
Полная версия:
Феноменологическая психология. Лекции летнего семестра 1925 года.
Помимо двух концепций психологии, о которых шла речь, в XVIII веке развилась третья, а именно психология способностей. Ибо вскоре многим мыслителям стало ясно, что явления сознания можно классифицировать по ряду базовых категорий. Сначала были сторонники дихотомии, делившей все явления сознания по двум базовым категориям, а именно мышление и стремление. Позже другие, под влиянием Канта, предложили трихотомию, включавшую также эмоции, или область аффектов. Все эти авторы чувствовали, что явления чувства, познания и стремления возможны только на основе определённого числа способностей или функций, присущих человеческой душе. Смысл таких выражений, как «способность» и «функция», подвергался значительному интеллектуальному scrutiny. Некоторые думали, что способность в конечном счёте относится к некой реальности в человеческой душе, которую следует понимать, как причину, непосредственный лежащий в основе принцип, порождающий соответствующие явления сознания. Другие понимали функцию как склонность к действию, которую реально невозможно отличить от души. Практически философские следствия обеих позиций сходны. Обе стремятся анализировать нашу сознательную жизнь на ряд функций, каждая из которых должна иметь определённую способность как свою «причину». Эти точки зрения, однако, сводили психологию к классификации психических явлений, конечное объяснение которых состоит в том, что они суть проявления операций точно определённых способностей души, которые как маленькие «гомункулы» в большом «человеке» иногда сотрудничают, а иногда борются друг с другом.
Вскоре последовала резкая реакция, и психология способностей была горько атакована. Многие психологи чувствовали, что их любопытство не может быть исчерпано схемой классификации. Они хотели знать, что действительно означает явление сознания, какую роль оно играет в психологической жизни человека и какие законы могут объяснить психические явления. Эти вопросы заставили многих мыслителей искать более тесных связей с естественными науками.
Эмпиризм Локка и Юма. Психология Милля и Спенсера.В XVII и XVIII веках естественные науки постепенно набирали обороты под воздействием Галилея, Ньютона и других. Великий успех наук обычно приписывался тому, что эти мыслители смело отвернулись от философии природы Аристотеля и её дедуктивных методов и переключили внимание на индуктивные и эмпирические методы.
Психологические мыслители думали, вполне естественно, что они также вступят в золотой век открытий, как только смогут последовать примеру естественных наук. Как отмечалось выше, Декарт уже создал общий эпистемологический климат, в котором этот ход событий мог произойти. Более того, Бэкон показал, как наука может стать эмпирической и использовать индукцию. Локк и Юм были первыми, кто построил психологию на этих новых основаниях. Однако мы не можем назвать их психологию подлинно эмпирической наукой, хотя бы потому, что они всё ещё рассматривали свою психологическую работу как собственно философскую.
Локк (1632–1704) в целом соглашался с важнейшими прозрениями Бэкона: истинное знание приобретается через восприятие и опыт. Он также соглашался, что знание становится тем чище, чем дальше оно держится от абстрактной и дедуктивной мысли; что истинное знание никогда не есть больше, чем полное отражение реальности, и что это отражение может быть приобретено через непосредственный опыт или посредством соответствующим образом применённой индукции.
В своём «Опыте о человеческом разумении» Локк изложил свой взгляд более полно. В этой работе он проводит явное различие между двумя формами знания: частным знанием, которое приобретается на основе ощущения и рефлексии, и универсальным знанием, которое проистекает из наших идей и их отношений. Частное знание даёт нам ограниченное количество фактического знания; общее знание образует основу для наук. Однако всё истинное знание реальности возникает из опыта и остаётся ограниченным им.
Самая сущность и субстанция вещей отнюдь не непосредственно доступны нашему опыту; вот почему мы в принципе неспособны их познать. Взаимоотношения между различными реальными аспектами и реальными свойствами вещей также ускользают от нас. Они также остаются в принципе недоступными для нас. Истинная метафизика, подлинная философия природы и реальная антропология, таким образом, остаются невозможными. Однако реальность вещей, которые открываются нам через чувства, нельзя отрицать. Элементарные представления, или простые идеи, не являются просто продуктами ума и не являются врождёнными. Вот почему они необходимо дают нам подлинное знание вещей, которые естественным образом оказывают определённое влияние на наш ум посредством чувств.
Более близкий взгляд на простые идеи обнаруживает необходимость различать субъективные вторичные качества, которые существуют наряду с объективными первичными качествами. Первичные качества — реальные свойства реальных вещей; вторичные качества, с другой стороны, зависят от нашей сенсорной организации.
Следуя аристотелевской традиции, Локк принимал как истинную мысль, что душа не обладает врождёнными идеями. Все представления и понятия необходимо возникают из нашего опыта. При рождении человеческая душа подобна чистой доске, на которой ещё ничего не написано. Душа рождается, однако, с врождённой способностью мыслить. Всё, что накапливается в понятиях и идеях за жизнь человека, возникает из опыта.
Как было сказано, этот опыт состоит из ощущений, или впечатлений, которые достигают нас извне через чувства, и рефлексий, или впечатлений, которые душа получает относительно своего собственного состояния бытия посредством внутреннего опыта. Опыт, как внешний, так и внутренний, даёт человеку его простые идеи, которые затем в свою очередь становятся частью его высших умственных построений. Специальная операция ума, которая мыслится частично пассивной и частично активной, должна осуществить преобразование простых идей в сложные идеи. В построении сложных идей из простых идей сотрудничают разные функции. Особенно важную роль в этом преобразовании играет ассоциация.
Психология должна брать отправной точкой рефлексию; её задача — исследовать, как простые рефлексии порождают высшие умственные построения. Её цель — сформулировать законы, управляющие этими преобразованиями. Локк стремится здесь к эмпирической ассоциационистской психологии, которая в том, что касается её методов, должна ориентироваться на физику и химию. Однако эта психология остаётся по существу философской психологией, поскольку её главная функция — очертить и обосновать значимость человеческого знания. «Опыт о человеческом разумении» можно поэтому считать первой хорошо округлённой, систематической эпистемологией. Проблемы, к которым обращается Локк, были не originally задуманы им; они занимали внимание Декарта и других. Новый аспект, введённый Локком, — его настойчивость на решении проблемы знания без помощи метафизического априори. Вот почему психология, которую мы находим у Локка, с самого начала стоит в эпистемологической перспективе. Будет очевидно, что здесь эпистемологические проблемы могут быть сформулированы и решены только в эмпирицистском смысле.
Юм.Гуссерль почти всегда упоминает Беркли и Юма одним дыханием. Он считал обоих этих мыслителей первостепенно важными в раннем развитии психологии. В действительности он подробно занимался только Юмом, а рассмотрения Беркли почти ограничивал упоминанием его имени время от времени. Без сомнения, Юма следует считать более важным для психологии, хотя не отрицается, что эпистемология Беркли, его подход к восприятию вообще и к восприятию пространства в частности, являются неоспоримо существенным вкладом в новую психологию. Однако здесь мы ограничимся философией Юма.
Феноменализм Юма (1711–1776) исторически очень важен, потому что представляет логическое завершение английского эмпиризма Бэкона, Гоббса, Локка и Беркли. В «Трактате о человеческой природе» и особенно в «Исследовании о человеческом познании» Юм защищал крайний эмпиризм, который постепенно завершился феноменализмом. Юм берёт отправной точкой некоторые базовые концепции философии Локка, и в некотором смысле его работа есть попытка реализовать взгляд Локка более последовательным образом. Юм был особенно очарован успехом физики со времён Галилея и Ньютона. Он чувствовал, что физика и химия наконец нащупали правильную методологию и что их успех обусловлен использованием экспериментирования, индукции и математики. Он мечтал о себе как об основателе совершенно новой науки, которая будет использовать по существу ту же методологию. Полное название его ранней работы проливает свет на это честолюбие: «Трактат о человеческой природе, являющийся попыткой ввести экспериментальный метод рассуждения в моральные предметы».
Первая часть этой работы обнаруживала близкое родство с идеями Локка. Юм начинает с изложения происхождения, состава и ассоциативных связей идей. Эта отправная точка согласовывалась с Локком, как мы видим, когда он писал: «Все восприятия человеческого ума сводятся к двум различным видам, которые я назову впечатлениями и идеями. Различие между ними состоит в степени силы и живости, с которой они воздействуют на ум и прокладывают себе путь в нашу мысль или сознание». Таким образом, Юм различал два вида базовых психологических элементов: первый тип охватывает всё, что даёт о себе знать через внешние чувства; второй тип включает всё, что каким-то образом достигает нашего осознания посредством внутренних чувств. Более близкое рассмотрение показывает, что нужно различать два разных вида впечатлений; Юм называет их простыми и сложными впечатлениями. Тщательный анализ сложных впечатлений выявляет лежащие в основе неделимые простые. То же можно сказать об идеях. Сложные идеи строятся из простых единичных. Далее предполагается, что простые идеи всегда соответствуют простым впечатлениям. «После самого точного исследования… я осмеливаюсь утверждать, что правило здесь выполняется без всякого исключения и что каждая простая идея имеет простое впечатление, которое её напоминает; и каждое простое впечатление — соответствующую идею». Теперь можно пойти ещё дальше и предположить, что все наши простые идеи находят своё происхождение в простых впечатлениях. «Все наши простые идеи происходят, либо опосредованно, либо непосредственно, от своих соответствующих впечатлений». Сложные идеи могут развиваться из сложных впечатлений, хотя это не всегда так; они также могут быть образованы из простых идей.
Сенсорные впечатления, таким образом, считаются наиболее фундаментальными данными сознания. Согласно Юму, причина происхождения наших впечатлений в принципе вне сферы возможного человеческого знания. Всякий поиск их способа происхождения бессмыслен в двойном значении слова. «Что касается тех впечатлений, которые возникают от чувств, их конечная причина, по моему мнению, совершенно необъяснима человеческим разумом, и всегда будет невозможно решить с уверенностью, возникают ли они непосредственно от объектов, или производятся творческими силами ума, или происходят от Автора бытия». Сенсорные впечатления создают в нас два типа идей: идеи памяти и идеи воображения. Идеи памяти более ясны и отчётливы, и тесно связаны с впечатлениями. Идеи воображения кажутся нам менее ясными и формируются более или менее произвольным образом. Возможно даже, что сложные идеи формируются совершенно свободно и произвольно; воображение, однако, всё же соблюдает закон, что должно существовать совершенное согласие между простыми впечатлениями и простыми идеями. Вот почему воображение чрезвычайно полезно человеку при анализе сложных идей, ибо в нём мы имеем инструмент, позволяющий нам устранять одну за другой простые идеи из сложных идей.
Как мы видели, сложные идеи могут строиться из простых. Может ли ум создавать сложные идеи совершенно произвольным образом? Без сомнения, в способе образования идей наблюдается определённая регулярность. Считается, что эта регулярность возникает в результате «нежной силы». Эта сила обычно достигает своей цели, но тем не менее не абсолютна в своей эффективности. Силу не следует рассматривать как своего рода оккультное явление; что имеется в виду под этой «нежной силой», становится ясным при рассмотрении законов ассоциации. Эти законы ассоциации покоятся на допущениях, что-либо между двумя или более простыми идеями существует определённое сходство, либо существуют определённые пространственно-временные отношения, либо они связаны отношением причины и следствия. Между простыми идеями постепенно образуется взаимное «притяжение» на основе этой силы, и это притяжение проявляется во множестве различных форм и модальностей. Нет необходимости в этом месте подробнее прослеживать сильно номиналистическую и эмпирицистскую мысль Юма.
Из сказанного до сих пор совершенно ясно, что Юм также разрабатывал свой ассоциационизм с намерением решить эпистемологические проблемы, которые были ясно сформулированы впервые Декартом и которые Юм хотел атаковать без обращения к каким-либо априорным метафизическим допущениям. Может быть интересно кратко отметить выводы, к которым в конечном счёте пришёл Юм. Продемонстрировав, как научные суждения о вопросах факта всегда подразумевают причинный принцип, Юм подверг этот причинный принцип строго критической оценке. Он закончил отвержением всей трансэмпирической реальности. «Единственные существования, в которых мы уверены, — это восприятия, которые, будучи непосредственно присутствующими нам через сознание, требуют нашего сильнейшего согласия и являются первым основанием всех наших заключений. Единственное заключение, которое мы можем вывести из существования одной вещи к существованию другой, — это посредством отношения причины и следствия… Идея этого отношения выводится из прошлого опыта, благодаря которому мы находим, что два существа постоянно соединены вместе и всегда одновременно присутствуют в уме. Но поскольку никакие существа никогда не присутствуют уму, кроме восприятий, отсюда следует, что мы можем наблюдать соединение или отношение причины и следствия между различными восприятиями, но никогда не можем наблюдать его между восприятиями и объектами». Таким образом, эмпиризм Юма закончился чисто феноменалистической позицией, скептической ко всем формам метафизики.
В течение XIX века философские идеи Локка и Юма принесли плоды и образовали основу первой формы эмпирической психологии. Однако даже здесь новая наука поначалу пользовалась малой независимостью; её методы и терминология были целиком взяты из физических наук и заставляли психологию саму становиться естественной наукой, полностью заключённой в проблематику, характерную для физиологии. Первая форма ассоциационизма пыталась имитировать ньютоновскую физику и дальтоновскую химию в применении аналитико-синтетических методов. Вскоре были предприняты попытки анализировать все психологические явления и сводить их к базовым элементам, которые называются элементарными ощущениями. Всё, что происходит в нашем сознании, может в конечном счёте быть сведено к этим ощущениям; мышление, чувство, стремление — все конструируются из этих элементарных ощущений. Как только сложные психологические единицы сведены к их элементам, следующий шаг — восстановить эти элементы на их место в сложных структурах, частью которых они естественно составляли. Законы ассоциации должны были направлять этот процесс: когда осознание ощущений происходило в тесной временной последовательности друг за другом, между ними автоматически устанавливались ассоциации, как предполагалось. Сила ассоциации определялась бы числом раз, когда элементы появлялись вместе в сознании. Все сознательные явления, таким образом, объяснялись на основе временной близости соответствующих ощущений: каждое составное психологическое событие есть не более чем сумма составляющих независимых элементов. Ассоциационизм стал подлинно натуралистической и атомистической психологией.
Эти и подобные мысли можно найти у Томаса Брауна (1778–1820), Джеймса Милля (1773–1836) и Фридриха Бенеке (1798–1854). В отличие от других, Бенеке сильно подчёркивал активную роль сознания в формировании высших психических явлений.
Джон Стюарт Милль и Генри Спенсер привнесли больше утончённости в ассоциационизм. Но оба этих мыслителя снова чувствовали себя привлечёнными к психологии из-за её эпистемологической значимости. В этом отношении они напоминали Юма, чья психологическая работа, как мы видели, была проникнута глубоким философским намерением. Мюнстерберг, Эббингауз и Циен принадлежат к этой же категории мыслителей. Мы вернёмся к ним, когда позже будем обсуждать психологию XIX века более конкретно. Гербарт и Вундт были, вероятно, первыми мыслителями, которым удалось оторваться от этого «психологизма». До известной степени их можно считать основателями полностью независимой эмпирической психологии. Однако их психология всё ещё оставалась формой ассоциационизма, задача которой — прояснять явления сознания причинным образом, используя методологию физики и химии.
Джон Стюарт Милль.Чтобы проследить дальнейшее развитие психологии, нужно обратиться здесь к рассмотрению нескольких идей Джона Стюарта Милля и Генри Спенсера. Основные идеи Милля (1806–1873) можно найти в его «Логике» и особенно в «Исследовании философии сэра Уильяма Гамильтона». Как и его отец до него, Джон Стюарт Милль поддерживал впечатления и идеи как базовые элементы, из которых возникают все высшие психические явления. Его интерпретация этих базовых элементов, однако, восходит к первоначальному объяснению Юма, от которого отец Милля отклонился. Помимо закона смежности, он снова принял сходство как принцип ассоциации; позже он также добавил принцип частоты к принципу смежности. В 1843 году Милль сформулировал принцип интенсивности, который в 1865 году заменил принципом нераздельности.
Джон Стюарт Милль отличался от отца не только числом придерживаемых законов ассоциации; его интерпретация их значения также заметно различалась. Джеймс Милль полагал, что элементарные единицы нашей психической жизни растворяются и смешиваются в высших, более сложных явлениях. Джон Стюарт Милль пришёл к убеждению, что это не может быть так; отправляясь от взгляда отца, что идеи иногда срастаются посредством ассоциации так быстро, что их даже невозможно заметить отдельно, Джон Стюарт Милль пришёл к выводу, что элементарные единицы не смешиваются, а время от времени образуют новые комбинации и соединения. Здесь, таким образом, мы находим психологию, поистине достойную названия «психической химии». Поскольку идея может исчезнуть в большем целом, это большее целое должно быть больше суммы своих элементов. Когда мы соединяем натрий и хлор, полученная соль больше суммы этих двух элементов; появилось нечто новое. Отсюда следует, что законы, верные для целых, не могут быть выведены из законов, управляющих частицами. «Когда многие впечатления или идеи действуют в уме вместе, иногда имеет место процесс, подобный химическому соединению… Это случаи психической химии, в которых можно сказать, что простые идеи порождают, а не слагают сложные».
В своём «Исследовании философии сэра Уильяма Гамильтона» Милль открыл другую важную проблемную область. В этой книге он, среди прочего, занимался реальностью материальных объектов, которые мы воспринимаем. Его решение проблемы начиналось с допущения, что человеческий ум обладает способностью предвосхищать. Таким образом, возможно, что «после того как у нас были действительные ощущения, мы способны формировать понятие возможных ощущений»; мы не переживаем эти ощущения действительно, но по крайней мере могли бы их пережить. Одно из самых характерных различий между восприятием и тем, что доставляет для него материальную основу, состоит в том, что восприятие кажется эфемерным, преходящим и изменчивым, тогда как материя проявляет себя как устойчивая и пребывающая. Эта противоположность ведёт к большим трудностям для мыслителей локковской традиции. Милль попытался решить эти трудности, оставаясь в эмпирицистской перспективе, отметив, что само восприятие действительно имеет преходящую, эфемерную природу, но возможности ощущения могут быть постоянными. Убеждение, которое мы разделяем, что существует твёрдая, неизменная материя, к которой направляется наше ощущение, основано на нашем восприятии постоянных возможностей ощущения. Материя в этом свете предстаёт как постоянная возможность ощущения; само ощущение в свою очередь есть не что иное, как «вера» в эти возможности. «Понятие, которое я формирую о мире, существующем в любой момент, включает наряду с ощущениями, которые я чувствую, бесчисленное разнообразие возможностей ощущения: а именно всю совокупность тех, которые прошлое наблюдение говорит мне, что я мог бы при любых предполагаемых обстоятельствах испытать в этот момент, вместе с неопределённым и неограниченным множеством других, которые я не знаю, что мог бы, но возможно, что мог бы испытать при неизвестных мне обстоятельствах. Эти различные возможности — важная вещь для меня в мире. Мои настоящие ощущения обычно мало важны и к тому же мимолётны: возможности, напротив, постоянны, и это характер, который главным образом отличает нашу идею субстанции или материи от нашего понятия ощущения». Мы замечаем здесь, как Джон Стюарт Милль возвращался к мыслям Беркли и Джеймса Милля, хотя придал им свой характерный поворот. Проблема, как он её сформулировал и попытался решить, продолжала вызывать интерес долгое время; мы встречаем её почти в той же форме у Аха и Титченера. И без сомнения, трактовка перспективности у Гуссерля сохраняла фрагменты этого взгляда также.
Генри Спенсер (1820–1903) добавил несколько очень важных элементов к классическому ассоциационизму. Поскольку его ценный вклад в психологию остаётся нерелевантным для правильного понимания мысли Гуссерля, мы упомянем его здесь лишь вскользь.
Психология становится независимой наукой. Гербарт и Вундт.В психологической работе Иоганна Фридриха Гербарта (1776–1841) мы видим повторение некоторых базовых идей Локка. Как и Локк, Гербарт ищет под сложностью психических явлений устойчивые и простые элементы. В его системе эти базовые элементы, или элементарные представления, должны мыслиться как качественно различные активные силы, которые взаимно облегчают или препятствуют друг другу. Возникающее, постоянно меняющееся сотрудничество или борьба между элементарными представлениями составляют всю психическую жизнь. Элементарные представления — дискретные, резко разграниченные сущности, различающиеся друг от друга по качеству. Качество такого представления само по себе неизменно, но может меняться по интенсивности. Представление, которое не может быть далее проанализировано, называется простым и элементарным представлением; все другие представления составные. Представления, которые в борьбе не сумели выйти на передний план в сознании, исчезают в области бессознательного, сохраняясь там как тенденции, которые воспользуются любой возможностью, чтобы снова войти в сознание.
Гербарт различал сознательную и бессознательную области. Две области отделены друг от друга порогом сознания. Сознание может содержать лишь ограниченное число представлений в любой данный момент. Пока несколько представлений занимают сцену, все остальные должны исчезнуть в бессознательной области. Эти вытесненные представления обладают определённой «подъёмной силой», которая толкает их к сознанию и может быть измерена. Очень часто происходят битвы между разными представлениями за право появиться в сознании. Однако сотрудничество не исключено, и может происходить так называемое слияние между разными элементами; представления красного и синего могут слиться в представление пурпурного. Иногда происходит усложнение, при котором представления разных сенсорных модальностей соединяются в высшее единство.
Согласно Гербарту, высшие психологические единицы, такие как мышление, чувство и стремление, строятся из этих элементарных представлений, которые объединяются согласно фиксированным законам ассоциации, слияния и усложнения. Вся жизнь мыслится как один большой функционирующий механизм, лишённый свободы и спонтанности. В конечном счёте Гербарт принёс человеческое в человеке в жертву, чтобы посредством измерения, вычисления, эксперимента и математических соображений построить «психологию», которая в методологическом отношении могла бы быть равной физике и химии.
Вильгельм Вундт.Базовая мысль Гербарта может быть найдена в работах Вильгельма Вундта (1832–1920), хотя она появляется там в модифицированной, менее крайней форме. Вундт начинал как физиолог; в ходе своей работы в физиологии он пришёл к убеждению, что психологические явления не могут быть адекватно объяснены на основе физиологических процессов. Он был убеждён, что физиология может быть не более чем вспомогательной наукой для психологии и что психология и физиология полностью различаются по намерению их исследования. Из этого не следует делать вывод, что методы, используемые в двух науках, должны быть столь же различны: психология, как и физиология, должна моделировать себя по физическим наукам в том, что касается их методов. Что касается содержания, однако, психология полностью отличается от других наук.

