Читать книгу Феноменологическая психология. Лекции летнего семестра 1925 года. (Эдмунд Гуссерль) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Феноменологическая психология. Лекции летнего семестра 1925 года.
Феноменологическая психология. Лекции летнего семестра 1925 года.
Оценить:

4

Полная версия:

Феноменологическая психология. Лекции летнего семестра 1925 года.

Конечно, среди психологов того времени были разногласия, но эти разногласия перекрывались одной главной объединяющей темой: психология должна уйти от прежней связи с философией и перейти к всё более тесным связям с методологией физики. Близость с естественными науками временами становилась настолько тесной, что было невозможно увидеть, где кончается психология и начинается физиология. Затем около 1900 года единый фронт оказался под угрозой.

Чтобы оценить растущий конфликт внутри психологии, нужно учесть множество факторов. Важнейший из них — полемика вокруг применяемых математико-экспериментальных методов. Многие испытали разочарование, когда стало ясно, что эти методы вскоре достигли пределов своей полезности при применении к психической сфере. Методы были плодотворны в области сенсорной психологии, но вне этой ограниченной области, в сфере высших психических процессов, результаты были разочаровывающими. Резкая критика поднималась со многих сторон и была направлена против тех базовых допущений психологии, которые ранее считались неприкосновенными. В рамках экспериментальной психологии постепенно возникло новое психологическое течение. Если экспериментальная психология была направлена на открытие универсально значимых законов человеческого поведения, то новая дифференциальная психология была прежде всего заинтересована в человеческих различиях.

Кризис, вызванный растущим внутренним разделением психологии, усиливался давлением со стороны смежных дисциплин. Философия снова окрепла после первоначального натиска естественных наук. Ряд философских движений, некоторые вдохновлённые Кантом, другие Гегелем, бомбардировали психологию, ориентированную на естествознание. Однако расстояние между этими философиями и объективирующими психологиями было ещё слишком велико, чтобы какая-либо из сторон могла принимать другую полностью всерьёз. Более глубоко угрожали единству психологии волны, вызванные позже так называемой философией жизни, которая вступила в союз с воскресшей виталистической биологией. Это течение мысли создало разногласия внутри самих научных дисциплин. Многие учёные заявляли, что метод, используемый естественными науками, не обязательно должен быть единственным научным методом. Его успех в проблемах, поставленных неорганической природой, не означает, что этот метод можно перенести на другие проблемы. Вместо того чтобы приписывать превосходство этого метода его врождённой правильности или совершенству, эти учёные поняли, что его успех обусловлен тем, что он был разработан для специфической цели. Урок, который следует извлечь из такого вывода, — не безразборное применение одного успешного метода, а целенаправленная разработка новых методов для конкретных проблем. Вместо заимствования методов физики психолог, социолог и другие учёные, имеющие дело с человеком, должны разрабатывать методы, соответствующие релевантным им проблемам. Гуссерль через свою собственную философию пришёл к подобным выводам. Его обширный, резкий конфликт с господствующей психологией его времени будет подробнее изучен позже. Сначала нужно сосредоточить внимание на главных событиях в происхождении и развитии психологии. Ибо, как было сказано, краткое исследование истории идей, кратко обозначенных выше, окажется полезным для понимания взгляда Гуссерля на психологию вообще и на её историческое развитие в частности.

Философское происхождение психологии

На протяжении веков психология была прежде всего философской психологией. Должно было пройти более двух тысяч лет, прежде чем эмпирическая психология смогла достаточно ослабить свои связи с философией, чтобы стать независимой наукой. Когда Платон (427–347) и Аристотель (384–322) закладывали основы психологии, они мыслили чисто философское изучение человеческой души. Однако особенно у Аристотеля мы находим следы того, что мы теперь называем эмпирическими науками о человеке. Он указывал, например, на опасности сверхстимуляции чувств, на различие между чувствами удовольствия и боли и на ряд других аспектов нашей аффективной жизни. Когда Аристотель говорил о памяти, он основывал своё обсуждение на непосредственном опыте и пришёл к формулировке некоторых законов ассоциации. Но он никогда не подозревал возможностей подлинно эмпирической психологии. В этом отношении история психологии идёт параллельно истории физики.

Согласно Аристотелю, психология должна изучать жизненные проявления растений и животных, а также людей. Эти жизненные проявления все исходят из души. Растения и животные имеют душу, как и люди. Первая форма органической жизни обусловлена вегетативной душой. Она образует основание вегетативной жизни и последний принцип, управляющий целесообразными функциями ассимиляции и размножения у человека и животного. Животная, или чувствительная, душа составляет принцип животного существования. Она управляет и делает возможным для животного и человека воспринимать, желать и двигаться. Мыслящая разумная душа образует бессмертный принцип мышления и стремления в человеке. Человек обладает только одним жизненным принципом — разумной душой, которая есть принцип мышления и стремления, а также конечный источник других функций человека. Можно сказать, что в человеке питательный и чувствительный принципы включены (лат. incorporata — «включённые, воплощённые») в разумную душу. Если рассматривать эту мыслящую душу как принцип одной определённой функции, то она называется (именно взятая как основание этой конкретной (лат. particularis — «частной, отдельной») функции) способностью в отношении этой функции. Поэтому, поскольку одна единственная мыслящая душа есть источник и корень многих возможностей функционирования, можно приписать душе многие способности, то есть многие возможности, которые становятся фактически функционирующими только через влияние того, что внешне по отношению к ней. Наконец, душа образует субстанциальное единство с телом, так что ни одна человеческая возможность не может стать действительной без сотрудничества тела. Иными словами, душа есть одушевляющая энтелехия тела.

Гуссерль редко ссылался на психологию Аристотеля. Можно отметить, что в одном из таких случаев он, кажется, поступает несправедливо по отношению к этой психологии, когда описывает её как одну из объективных дисциплин среди наук об опыте, пытающуюся стать соперницей математических наук о природе. В остальном, однако, критика Гуссерлем позиции Аристотеля в отношении психологии в значительной степени оправдана. Но можно спросить себя, имеет ли какой-либо смысл находить недостатки у Платона и Аристотеля за то, что они не знали всего о вопросах, прояснённых Декартом, Кантом и Гегелем лишь недавно. С другой стороны, ясно, что в «Первой философии», откуда заимствованы эти замечания, Гуссерль не намеревается давать объективное описание истории философии и психологии.

Как бы то ни было, продолжая исторический очерк в этом предисловии, следует отметить, что психология оставалась философской дисциплиной на протяжении всего Средневековья. Основные идеи по-прежнему заимствовались у Платона и Аристотеля, но интерпретировались исходя из совершенно нового взгляда на мир, который в значительной степени определялся христианской верой и христианской теологией. Фома Аквинский (1224–1272) был одним из первых, кто увидел философию такой, какой её видели в античности, а именно как полностью автономную науку. Как и Аристотель, он рассматривал психологию как чисто философскую дисциплину, изучающую все проявления жизни. Этот взгляд привёл его к пониманию психологии как самостоятельной дисциплины, отдельной и отличной от веры и теологии. Мысли Фомы Аквинского, по существу остававшиеся в согласии со взглядом Аристотеля, определяли психологическое мышление вплоть до XVI века. В то время прорвалось новое течение мысли.

Новая психология.

Согласно Гуссерлю, именно Джон Локк стал отцом новых направлений развития в психологии. Гуссерль видел Локка строящим свою мысль на Декарте, с одной стороны, и на Томасе Гоббсе — с другой. Гоббс в свою очередь избрал отправной точкой Бэкона. Можно сказать, в взгляде Гуссерля, что Бэкон создал методологию новой психологии, а Декарт обеспечил научный, теоретический хребет. Гуссерль лишь бегло упоминал Бэкона и Гоббса; большую часть времени он ограничивался упоминанием их имён. Однако для прояснения позиции Локка представляется целесообразным рассмотреть Бэкона несколько подробнее, чем это делал Гуссерль. Хотя ни Бэкон, ни Декарт специально не разрабатывали эмпирическую психологию, нельзя не заметить огромное влияние, которое их теории оказали позже на первые усилия в области эмпирической психологии. То, что это влияние было очень неудачным в других отношениях, не может умалить конечную важность вклада этих мыслителей в развитие эмпирической психологии в XIX веке.

Вклад Бэкона.

Фрэнсис Бэкон (1561–1626) — без сомнения, самый важный представитель Ренессанса в Англии. Одним из его многих проектов было осуществить совершенно новую организацию наук. От науки Бэкон ожидал, среди прочего, революционизирования человеческих способов обращения друг с другом и с природой. Он ожидал, что человек сможет приобрести неограниченную власть над своим окружением. Бэкон был полностью одержим мыслью, что только наука может достичь величия для человека и что покорение мира может быть достигнуто только средствами науки. Всё, что более ранняя ренессансная мысль предчувствовала о чудесном и несколько фантастическом будущем, Бэкон стремился реализовать посредством систематического, методически направленного научного усилия.

Истинная наука, согласно Бэкону, начинается с опыта, то есть с тщательного наблюдения и экспериментирования. Начиная с гипотез ограниченной общности, мы движемся к более общим гипотезам посредством индуктивного метода. Достигнув этих общих гипотез, мы возвращаемся к конкретным фактам и событиям и пытаемся интерпретировать и понять их. В основе этого плана действия лежит твёрдая вера в то, что ясная концептуализация фактических событий принесёт человеку окончательное покорение природы.

Чтобы достичь этой идеи, Бэкон разработал грандиозный план в своём «Instauratio Magna» («Великом восстановлении наук»). Лишь малая часть этого плана была когда-либо реализована, и Бэкон никогда не мог достичь очень высокого уровня в его конкретной реализации, потому что, несмотря на свои героические усилия в противоположном направлении, он оставался несколько жертвой поздней схоластики. Ему никогда вполне не удалось объяснить свою «inductio» («наведение», индукцию), а его отношение к дедуктивным методам оставалось слишком негативным.

В первой части своего «Instauratio Magna», озаглавленной «De Dignitate et Augmentis Scientiarum» («О достоинстве и приумножении наук»), Бэкон попытался дать и обосновать разделение, классификацию и описание различных наук. В дальнейшем определении «интеллектуального глобуса» он также планировал указать, что уже достигнуто в каждой науке и что ещё предстоит сделать. Он разделил науки согласно тому, что он воспринимал как фундаментальные характеристики человеческой души, а именно память, фантазию и интеллект. Так он пришёл к разделению наук на историю, искусства и философию. По предмету обсуждения философия делится на естественную теологию, философию природы и антропологию. Становится совершенно ясно, что эта схема ещё не допускает эмпирической психологии.

Вторая часть «Instauratio Magna», озаглавленная «Novum Organum» («Новый органон»), содержала резкую атаку Бэкона на аристотелевскую логику. Он критиковал особенно её односторонний интерес к дедуктивному рассуждению вообще и к силлогизму в частности. Согласно Бэкону, человек может приближаться к истине с двух принципиально разных направлений. С данными, предоставленными сенсорным аппаратом, он может прыгнуть к самым общим принципам (axiomata — «аксиомы») и затем заполнить разрыв между ними посредством дедуктивного рассуждения. Другая возможность — идти от данных чувств к аксиомам посредством непрерывного и постепенного восхождения, так что самые общие аксиомы будут достигнуты только в финальной фазе процесса рассуждения. Первый метод ведёт лишь к непродуктивным «умственным предвосхищениям», тогда как другой метод ведёт к «истинной интерпретации природы». Большая часть «Novum Organum» занята очень тщательным описанием основных правил индуктивного метода. Несмотря на открытие ряда важных методологических принципов, Бэкон не сумел построить полную и радикально обоснованную теорию индукции.

Можно отметить здесь, что Бэкон не хотел ограничивать индуктивный метод областью истории или искусств. Он считал индуктивный метод подходящим и для различных философских дисциплин. Однако ему никогда не удалось осуществить своё честолюбивое намерение — реконструировать всю философию и устранить из неё все методы, кроме индуктивного. Гоббс, а позже Локк, Беркли и Юм пытались реализовать идеал Бэкона. Тем самым они стали основателями эмпирицистской философии. Идеал Бэкона также принял конкретную форму в естественных науках, которые начали развиваться в то время. Намерение Бэкона, сознательно или бессознательно преследуемое, состояло в том, чтобы обновить стерильную философию позднего схоластического периода с помощью естественных наук.

Неудивительно, что господствующие течения философской мысли были неспособны оценить истинную ценность позитивных естественных наук. Так вскоре создалась напряжённая ситуация между философией и естественными науками. Вот почему естественные науки вступили в союз с эмпиризмом, который в свою очередь сам был плодом позитивно-научного намерения. Более того, нельзя пренебрегать в этом контексте очень поразительно успешными результатами новых естественных наук; этот успех объясняет, по крайней мере отчасти, тот факт, что многие философы отвернулись от классической философии и искали союза с эмпиризмом. Наконец, понятно, что позже другие позитивные науки, начавшие развиваться в XVIII и XIX веках, обратились к успешным естественным наукам, чтобы узнать о методологии. В конечном счёте эта полная концентрация на позитивных и естественных науках привела к философским позициям, называемым «позитивизм» и «сциентизм».

Декарт.

С почти тем же намерением, что и Бэкон, хотя и совершенно иным образом, Рене Декарт (1596–1650) пытался решить философские проблемы, созданные естественными науками XVII века. Философская подготовка Декарта, по-видимому, ограничивалась посредственным эклектическим томизмом, обычно преподававшимся в его время. В этой философии его больше всего возмущало то, что она не могла продвинуться дальше пересказа авторов с их противоречивыми мнениями, делая посмешищем человеческий поиск достоверности. Часто мнения различных авторов были прямо противоположны. Их непримиримые разногласия вели к тупикам, порождавшим мысль, что человеческий ум неспособен к реальному прогрессу. Декарт никогда не делал такого вывода. Напротив, он был глубоко убеждён в великих возможностях человеческого мышления, поскольку, по его мнению, мы можем учиться у ясности и изысканной достоверности математических принципов. Тот факт, что человеческий ум не имел никакого успеха в философии, нельзя винить в человеческом уме как таковом. Скорее, именно метод философствования мешал человеку делать прогресс в этой области мысли. Поиск Декарта шёл в направлении нового метода философствования, основанного на методах математики. С помощью этого метода он хотел реконструировать всю философию снизу-вверх. Более того, он считал, что эта философская цель подразумевает радикальный разрыв с тысячелетиями философствования, предшествовавшими ему.

Декарт был глубоко убеждён, что наука должна быть единственной и единой. Она должна быть построена от самых оснований до окончательного завершения одним единственным человеком, без предварительного допущения («предполагания, допущения в качестве предпосылки») каких-либо результатов, достигнутых в прошлом, путём выведения всех истин из нескольких фундаментальных принципов и без предварительного допущения ничего, кроме того, что ясно и отчётливо само по себе и как таковое может быть признано каждым. Подобно тому как математика начинает с очень немногих ясных аксиом и продвигается оттуда к доказательству всех своих дальнейших утверждений, так и философия должна начинать с нескольких очевидных и абсолютно достоверных истин; все другие истины должны выводиться из этих базовых посредством строго логических правил силлогизма.

Конечно, главный вопрос — как вывести на свет άξιώματα άντων в философской сфере. Декарт заявляет, что это можно найти посредством спекулятивного, методического и универсального сомнения. Хорошо известно, как он пришёл через это методическое сомнение к своему cogito и как из cogito он думал вывести критерий всех фундаментальных истин, который послужит ему основанием для его строго научной философии. Так он писал в «Рассуждении о методе»: «и заметив, что в утверждении Я мыслю, следовательно, я существую нет ничего, что убеждало бы меня в том, что я тем самым сделал истинное утверждение, кроме того, что я вижу очень ясно, что для того, чтобы мыслить, необходимо быть, я пришёл к выводу, что могу принять как общее правило, что вещи, которые мы постигаем очень ясно и отчётливо, все истинны…»

Известен также факт, что из своего cogito Декарт сделал некоторые очень важные выводы о природе мыслящего субъекта. В «Рассуждении о методе» он писал, как после тщательного размышления о cogito пришёл к выводу, что на основании cogito должен понимать себя как «субстанцию, вся сущность или природа которой состоит в мышлении и которая для своего существования не нуждается ни в каком месте и не зависит ни от какой материальной вещи; так что это я, то есть душа, благодаря которой я есть то, что я есть, совершенно отлична от тела и даже более легко познаваема, чем последнее…» Таким образом, существенный атрибут или сущность души состоит в том, что она способна мыслить.

В своей философской физике он пришёл к выводу, что протяжение составляет существенный атрибут материального мира. Материальные субстанции суть лишь пространственные количества, лишённые каких-либо активных атрибутов. Все изменения в материальном мире суть лишь изменения в пространстве посредством локальных движений, которые следуют фиксированным механическим законам. Весь материальный мир можно, таким образом, рассматривать как один гигантский механизм, который можно сделать полностью понятным, как только мы узнаем законы, управляющие его движениями.

Декарт подходил к живым телам примерно так же, как ко всему материальному миру. Растения и животные, даже тело человека, рассматриваются как механизмы, отличные от неодушевлённых тел только по сложности. Все жизненные функции организмов могут быть полностью поняты, как только тщательно рассмотрены все аспекты движения их частиц.

Это видение явно ведёт к пагубным результатам для антропологии. Дуалистическая концепция человека теперь неизбежна. Без колебаний Декарт продолжил свой путь и предложил, что душа есть простая, нематериальная, бессмертная субстанция, существенным атрибутом которой является мышление. Тело обладает протяжением как своим существенным атрибутом и как таковое существенно не отличается от других материальных субстанций. Все жизненные функции живого человеческого тела могут быть объяснены посредством механических причин. Тогда возникает непреодолимая пропасть между телом и душой. Целый ряд позднейших философских добавлений и расширений этих базовых понятий не смог восстановить единство человека для Декарта. То, что он рассек надвое, он больше не мог соединить вместе.

Взгляды Декарта на человеческое тело по большей части содержатся в его «Traité de l'homme» и «Les Passions de l'âme». Современные исследования показали, что концепция человеческого тела у Декарта не так оригинальна, как когда-то думали. Подобные его взглядам идеи были распространены задолго до него в арабском мире и встречаются у таких авторов, как Ибн ан-Нафис. Они были переняты в изменённой форме и распространены в западном мире Мигелем Серветом и Уильямом Гарвеем. Декарт также не единственный в первой половине XVII века, кто предложил и разработал идею «человека-машины» и «человека-автомата». Имена Гоббса и Мерсенна должны, без сомнения, быть упомянуты в этой связи также.

Можно, однако, сказать, что у Декарта миф о человеке как машине достигает своего наиболее полного выражения. Различные автоматы, часы, инструменты и механизмы, столь обильно производившиеся со времён Ренессанса, функционировали как исходные модели для понимания человеческого организма. Живое тело мыслилось как чудесный механизм, созданный божественным художником. «Бог создал наше тело как машину и пожелал, чтобы оно функционировало как универсальный инструмент, всегда действующий одинаково согласно своим собственным законам». Этот человеческий механизм может быть подвергнут научным исследованиям и показано, что он подчиняется механическим законам во всех своих жизненных функциях. Человеческое тело функционирует «на манер часов, искусственных фонтанов, ветряных мельниц и других подобных машин».

Декарт утверждал, что человеческий организм функционирует совершенно автономно без помощи нашего мышления и воления. Всякая мысль о душе как энтелехии тела становится таким образом излишней. Чтобы избежать какой-либо двусмысленности, Декарт говорит уже не о душе человека, а о его духе; «и я рассматриваю дух не как часть души, а как ту душу, которая мыслит, взятую в целом». Вот почему «Traité de l'homme» пытался дать отчёт о таких человеческих функциях, как пищеварение, дыхание, кровообращение, движение, сон, восприятие, память и желание, в терминах механистической физики. «Я хочу, чтобы вы в этой машине рассматривали эти функции как исключительно проистекающие из расположения её органов, не более и не менее чем это имеет место с движениями часов или другого автомата…; таким образом, что в отношении них не нужно мыслить в ней никакой другой вегетативной или чувствительной души, никакого другого принципа движения или жизни, кроме её крови, возбуждённой теплом огня, который… той же природы, что и все другие огни, находящиеся в неорганических телах».

Эта концепция показывала человека как состоящего из двух отдельных и различных субстанций, каждая из которых должна изучаться разной дисциплиной. Духовная субстанция человека образует собственный предмет философии, а тело человека должно изучаться механистической физикой. Становится совершенно ясно, что это видение уводит от философской антропологии. Декарт не сумел даже адекватно поставить основную проблему антропологии. Ибо наука о человеческом теле не есть наука о человеке, поскольку, по Декарту, тело не является существенной частью человека.

Декарт достиг основания позитивной науки о теле, но только ценой экзистенциального разделения между человеком и его телом. Философия оставляет изучение человеческого тела позитивной науке, но должна при этом заплатить цену исключения тела из человеческой реальности. Чтобы сделать его подходящим предметом научного исследования, тело должно быть отчуждено от самого человека. Разделив человеческий мир на эти две независимые части, Декарт оказался не в состоянии восстановить единство, которое все мы переживаем в повседневной жизни. Попытки в этом направлении в «Les Passions de l'âme», например, терпят жалкую неудачу.

Более близкий анализ показывает, таким образом, что видение человека у Декарта становится понятным только в свете имплицитно принятого неоплатонизма. Оставаясь в этой перспективе, Декарт, с одной стороны, пытался объяснить человека как дух, человека как личность, в терминах спиритуалистической метафизики. С другой стороны, он также хотел объяснить тот факт, что человек в том, что касается его тела, может быть введён в сферу позитивных наук. Так он действительно достиг строгой науки о теле, но эта наука уже не была наукой о человеке. «Механистическая антропология, возможно, есть подлинная механика, но она, несомненно, не есть подлинная антропология».

Значение Декарта для психологии состоит особенно в том, что его исследование человеческого тела заложило основание для позднейшей физиологической психологии и рефлексологии. Его исследования сознания, с другой стороны, образовали основу для будущей психологии сознания. Боринг заслуженно упоминает как конкретные пункты, в которых Декарт способствовал генезису и развитию эмпирической психологии, следующие темы: «механистический подход, дуализм ума и тела, их взаимодействие, мозг как важное место для ума, локализация ума тем не менее во всём теле, и всё же специфические локализации внутри мозга, врождённые идеи, которые вели к доктрине нативизма».

В этом месте полезно вернуться к мысли, которую мы преследовали ранее. Следуя Аристотелю, философская психология направляла своё изучение на жизнь во всех формах. Изучение растений, животных и человеческих существ составляло часть этого подхода. Здесь можно было бы говорить о психологии как философском изучении жизненных функций и их проявлений. Декарт ограничил свою философскую психологию областью явлений сознания из-за своего дуализма. Посткартезианское рационалистическое движение, представленное такими мыслителями, как Лейбниц, Спиноза и Вольф, продолжало рассматривать тело и сознание как полностью раздельные. Отдельная философия явлений сознания логически следовала из этой предпосылки. Позже, под влиянием эмпиризма Локка, Беркли и Юма, из этого движения выросла позитивная научная психология сознания. Мы упоминали, как Декарт признавал позитивное научное изучение человеческого тела, существующее бок о бок с философской психологией явлений сознания. Эта позитивная наука о теле расцвела в XVII и XVIII веках, в конечном счёте образовав основание для нашей сегодняшней биологии и физиологии. Эти две науки породили в XIX веке физиологическую психологию, которая стала существовать бок о бок с психологией сознания. К концу XIX века мы видим слияние этих дисциплин в новую эмпирическую психологию.

bannerbanner