
Полная версия:
Феноменологическая психология. Лекции летнего семестра 1925 года.
В области сенсорных восприятий натуралистический психолог далее предлагает существование тесной связи между сознанием и возбуждениями в органах и их дальнейшими нервными разветвлениями. Это предложение ведёт нас к выводу, что может быть возможно координировать определённые сознательные опыты с телесными состояниями. Впоследствии были предприняты попытки связать работу определённых частей мозга с воображением и понятиями. Мы можем говорить здесь о попытке локализации и пространственной привязки. Если процессы сознания и физиологические процессы нельзя считать одним, может по крайней мере показаться правдоподобным рассматривать их как строго параллельные процессы. Однако, рассматривая явления сознания строго как явления, сопровождающие телесные процессы, их тем самым объективируют. Этот взгляд действительно дал два главных преимущества: теперь стало возможным подвергнуть психологические явления процессу измерения и квантификации, и стало далее ясно, что единство сознания может быть основано в единстве организма. Фактически, однако, этот взгляд сделал психологию отраслью физиологии. Поэтому неудивительно слышать, как объективирующие психологи так часто говорят о физиологической психологии.
После того как установлена связь между элементами сознания, телесными процессами и внешними стимулами, натуралистический психолог должен создать порядок среди психологических событий. Чтобы выполнить эту задачу, он снова обращается за вдохновением к физическим наукам и затем ищет закономерность, управляющую ходом сознательных психологических событий. Закономерность психологических событий частично покоится на связях между психологическим событием и внешними стимулами или физиологическими процессами; по большей части она покоится, однако, на внутренней регулярности самого психического. Тщательное исследование этой внутренней регулярности психического дало известные законы ассоциации вместе с законами внимания, памяти и т. д. Эти законы считались универсально значимыми для всех человеческих существ и, как таковые, аналогичными естественным законам.
Тесно связано с этим подходом воззрение, что наши действия целесообразны лишь по видимости. Когда воля ставит себе цель, эта единичность цели есть причина процесса, который она таким образом запустила. Вся психологическая жизнь должна протекать механистическим, причинно связанным курсом; человеческий организм должен мыслиться как очень сложная машина. Одна из главных задач психологии — заменить видимую целесообразность человека причинностью. Поэтому становится важным исследовать мириады взаимосвязанных факторов, образующих часть причинной цепи. Рано или поздно, однако, приходится сталкиваться с фактом, что последовательные психологические состояния не легко («легко, без труда») поддаются причинным объяснениям. Таким образом, становится необходимым изобрести бессознательное, которое может связать разорванную цепь причинности. Бессознательные силы, используемые для этой цели, обычно более или менее отождествляются с физиологическими процессами.
Фактическая причинность остаётся действующей на уровне бессознательного: причинность, которую мы находим действующей в сознании, должна объясняться бессознательным, лежащим в основе физиологическим паттерном. Хотя многие принимают необходимость гипотетического бессознательного основания, чтобы спасти причинное объяснение сознательных явлений, они тем не менее отрицают необходимость отчётливо психологического субстрата. Ищется психология без психики; изучение человека без души. Психология есть лишь наука о явлениях сознания, а сознание есть не что иное, как последовательность отдельных состояний сознания. Субстанциальный ум, наделённый специальными способностями, отвергается как ненужная гипотеза. Если в сознании можно найти существенные структуры, они должны необходимо покоиться на паттернах и структурах мозга и остальной нервной системы. Когда поднимается тема «Я», оно всегда относится к содержанию, представлению или понятию.
В вопросах методологии эта объективирующая психология обращается, конечно, к естественным наукам за вдохновением, в результате чего экспериментальные и математические методы приобретают огромное значение. Фактически эта психология никогда не выходила за пределы физиологии, поскольку качественные аспекты психологической жизни отказываются быть постоянно сведёнными к количественным аспектам. Когда Вебер и Фехнер сумели найти устойчивую корреляцию между количественным аспектом стимула и качественным аспектом результирующего ощущения, они, без сомнения, сделали очень полезную работу, хотя сомнительно, можно ли такую работу назвать психологической. Это по существу то прозрение, которое начало пробиваться около рубежа века, и именно с приходом этого взгляда натуралистический идеал начал ослаблять свою хватку на психологии.
Дильтей: описательная психология и «понимание».Дильтей, своими занятиями всецело укоренённый в науках о духе и, несомненно, один из величайших учёных-гуманитариев XIX века, был гораздо более человеком гениальных целостных интуиций, нежели анализов и абстрактных теоретизирований. Способность к элементарному анализу опыта, а также к логической точности и мышлению в точных понятиях, как этому учатся и упражняются в математическом естествознании, не была его особой силой. Зато несравненной была его способность повсюду обозревать конкретную духовную жизнь — индивидуальную и общественно-историческую — в её живых конкретностях, интуитивно схватывать её типические образы, формы её изменений, её мотивационные связи и осуществлять на них великие обозревающие истолкования, которые делают для нас понятным своеобразное бытие и становление исторической духовности в её конкретной необходимости. Философские исследования Дильтея берут начало в исторических науках; он был особенно знаком с историей «наук о духе». Его главной заботой как философа было установление независимости этих наук vis-à-vis естественных наук как в отношении объекта, так и в отношении метода их изучения. С этой целью он разработал совершенно новую эпистемологию для «наук о духе».
Ему первому стало ощутительно, сколь мало философия Нового времени удовлетворяла науки о духе и что все реформаторские усилия новейшей логики и критики разума, опирались ли они на Канта или на английский эмпиризм, были слишком односторонне определены естествознанием. С ранних лет он сам трудился над «критикой» разума, действующего в науках о духе, над гносеологическим прояснением сущности и возможности тех грандиозных достижений, которые представали в виде новых наук о духе. И тут он вскоре оказался перед вопросом: в какой мере новая физиологическая и экспериментальная психология может когда-либо удовлетворить эти науки о духе, в какой мере оправдано её притязание быть теоретической основной наукой для объяснения конкретной духовности. Он приходит к решительно отрицательному результату.
В 1894 году, в разгар времени, исполненного самых преувеличенных надежд на новую психологию, времени, которое одновременно ожидало от неё точного обоснования наук о духе и реформы логики, теории познания и всех специфически философских наук, появились «Идеи о описательной и расчленяющей психологии» Дильтея (в «Записках Берлинской академии») — как первая атака на эту натуралистическую психологию; гениальная, хотя и не вполне зрелая работа, которая, несомненно, останется незабываемой в истории психологии.
В обширных изложениях Дильтей стремится показать, что в противоположность этой «объясняющей» или «конструктивной» психологии, как он выражается, необходима «описательная и расчленяющая» психология, идею которой он пытается подробно разработать в непрерывной критике, ставшей господствующей экспериментальной психологии. Эта экспериментальная психология, говорит он, следует идеалу точного естествознания, в особенности идеалу новоевропейской атомистической физики. Как та подчиняет физические явления причинной связи посредством ограниченного числа однозначно определённых элементов, так и она хочет подчинить явления душевной жизни причинной связи. При этом она действует, как и физика, гипотетически и конструктивно, посредством выводов, трансцендирующих опытное созерцание. То есть на основе опыта она создаёт гипотетические субструкции неиспытанных причинных связей и относящиеся к ним гипотезы законов. Но весь этот процедурный способ совершенно неадекватен сущности психического. Он возник из неправомерного расширения естественнонаучных понятий на область душевной жизни и истории. В естествознании этот способ имеет смысл и необходимость; ибо оно покоится на внешнем опыте, который даёт нам природу как лишь пространственное вне-положение друг друга, причём при этом не дано непосредственно в созерцании то, что сообщает этому голому вне-положению закономерное единство — объективные связи сквозной причинности. Психология же и, далее, все науки о духе относятся к единой, полностью данной через внутренний опыт духовной связи. Внутренний опыт не даёт голого вне-положения; он не знает разделения на куски, на самостоятельные элементы. Он знает лишь внутренне переплетённые состояния, переплетённые в единстве универсальной связи, которая сама как связь необходимо дана вместе с внутренним созерцанием. Смотрим ли мы на неё и на отдельные выделяющиеся в ней моменты, смотрим ли мы на отдельные восприятия, воспоминания, чувства, воления или не смотрим, направляем ли мы наш воспринимающий особый взгляд или не направляем на их переплетения, их перетекание друг в друга и происхождение друг из друга — всё это и как единая связь есть переживание. Живая жизнь непрестанно струится вперёд, и она не только есть, она есть переживаемое, и в любой момент на неё может направиться внимание, размышление, оценивание и т. д. Но это само лишь новые пульсы этой жизни, не внешние ей, а упорядоченные в неё саму как момент, как переживание в жизни, направленное на отдельно выделяющуюся жизнь в непрерывном единстве жизни и переживания.
В том, что душевная жизнь дана не только внешне и как вне-положение, но что она дана в своей связи, дана через самопознание, через внутренний опыт, — в этом состоит основное различие психологического познания от познания природы. И в этом же обосновано фундаментальное своеобразие наук о духе в противоположность естественным наукам. В то время как последние могут лишь гипотетически-субструирующе и конструктивно «объяснять», сущность наук о духе состоит в том, чтобы понимать, соответственно — делать понятным.
Точнее говоря, их своеобразная задача — через установление единого созерцания, через возвращение к внутренне испытываемым духовным связям (к собственным и чужим, к единично-субъективным и общностно-субъективным) делать понятным единство духовной жизни, духовного действия, достижения, творчества. В краткой формуле: естественнонаучное объяснение противостоит гуманитарному пониманию. Но это понимание ещё не осуществлено простым установлением голого единого созерцания, в котором сопереживаются конкретные связи. Нечто подобное осуществляет ведь любое поэтическое изображение. Но многословно восхваляемая психология великих поэтов и писателей в действительности не есть психология, не есть наука. Необходим, напротив, научный, на чисто интуитивной основе совершающийся анализ, образование понятий и систематическое описание. Задача касается не только дескриптивного указания типов отдельных душевных данных, но и типов связей. Единичное в душевном ведь лишь абстракция. Чувство, настроение, всплывающая мысль, пробуждающаяся надежда и т. п. — всё это никогда не есть изолированное переживание; оно есть то, что оно есть, в душевной среде, в своих переплетениях, своих мотивациях, индикациях и т. д., и эти последние суть неотделимо сопереживаемые моменты связи, душевной функции. Так что великая задача состоит в том, чтобы систематически расчленять многообразные переплетения, объединяющиеся в соответствующее единство структурной связи, и описывать их в их типике. Структура обозначает сложное переплетение, принадлежащее каждой конкретной фазе струящейся душевной жизни. Также и последовательность фаз, сообщающая жизненному потоку последовательное единство, имеет свою типику. Душевная связь есть связь действования, связь развития, и она проникнута аналитически выявляемой имманентной телеологией. Через всю жизнь проходит направленность на ценности, единое стремление к счастью, к удовлетворению, инстинктивная или сознательно-целевая направленность. Так, то инстинктивно, то сознательно-целевым образом из духовных образований порождаются новые образования; субъективные душевные деятельности и достижения единичных субъектов соединяются в общие деятельности и достижения; темой становится, следовательно, и творческая духовность всех ступеней, вплоть до высоких образований искусства, науки, религии; они должны быть понимающе прояснены, приведены к дескриптивному пониманию посредством элементарного и систематически восходящего анализа.
Великое значение дильтеевских изложений состояло прежде всего в том, что он позитивно сказал о единстве душевной жизни как единстве переживания, и в вытекающем отсюда требовании чисто интуитивно творящей дескриптивной психологии: психологии, которая, несмотря на «голое» описание, должна всё же осуществить особый род высшего объяснительного достижения, а именно тот, который Дильтей выразил словом «понимание». Ибо разве нельзя в очень хорошем смысле сказать, как говорят историки: понять историческую связь — это и есть её единственно осмысленное объяснение.
Дильтей пришёл к познанию того, что научное описание на основе внешнего опыта и научное описание на основе внутреннего опыта, опыта чисто духовного, обозначают принципиально различные достижения. Он видел, что в области духовности оно уже несёт в себе совершенное объяснительное достижение — в силу сопереживаемости как всех духовных переплетений, так и всех переплетений мотивации. Чистый и достаточно далеко продвинутый анализ и описание объясняют и объясняют даже вполне удовлетворительно то, о чём спрашивает конкретная историческая наука о духе, ибо здесь объяснение не имеет иного смысла, кроме как сделать зримыми внутренние необходимости духовного становления, духовного происхождения из духовных оснований. Духовность несёт в себе и чисто в себе род причинности — причинность мотивации. И она сама принадлежит к составу переживания, следовательно, непосредственно доступна простой интуиции и описанию. Понять становление художественного произведения в науках о духе — не значит заниматься психофизикой, то есть спрашивать о причинностях, протекающих между душевной жизнью художника и физической природой, о психофизических причинностях, — но значит вжиться в жизнь и стремление художника, привести их к соответствующему и полному живому созерцанию и из его мотивов сделать понятной систему целеполаганий и реализующих действий. Если это осуществлено полностью, то не остаётся больше ни одного осмысленного искусствоведческого вопроса.
Границы дильтеевского подхода и причины его ограниченного воздействия.Дильтей, однако, не смог довести свой замысел до строго научной формы. Его «описательная и расчленяющая психология» осталась гениальным наброском, а не разработанной дисциплиной. Причины ограниченного воздействия Дильтея на современников двояки. С одной стороны, они лежат в недостаточности понимания со стороны его читателей: психологи, воспитанные на естественнонаучном образце, не были готовы усмотреть в «понимании» особый род объяснительного достижения и воспринимали дильтеевскую программу как отказ от научности вообще. С другой стороны, границы лежат в самом его подходе. Дильтей исходил из целостных интуиций исторической духовности и не располагал тем элементарным анализом опыта и той логической точностью понятий, какие вырабатываются в математическом естествознании. Поэтому ему не удалось показать, как из простого описания вырастает строгая наука о душевной жизни, и не удалось обосновать статус описательной психологии как фундаментальной дисциплины. Кроме того, его программа оставалась в плену противопоставления «объяснения» и «понимания», не проясняя до конца, в чём состоит собственная сущностная структура психического, которая делает возможным и описание, и понимание. Именно здесь и открывается место для феноменологической психологии Гуссерля: она должна была дать строго научное, интуитивно-описательное основание для понимания душевной жизни, которого не смогла дать ни натуралистическая объясняющая психология, ни описательная психология Дильтея в её первоначальной форме. Гуссерль видел в Дильтее родственный дух и ценил его борьбу против позитивизма и психологизма, его попытку основать психологию как «науку о духе»; но он же и протестовал против историцизма Дильтея и его «философии мировоззрения», поскольку она ведёт в конечном счёте к скептицизму. В «Феноменологической психологии» Гуссерль подробно занимается важностью Дильтея для психологии, пытается тщательно очертить их соответствующие точки зрения и одновременно прояснить ряд проблем, возникших между двумя авторами в более ранней переписке.
На пути к феноменологической психологии.
Феноменология как описательная психология.Если мы хотим понять философское развитие Гуссерля и рождение его феноменологии, нам следует последовать совету Вальтера Бимеля и обратиться к 1887 году, когда Гуссерль работал над своей «Философией арифметики». В этом исследовании его намерением было не представить полную философию математики, а скорее подготовить для неё почву. Непосредственная цель Гуссерля состояла в том, чтобы предоставить нам логические и психологические анализы, касающиеся понятия числа. Он видел философское изучение понятия числа прежде всего, как исследование психологического происхождения чисел; но это должно пониматься так, как Гуссерль действительно это имел в виду. Гуссерль чувствовал, что мы не можем проникнуть в существенные аспекты числа, направляя внимание на вещи, которые можно пересчитать. Вместо этого мы должны обратиться к тому, кто считает, к психологическим актам, которые порождают эти понятия. Однако акцент в этом исследовании не на последовательных психологических актах, которые составляют («образуют, составляют») основание нашего счёта, а скорее на самих числах и модусах, в которых они возникают в сознании, когда мы присутствуем при объектах, которые можно пересчитать. Считая объекты, наше сознание налагает, так сказать, число на эти объекты. Это число находит своё происхождение в нашем сознании и формируется на основе данных первоначального восприятия.
В своей «Философии арифметики» Гуссерль пытался объединить все открытия и важные прозрения, собранные за время его академической подготовки. Поэтому неудивительно, что он пытается основать свои философские исследования понятия числа на господствующих логических и психологических взглядах его времени. В этой работе мы находим ясные следы его прежних учителей — Вейерштрасса, Кронекера, Вундта, Штумпфа и Брентано; мы находим также косвенные следы Больцано, Локка, Юма, Милля и Спенсера. Вскоре Гуссерлю стало ясно, что задача соединения логики и психологии в области математики оказывается чрезвычайно трудной. Трудность соединения столь многих разнородных элементов объясняет по крайней мере отчасти изменение точки зрения, которое можно обозначить как произошедшее в философском развитии Гуссерля около 1894 года.
Хотя в этой работе Гуссерль ещё далёк от своей поздней феноменологической философии, мы тем не менее уже находим в ней довольно («довольно, вполне») ряд элементов, которым предстояло занять центральное место в его поздней феноменологии. В «Философии арифметики» уже есть первые указания на позднейшую концепцию Гуссерля относительно конституирования, редукции, эйдетической интуиции и интенционального анализа. Форма, в которой описаны эти фундаментальные понятия, однако, раскрывает ранние и ещё неудачные попытки Гуссерля избежать психологистических тенденций. Но уже в 1894 году Гуссерлю стало ясно, что позиция психологизма, против которой уже поднял голос Штумпф, должна считаться неприемлемой и что особенно математика и логика не могут быть адекватно основаны на психологии. Это не значит, однако, что психология должна оставаться полностью нерелевантной для этих наук; Гуссерль указывает лишь на невозможность основывать логику и математику на психологии.
Под влиянием критики Фреге, касающейся «Философии арифметики», а также возражений Наторпа против психологизма Липпса, Гуссерль начал около 1895 года включать в свои лекции энергичную, но объективную критику психологизма. В результате дальнейших исследований, особенно в области логики, в 1900 году Гуссерль опубликовал первую часть своих «Логических исследований», которую он озаглавил «Пролегомены к чистой логике». В этом исследовании он выстроил сильную аргументацию против психологизма в его отношении к логике.
Сначала он показывает абсурдные следствия, к которым привела бы психологистическая позиция, если последовательно применить её к логике; во-вторых, он критически рассматривает предрассудки, образующие основание психологизма. Среди прочего Гуссерль задаёт себе вопрос: насколько психологический закон может помочь определить значимость аксиом и утверждений логики. Он убедительным образом показывает, что Милль и Спенсер ошибались, когда верили, что principium non-contradictionis можно интерпретировать как психологический закон, выведенный из нашего актуального и фактического мышления. Другой необходимый результат психологизма — то, что он неизбежно ведёт к скептическому релятивизму. Если мы делаем логические законы зависимыми от психологических характеристик различных логиков, мы делаем значимость всех наших принципов и законов относительной. Мы делаем человека во всей его неустойчивости мерой всех вещей. Гуссерль усматривает противоречие в таком релятивизме, поскольку он отрицает возможность истинного и достоверного знания, в то же время удостоверяя аподиктическую истину этого утверждения.
Психологизм основан на ряде предрассудков, наиболее заметный из которых — что логика в конечном счёте имеет дело с психологическими явлениями. Гуссерль прорывает этот предрассудок, указывая, что логика имеет дело не с интеллектуальными процессами, которые входят в логическое утверждение или суждение, а с тем, что из этих процессов следует. Логика имеет дело с «идеальными» сущностями, такими как термины, пропозиции и выводы. Опровержение психологистических предрассудков приводит Гуссерля к анализу и описанию существенных структур области логического. После удаления психологистических предрассудков из логики он переходит к построению основания для изучения чистой логики, которое останется свободным от всех психологических примесей.
После появления первой части «Логических исследований» многие философы почувствовали, что между 1894 и 1900 годами Гуссерль обратился от психологизма к форме реалистического объективизма или, возможно, даже к классическому платонизму. Они были немало удивлены, когда в 1901 году появилась вторая часть «Логических исследований», в которой два из шести очерков, казалось, ясно обнаруживали возврат к позиции психологизма. Но в действительности ничего подобного не произошло. Гуссерль удерживал во второй части фундаментальные прозрения, открытые в первой части, а именно что математические и логические сущности должны рассматриваться как «идеальные бытия». Хотя идеальное бытие приобретает форму и единство в сознании, оно тем не менее сохраняет независимое бытие, или бытие-в-себе. Психологические соображения никогда не могут полностью радикально объяснить эти идеальные бытия.
Во второй части он пытается показать, что много работы ещё предстоит сделать, даже если было убедительно показано, что логические и математические сущности имеют собственное бытие как идеальные бытия. Всё ещё нужно было бы объяснить типичную корреляцию, существующую между идеальными объектами чистой логики и субъективными опытами, в которых они конституируются. Первая часть «Логических исследований» показала, что мы должны принять мир математических сущностей, который остаётся независимым от психологических деятельностей, через которые они становятся частью нашего знания. Вторая часть имеет своей задачей объяснение того, как мы можем стать сознательными об этих идеальных сущностях. Это, без сомнения, задача психологии человеческого знания. Психология времени Гуссерля не была способна выполнить такую задачу. Гуссерль поэтому начал свой собственный поиск описательной науки о психологических деятельностях, которые конституируют сущности чистой логики. Именно к этой описательной психологии применяется термин «феноменология» во введении ко второй части «Логических исследований».
Идея чистой логики часто интерпретируется как попытка полностью отделить логику от какой-либо психологии. Невозможность этой позиции — именно главный пункт, который доводит до сознания вторая часть «Логических исследований». В «Феноменологической психологии» Гуссерль говорит, что наиболее фундаментальная проблема «Логических исследований» состояла в вопросе о том, как скрытые психические опыты, находящиеся во взаимных отношениях с идеальными сущностями формальной логики, проявляются; и в частности, как эти опыты могут возникать как соответствующие и полностью определённые «достижения» так, что познающий субъект способен сознательно схватить эти идеальные сущности в знании, которое, по крайней мере в принципе, подлинно очевидно. Ибо даже идеальные сущности формальной логики известны нам только в опыте и через опыт, хотя, очевидно, верно, что опыт, о котором мы говорим в этом случае, особого типа. Никакая философия не может поэтому позволить себе отрицать или неверно понимать эти опыты, которые образуют почву идеальных логических сущностей. Это, кажется, подразумевает, что философия, которая занимается основанием логики, нуждается в некотором типе психологии знания. Психология около рубежа века просто не была способна прояснить основания логики. Гуссерлю нужно было прежде всего описательное изучение тех процессов, которые делают возможным для нас говорить о таких вещах, как чистые логические сущности, — процессов, которые таким образом конституируют эти сущности и позволяют нам представлять их себе. Мы вернёмся к некоторым из этих подразумеваемых проблем позже в этой главе.

