
Полная версия:
Феноменологическая психология. Лекции летнего семестра 1925 года.
Но как такая автономная психология может стать реальностью? Разве Конт не дал убедительного доказательства, что интроспекция лишена всякой научной ценности? Брентано признаёт, что в интроспекции интенциональное и намеренное самонаблюдение не имеет никакой научной ценности. Однако каждое восприятие объектов в мире всегда сопровождается рефлексией и, таким образом, непосредственным осознанием наших собственных психических явлений, которое как непосредственно присутствующее обладает аподиктической очевидностью. Такое внутреннее осознание, однако, есть лишь сопровождающее явление, которое представлено нам вместе с внешним восприятием. Поскольку наше внимание сосредоточено на внешних явлениях, мы легко не полностью осознаём внутренние явления, и поэтому очень трудно адекватно описать внутреннее восприятие. Брентано утверждает, что возможно сосредоточить наше внимание на этом внутреннем явлении в момент, когда оно уже прошло в действительности и кратко задерживается как воспоминание. Брентано не был вполне доволен этим взглядом, поскольку он делал эту всеважную очевидность внутренних явлений зависимой от памяти. Но поскольку он не видел другого пути добраться до этих внутренних явлений, кроме как посредством непосредственной памяти, он чувствовал, что мы должны примириться с этим фактом.
Следующая задача, которую Брентано поставил перед собой, — отличить область психического от непсихического. После тщательного сравнения психических и физических явлений он пришёл к выводу, что их существенное различие может быть описано в терминах интенциональности. Все психические явления интенциональны; они необходимо направлены на объект, отдельный и отличный от самого психического опыта.
Брентано прямо заявляет, что пришёл к своему открытию после изучения интенциональности, как она встречается в схоластике; по его взгляду, эта концепция, однако, должна быть изменена во многих аспектах. Принцип интенциональности Брентано состоит в том, что психические явления подразумевают необходимую отсылку к объектам, отличным от этих явлений как таковых. Позже он несколько исправил этот взгляд, чтобы учесть тот факт, что настроение, как и чувства, по-видимому, не указывают за свои пределы. Вот почему позже он делает явное различие между первичными и вторичными объектами отсылки. Первичный объект отсылки — объект, на который направляется психическое явление. Вторичный объект отсылки — само психическое явление. Психические явления, следовательно, могут направляться на что-то вне себя, но могут также обращаться на себя. Очевидно, что психические явления не стали бы сознательными, если бы могли направляться только на внешние объекты. Заметим здесь, как вся область бессознательных явлений исключается из области психологии. Брентано не смог найти удовлетворительных ответов на проблемы, к которым привело это упущение. Кроме того, он совершил ошибку, исключив из психологической области изучение объектов, на которые должны направляться психические явления.
Интенциональное отношение, которое психическое явление поддерживает со своим объектом, приобретает дальнейшую важность, когда Брентано пытается классифицировать психические явления. Качество этого интенционального отношения меняется от одной группы психических явлений к следующей. На основе разных качеств их интенциональных отношений с объектами Брентано делает различие между актами представления, суждения и актами любви и ненависти. Кажется, странным наблюдать, как он делает такое резкое различие между представлением и суждением, а затем видеть, как он сваливает все настроения, аффекты, чувства и стремления в одну большую категорию. Эта процедура оправдывается на том основании, что в явлениях становятся заметны дискретные различия, когда мы движемся от представлений к суждению. Двигаясь же от любви к ненависти, мы никогда не осознаём определённой точки, где одно явление останавливается и начинается другое. В этой категории явления постепенно перетекают друг в друга, делая ненужным установление фундаментальной дифференциации внутри этой области.
Брентано далее видел представления как первичный и самый фундаментальный класс психологических явлений; суждения, как и акты в группе любви и ненависти, все предполагают представления. Тот факт, что все психологические явления либо сами суть представления, либо зависят от одного или более представлений, можно рассматривать как фундаментальный закон психологии. Этот закон не достигается через индукцию, но непосредственно дан в нашем первом анализе явлений.
Проблема времени занимает центральное место в философских и психологических рассмотрениях Брентано. Он поставил вопрос о том, как переживается время и как опыт настоящего отличается от опыта прошлого и будущего. Различие во временном опыте возникает, когда мы подходим к явлению как к представлению, а не когда мы судим явление. Представления, следовательно, особенно отмечены временными модусами. Далее важно заметить, что настоящее время есть непосредственно данное время, тогда как другие временные модусы представляют себя лишь косвенно посредством актуальных представлений. Брентано в конечном счёте заключает, что непresent события, которые не происходят в настоящем времени, лишены реальности, если только они не даны каким-то образом в настоящем. Благодаря своему вкладу в проблему времени и особенно своему способу подхода к временным проблемам Брентано оказал непреходящее влияние непосредственно на Гуссерля и косвенно на Хайдеггера, Сартра и Мерло-Понти.
Для правильного понимания феноменологии Гуссерля важно рассмотреть акцент Брентано на непосредственности. Брентано так боялся создавать бессмысленные сущности, что объявлял всё фиктивным, если оно не отсылает непосредственно к непосредственно данным психическим и физическим явлениям. Однако, чтобы избежать английского номинализма Оккама, Локка и Юма, он принял идею, что каждое понятие о реальности должно рассматриваться как универсальное, поскольку опыт учит нас только тому, что универсально. Эта аристотелевская идея была не очень убедительной для многих его учеников и стала главным импульсом среди его последователей к поиску разных философских путей.
В первой части «Логических исследований», в которой Гуссерль даёт свою критику психологизма в логике, имя Брентано не упоминается. Многие философы, включая самого Брентано, заключили, что это упущение подразумевает, что Гуссерль должен был чувствовать, что Брентано также виновен в психологизме, но что Гуссерль не хотел говорить это открыто из уважения к своему бывшему профессору. Гуссерль приложил большие усилия, чтобы убедить Брентано в обратном. Согласно Шпигельбергу, было бы действительно неверно считать Брентано виновным в психологизме, как его определяет Гуссерль, поскольку у него никогда не было намерения основывать логику на психологии. Однако Брентано можно считать виновным в психологизме постольку, поскольку он рассматривал всё, что не психично, как физическое и что в конечном счёте все науки, кроме физических, должны основываться на психологии. Подобно тому как физические науки укоренены в математике, так и все другие науки должны основываться на психологии. Психология, на которую ссылался Брентано, однако, была не натуралистической психологией его времени, а скорее «чистой» психологией, покоящейся на совершенно новых основаниях. Эти основания могут выйти на свет только на основе совершенно нового опыта.
Карл Штумпф.Карл Штумпф (1848–1936) пользовался превосходной и очень обширной подготовкой. Его первоначальный план состоял в том, чтобы стать философом, но его занятия также включали теологию, математику, физику, физиологию и психологию. Он был среди прочих учеником Брентано и Лотце. Его первые работы «О психологическом происхождении представления пространства» (1873) и «Психология тона» (1883) обнаруживают глубокий психологический интерес, хотя написаны с философской точки зрения.
Штумпф считал себя эмпириком. Он высоко ценил и Локка, и Лейбница, но критически относился к Юму, чей феноменализм считал неприемлемым. Штумпф чувствовал, что теория знания должна подчёркивать априорные прозрения, но эти прозрения должны основываться на актуальном опыте и возникать из анализа эмпирических данных. В своём анализе эмпирических данных Штумпф пытается выделить структурные связи, существующие между эмпирически элементарными данными. Он думал, что строгие экспериментальные процедуры могут быть ценными, хотя считал мысленные эксперименты, проводимые в «свободной фантазии», более важными. Штумпф утверждал, что такая процедура не имеет ничего общего с индукцией Джона Стюарта Милля. Напротив, по его взгляду, человек обладает способностью интуитивно схватывать универсальное в частном и необходимое в случайном. Способность интуировать не функционирует спонтанно, и интуиция не имеет ничего общего с пассивным созерцанием; интуитивное схватывание подготавливается к функционированию серией подготовительных действий.
Как указывалось, выше, трудно рассматривать работу Штумпфа как чисто психологическую, особенно поскольку он сам считал различие между философией и психологией маловажным. Однако он решительно выступал против психологизма. Он находил невозможным свести все философские проблемы к психологии, особенно когда рассматривал область эпистемологии. С другой стороны, он также выступал против неокантианской школы, которая отвергала психологизм и хотела очистить философию от всех возможных психологических оснований. Штумпф чувствовал, что невозможно провести ясное различие между психологией и философией.
Вероятно, под влиянием Маха, Геринга и Гуссерля Штумпф ввёл термин «феноменология» в своей работе «Явления и психические функции» (1906). В этой книге он интерпретировал свою более раннюю психологическую работу как феноменологическую подготовку к психологии. Штумпф здесь проводит резкое различие между явлениями, понимаемыми как содержания различных функций, и самими «психическими функциями». Эти психические функции включают восприятие явлений и их взаимных отношений, группировку явлений в комплексы, формирование понятий, суждений и акты понимания, чувства, настроения и акты желания и воления.
Исследования Штумпфа ясно показывают, что эти две главные группы явлений и функций могут быть логически разделены. Это следует из того, что, с одной стороны, психические функции могут быть модифицированы при сохранении явления неизменным, а с другой — явление может измениться без последующей модификации психических функций. Психология должна изучать психологические функции, тогда как изучение явлений должно быть взято на себя определёнными подготовительными науками и позитивными науками. Штумпф делит область явлений на первичные и вторичные явления. Первичные явления — содержания нашего непосредственного опыта, которые как Sinneserscheinungen, или сенсорные явления, представляются непосредственно через чувства; вторичные явления состоят из содержаний производных функций. Из этих явлений ум образует высшие содержания сознания, такие как понятия и ценности, которые Штумпф называет Gebilde, или построения. Между самими явлениями и между явлениями и построениями поддерживаются определённые отношения. Феноменология — подготовительная наука о явлениях; эйдология — подготовительная наука о построениях, а наука об отношениях занята изучением отношений между явлениями и между явлениями и построениями. Штумпф говорит о подготовительных науках, поскольку эти дисциплины имеют своей задачей прояснение оснований всех других наук, естественных и гуманитарных в обычном смысле этих терминов. Хотя эти подготовительные науки суть описательные науки, тем не менее не обязательно, чтобы они ограничивались описанием; могут использоваться другие методы, если они помогают продвигать envisioned цель этой науки.
Было бы бесполезно вводить здесь больше деталей относительно философии Штумпфа, поскольку более глубокое проникновение не продвинуло бы существенно наше понимание Гуссерля.
Психология Уильяма Джеймса.Согласно Линсхотену, существует несомненное отношение между психологией Джеймса и феноменологической психологией Гуссерля. Вполне определённо, что Гуссерль был знаком с работой Джеймса и что он находился под его влиянием. Столь же определённо, что Гуссерль восхищался Джеймсом и всегда говорил о психологии Джеймса с одобрением. Между двумя мыслителями достаточно сходства по ряду меньших вопросов, чтобы мы могли получить более глубокое понимание Гуссерля посредством рассмотрения мысли Джеймса.
Сенсомоторный акционизм Уильяма Джеймса (1842–1910) характеризуется отвержением позиции, что ощущения, или ощущения вместе с чувствами и суждениями, constitute фундаментальные элементы психической жизни. Вместо этого Джеймс говорит о сенсомоторном рефлексе как фундаментальном элементе; под этим он понимает единство ощущения и моторной реакции. Однако связь со старым сенсуализмом всё ещё видна в роли, приписываемой кинестетическим мышечным ощущениям.
Аналогичные идеи были предложены ранее Александром Бэном (1818–1903), который энергично указывал на роль мышечных ощущений во всех аспектах жизни человека. Бэн считал движение наиболее элементарным фактором психической жизни; оно сразу предшествовало ощущениям и составляло их существенную часть. Эти движения изначально не имеют прямой цели; лишь постепенно они становятся целесообразными под влиянием опыта. Эти движения играют решающую роль в установлении нашего сознания реальности вне нас самих. Именно через эти движения изначально субъективное сознание может войти в контакт с окружающей его реальностью. Этот мир вне сознания даже несёт значение исключительно суммы всех возможностей для деятельности. Наша вера в реальность мира вне нас покоится на связях, которые сенсорные впечатления поддерживают с определёнными движениями. Стремление и воление находят своё происхождение в приятном чувстве, которое ассоциируется с определёнными мышечными сокращениями.
Помимо влияния Бэна, мы находим в психологии Джеймса следы мыслей Лотце, Брентано и Вундта. Работа Ренувье и Бергсона оказала некоторое влияние на поздние сочинения Джеймса. Тем не менее его психология остаётся оригинальной и очень личной работой. Наиболее адекватный отчёт о его психологической работе можно найти в «Принципах психологии» (1890). В этой работе он протестует против теории «умственного вещества», как её провозглашали Спенсер и Клиффорд. Эта мысль требовала психологического атомизма, в котором чувства могли существовать независимо, не образуя части сознания как такового.
Джеймс раскрывает себя также как противник старого ассоциационизма, который пытался конструировать сознание из отчётливых и отделимых элементов. Он противопоставил этим теориям своё известное понятие потока сознания, в котором пытается схватить скользящий, текучий характер сознания и посредством которого надеялся осветить тот факт, что всё содержание сознания указывает на субъект, который его переживает.
Несмотря на постоянно меняющиеся обстоятельства, которые не позволяют ни одному состоянию сознания когда-либо повториться, мы тем не менее впечатлены чувством непрерывности, лежащим в основе нашего сознания. Всякий раз, когда мы пытаемся изолировать определённое состояние сознания, мы находим его окружённым бахромой, которая обеспечивает этому состоянию место в большем интегрированном целом сознания. Важно также различие между субстанциальными и переходными состояниями в нашей психической жизни. Позиция Джеймса здесь снова против старого ассоциационизма, и он обращает наше внимание на переходные состояния, которые поддерживаются между субстанциальными представлениями.
Джеймс не начинает свою главную работу с описания ощущений. Вместо этого он сосредоточил внимание на рефлексах, полурефлексах, привычках и т. д. Этот порядок характерен для его работы в целом. В качестве критериев существенных аспектов психических факторов он использует целесообразность и выбор средств. Все внешние стимулы переводятся в реакции. Человек — организм, который реагирует на впечатления; его психические способности позволяют ему модифицировать свои реакции. Ни одно впечатление в конечном счёте не остаётся без выражения.
С биологической точки зрения, принятой Джеймсом, все ощущения служат функции привлечения или отталкивания нас. Все воспоминания служат тому, чтобы либо предупредить, либо ободрить нас, наши чувства — чтобы подтолкнуть нас к действию, наши мысли — чтобы дать направление нашим действиям. Наши реакции частично врождённы, частично приобретены. К группе врождённых реакций принадлежат реакции страха, любопытства и т. д.; приобретённые реакции обычно являются модификациями врождённых реакций, которые проявляются, например, в привычках или в актах воли. Странно, что Джеймс уделял мало или никакого внимания чувствам удовольствия и неудовольствия.
Эта психология реакций проливает совершенно новый свет на аффекты. Мы реагируем на определённые впечатления движениями на основе наших врождённых механизмов. Эти выразительные движения считались результатами определённых настроений. Джеймс указывает, что эти движения не следствие, а скорее причина соответствующих настроений. Джеймс не считает это материалистическим взглядом, поскольку первоначальная глубина и смысл аффектов не отрицаются и не умаляются его теорией. Та же базовая мысль, которая лежит в основе трактовки аффектов Джеймсом, может быть найдена в его обсуждениях воли. Джеймс видел каждое представление обладающим скрытой силой, косвенно объясняющей движения тела. Сознательному волению предшествуют движения, и воля может функционировать только с помощью воспоминаний об этих движениях. Очень сложная игра внутренних сил и сдерживаний решает в конечном счёте, какое движение будет выполнено. Свободно реализуемые акты, таким образом, рассматриваются как результат взаимодействий между определёнными противоположными силами. Когда мы говорим о воле, мы имеем в виду сложное целое этих сдерживающих и облегчающих сил, которое определяет наши действия. Джеймс пытался соединить этот механистический взгляд с идеей свободы, подчёркивая внимательность, которая в том, что касается длительности и интенсивности, не детерминирована.
Большое значение имеет также анализ самосознания человека у Джеймса. Он проводит здесь ясное различие между «самостью» как объектом сознания, «Me» (англ. me — «меня, мне»; самость как объект, то, что мыслится), и «самостью» как субъектом сознания, «I» (англ. I — «я»; самость как субъект, то, что мыслит). В области «Me» Джеймс далее различает телесное, социальное и духовное «Me». Во всех этих случаях «самость» — то, что мыслится, а не то, что мыслит. Психологу очень трудно схватить чистое «I», мыслящее и сознательное «Я».
Это мыслящее «I», способное мыслить разные модальности «Me» как объекты, не может быть безвременным единством; столь же невозможно, что оно есть простая совокупность. По взгляду Джеймса, мимолётный поток сознания даже лишён всякой субстанциальной идентичности; есть только функциональное единство. Это функциональное единство между разными состояниями сознания прошлого и настоящего состоит в том, что все они содержат одни и те же вещи и что в отношении «Me» все они реагируют одинаково. Все они признают его как таковое и встречают его как «моё» и полагают его напротив всех других вещей.
Эта функциональная идентичность — единственный вид идентичности, по взгляду Джеймса, к которому психические факты вынуждают психолога.
В этом контексте нет нужды заниматься философскими теориями Джеймса, которые, с другой стороны, дают его психологическим исследованиям их конечные основания, поскольку они, по-видимому, не важны для правильного понимания точки зрения Гуссерля.
Дильтей и «натуралистическая психология».Прежде чем обратиться к краткому обзору мысли Дильтея об эмпирической психологии, мы ещё раз сосредоточимся на натуралистической психологии и попытаемся суммировать существенные аспекты этого течения. Важно держать эти существенные аспекты в уме, если мы хотим прийти к полному пониманию критики Гуссерлем психологии его времени.
Отнюдь не намерение утверждать, что авторы XIX века, которых мы обсуждали, все полностью подписались бы под тем, что мы считаем характерным для натуралистической психологии. Однако характеристика, которая следует, применима в большей или меньшей степени к явно или неявно принятым точкам зрения натуралистических психологов. Натуралистическая психология, или, скорее, объективирующая психология, видит свою задачу в исследовании того, что лежит в области внутреннего опыта. Она таким образом дополняет другие науки, которые направляют свои усилия на область внешнего опыта. Строго говоря, это деление на внешний и внутренний опыт не является фундаментальным различием, поскольку как внешний, так и внутренний опыт зависят от явлений сознания. Внешний опыт направляется на реальность, существующую вне сознания, и стремится открыть законы, действующие не в самих содержаниях сознания, а во внешних объектах, в которых они основаны. Внутренний опыт сосредоточивается на процессах самого нашего сознания и стремится установить там внутренние законы, поскольку они отличаются от законов, на которые отвечают объекты внешнего мира. Различие между нашим внутренним и внешним опытом определяется, таким образом, не столько типом рассматриваемого объекта, сколько способом, которым объект рассматривается.
Независимо от того, подходит ли к объекту под аспектом внешнего или под аспектом внутреннего, естествоиспытатель расширяет данный опыт рядом построений, служащих цели дальнейшей понятности. В случае внешнего восприятия понятность усиливается такими построениями, как «вещи», «субстанция», «энергия» и т. д., а в случае внутреннего восприятия — бессознательными представлениями, инстинктами, диспозициями и в конце концов процессами в нервной системе или в других частях тела.
Нам не нужно задавать здесь вопрос, можно ли считать такое разделение между внутренним и внешним опытом состоятельным. Наша цель — охарактеризовать то, что было выбрано в качестве области изучения объективистическими психологами. Объективистическая психология стремится изучать внутренний опыт, непосредственные содержания сознания и сознание как таковое. Эта наука стремится схватить и упорядочить эти непосредственные опыты посредством ряда построений. Хотя субъективный опыт образует отправную точку, метод есть метод объективации, в том смысле, что научная атака на субъективный опыт осуществляется теми же средствами, которые оказались столь эффективными в нашем обращении с внешним опытом. Этот подход отворачивается от базового, внутреннего принципа, который управляет опытами внутренней жизни и согласно которому внутренние опыты, которые в мысли предстают изолированными и отдельными, тем не менее существуют встроенными в тотальность Я-опыта. Отделение внутреннего опыта может происходить только на уровне мысли и только при определённых условиях. В противоположность этому принципу объединяющей встроенности «естественнонаучный» подход насильственно изолирует опыты и затем классифицирует эти изолированные факты согласно закономерности, заимствованной из внешнего мира вещей.
Идеал натуралистической, или объективистической, психологии — идеал химии. Сторонники старого ассоциационизма говорят откровенно и с восхищением о психической химии. Физика аналогичным образом выставляется как вдохновляющий идеал для старой психологии. Предполагается, что одна и та же закономерность действует как во внутреннем, так и во внешнем мире; эта закономерность в обоих случаях покоится на причинности. Хотя объективирующие психологи не всегда делали полные выводы из этой мысли, хотя некоторые из них частично отвергали эти выводы, мы тем не менее не можем считать их противников ошибающимися, когда те утверждают, что объективистическая психология стремится в идеале свести сознание к психическим элементам и затем пытается снова соединить эти элементы посредством механистической причинности.
Результаты опыта даны только одному субъекту, но наука об интерсубъективно значимых фактах требует сообщения об этих опытах как можно более объективным образом. Чтобы удовлетворить это требование, а также избежать трудностей, связанных с субъективными состояниями, объективирующие психологи пытались связать внутренние опыты с внешними наблюдаемыми фактами. Ибо естественные науки показали, как эти внешние факты могут быть представлены объективным образом. Связь между внутренним состоянием и внешним объективным фактом легче всего устанавливалась между ощущением стимула и самим стимулом. Большинство объективирующих психологий выбирали поэтому сенсорные восприятия своей отправной точкой; лёгкость, с которой со стимульной ситуацией можно было обращаться в терминах желаемой методологии, делала их превосходным выбором в качестве первых и самых базовых психологических фактов. Представление можно тогда рассматривать как репродукцию элементарных ощущений, которые в свою очередь могут быть привязаны к определённым стимулам внешнего объективного мира. Понятия можно рассматривать как модификации представлений и, таким образом, мыслить, как опосредованно поддерживающие связи с внешним миром. Расплывчатая группа аффектов и импульсов воли представляет большие трудности. Оказалось, возможным связать эту группу с определёнными внешними стимулами, как только было замечено, что чувства всегда сопровождают ощущения и представления и что эти аффекты, инстинкты и импульсы действительно вырастают из этих ощущений и представлений. Психическая жизнь всё больше рассматривается как зеркальное отражение внешнего мира. Душа больше не мыслится как субстанция и превращается вместо этого в простое собрание элементов сознания, которые сами суть пассивные реакции на активный внешний мир.

