на себя такую важную задачу. Часть трудности состояла в том, что эти психологи не смогли адекватно очертить предмет своей дисциплины, не было и достаточного обоснования для использования её базовых понятий. Брентано надеялся заполнить лакуны в существующей психологии. Он хотел заменить существующие, взаимно антагонистические психологии и заложить основание для подлинно научной, подлинной психологии, которая в конечном счёте могла бы образовать основание для философии.

Сама работа Брентано, однако, не была психологической по своей природе. Он интересовался психологией лишь постольку, поскольку она могла продвигать его философский поиск. В своей «Психологии с эмпирической точки зрения» Брентано решительно поддерживает эмпиризм, хотя с самого начала даёт понять, что определённая «идеальная интуиция» не была бы несовместима с эмпиризмом. Он не уточняет, что имеет в виду под «идеальной интуицией», но из общего контекста можно заключить, что он имел в виду непосредственную интуицию идеальных сущностей; он во всяком случае не имел в виду априорное знание в смысле Канта. Согласно Брентано, эмпирическая психология должна делиться на описательную и генетическую психологию. Описательная психология — более фундаментальная из двух, поскольку не имеет смысла исследовать причинную связь между психическими явлениями, если мы сначала не знаем, что эти психические явления есть. Это деление на описательную и генетическую части было совершенно новым для психологии, хотя подобные деления были установлены в таких науках, как анатомия, физиология и геология. Однако существует большое различие между описательным характером психологии, как его видел Брентано, и описательным характером такой науки, как анатомия. В описательной анатомии можно брать отправной точкой довольно точное очерчивание предмета этой науки и существенных различий, делений и категорий, которые будут использоваться в дальнейшем развитии науки. Психология, напротив, ещё не обладает этими очерчиваниями. По взгляду Брентано, именно первая задача описательной психологии — объяснить, как можно точно очертить предмет психологии, и далее вывести на свет фундаментальные различия и категории, которые жизненно важны и абсолютно необходимы для точного описания психических явлений. Брентано утверждал, что эта задача может быть выполнена только через тщательное, интуитивное исследование непосредственно данных психических явлений, их свойств и сродств.

Более того, Брентано считал описательную психологию логически предшествующей генетической психологии. Описательная психология не только относительно независима от генетической психологии, но даже образует foundational науку в её отношении. Аналогичным образом описательная психология даже обладает той же функцией в отношении всех других наук. Именно так Брентано намеревался конституировать совершенно независимую психологию, которая сначала основывает себя, а затем способна прояснить основания всех других наук. Важный пункт здесь в том, что психология больше не может ориентироваться на физику, поскольку физика должна быть именно радикально обоснована психологией.

bannerbanner