
Полная версия:
Очередь смерти. Книга 2. Шум за стеной
— Ракитинский, — сказал Гвоздь тихо, не поворачивая головы. — Как свет погаснет, ложись. Прямо где стоишь, ложись и не вставай.
— Какой свет? — прошептал я.
Гвоздь ничего мне не ответил. Он поднял ружьё медленно, спокойно, так, будто хотел почесать стволом плечо. Потом прицелился, коротко, на один вдох, и выстрелил.
Выстрел грохнул под низким сводом так, что у меня заложило уши. Кварцевый фонарь на плече Хорька взорвался белыми брызгами, и свет погас разом, весь, и стало темно, черно, так, как бывает черно только здесь, внизу, где темнота не разбавлена ничем. Я лёг, как велел Гвоздь, ничком на наклонный камень уступа, и услышал, как Кира задувает свою лампу, и как сзади, в боковом ходе, кто-то роняет фонарь, и как он катится вниз по осыпи, звякая и угасая.
Потом всё смешалось в темноте. Я лежал и слышал, как внизу кричит Хорёк, тонко, по-заячьи, и как Сотник говорит что-то, всё тем же ровным голосом, только громче, и как по воде в канаве бегут люди, и как они оскальзываются на наклонном полу и падают. Рядом со мной кто-то прыгнул с уступа вниз, тяжело, и я понял по дыханию, что это Гвоздь, и что он идёт навстречу тем, кто снизу.
Я лежал и считал щелчки. Я лежал лицом в камень и считал щелчки, потому что это было единственное, что я мог делать в темноте, и ждал, что сейчас число в верхнем краю моего зрения щёлкнет не вовремя, внеочередным щелчком, и это будет значить, что кто-то здесь дошёл. Щелчка не было, и я продолжал считать, и слушал удары, глухие, тяжёлые, и хриплое дыхание, и звон металла о камень.
Кто-то упал на уступ рядом со мной. Я почувствовал это раньше, чем услышал: камень под щекой вздрогнул, и на меня пахнуло потом, кислым, и табаком, и ещё чем-то, похожим на ржавчину. Потом чужая рука нашла в темноте мою ногу, мой ботинок, ботинок Хромого, и вцепилась в него, и потянула вниз, к краю уступа.
— Есть! — заорал над ухом хриплый голос. — Взял! Свет давай, взял я его!
Я не видел его самого. Я видел только его число, жёлтое, месяцев на семь, висевшее в черноте прямо надо мной, как висит в тумане фонарь, и понял, что это тот самый, из депо, второй из тех, в кожаных куртках, коренастый, что держал меня за правый локоть в подтопленном тоннеле к старой насосной. Он тянул меня за ногу к краю уступа, и я цеплялся пальцами левой руки за камень, и пальцы соскальзывали.
Потом он навалился на меня сверху, всем весом, и прижал к камню, и я почувствовал, как его рука ищет в темноте мою шею, мой затылок, нащупывает воротник рубашки Хромого. Я извернулся под ним, ударил его локтем, не попал, и он засмеялся мне в ухо, коротко, зло, и сжал пальцы у меня на загривке. Пальцы у него были сильные, жёсткие, и пахли ржавым железом.
— Живым, — сказал он, тяжело дыша. — Живым велено. Не дёргайся, ракитинский, не дёргайся, а то шею сверну, и никто не узнает, живым или как.
Я не думал, когда сделал это. Моя правая рука, в чистой повязке Лизы, сама нашла в темноте его шею, тёплую, мокрую от пота, с жёсткими нитями свежей некросетки под пальцами, и легла на неё ладонью, раскрытой, как я клал её на порт Киры. Под ладонью, под тонкой повязкой, под кожей, глубоко, у основания черепа, я почувствовал его чип.
Чип был живой, горячий, торопливый, и сигнал давил на него сверху, тяжело и ровно, как давит вода на дно колодца. Я слышал этот сигнал так ясно, как не слышал никогда, даже в Слепой, даже у Киры, и знал, что могу сделать сейчас, и знал, что мне ничего не стоит сжать пальцы, как сжал их тогда, в Узле, на шее Кости. Под ладонью у меня было семь месяцев чужой жизни, и я держал их, как держат в руке птицу, и чувствовал, как она бьётся.
Сжимать его чип я не стал. Я подставил ладонь под сигнал, как подставлял её на порту Киры, под струю холодной воды, не трогая ни камня, из которого течёт вода, ни чаши, в которую она падает, и держал. Сигнал ударил мне в ладонь и пошёл в руку, в плечо, в затылок, холодный, тонкий, как игла, и я держал его, и знал, что сейчас там, под моей ладонью, человек в кожаной куртке не слышит ничего, совсем ничего, впервые в жизни.
Человек надо мной вдруг закричал. Это был не тот крик, каким кричат от боли, а другой, высокий, тонкий, сорванный, как кричат во сне маленькие дети, когда просыпаются в темноте и не могут найти мать. Его пальцы на моём загривке разжались, и всё его тело дёрнулось, и выгнулось, и обмякло, и он скатился с меня на камень и остался лежать, и крик оборвался.
Руку я убрал от него сразу. Из носа у меня текло, горячее, солёное, на губы, на подбородок, и в ушах звенело так, что я не слышал больше ни ударов, ни голосов, и в глазах плавали белые пятна. Я лежал на камне рядом с ним и смотрел в темноту, туда, где только что висело его число, и не видел его, и на секунду мне стало так страшно, что перехватило дыхание.
Потом его число загорелось снова. Оно висело там же, над камнем, жёлтое, месяцев на семь, ровное, спокойное, и я смотрел на него, и считал про себя, и ждал щелчка, внеочередного, чужого. Внеочередного щелчка так и не было. Число в верхнем краю моего зрения щёлкнуло ровно через шесть минут после предыдущего, как всегда, и я понял, что человек в кожаной куртке жив и просто лежит без сознания.
Я сделал это открытой ладонью. Я держал его сигнал и не сжал, и он упал не от смерти, а от того, что на несколько секунд остался один, без сигнала, в полной тишине, и не выдержал этой тишины. Мне стало холодно от этой мысли, холоднее, чем от сигнала, потому что я понял, что тишина эта, которую Кира называла благом, для любого другого человека была ужасом.
Внизу всё стихло раньше, чем я пришёл в себя. Я лежал и слушал, как кто-то бежит прочь по воде, далеко, шумно, не разбирая дороги, и как кто-то другой стонет, низко, сквозь зубы, и как падают камни с осыпи в боковом ходе. Потом вспыхнула спичка, маленький жёлтый огонёк, и Кира зажгла от неё свою лампу из консервной банки, и подняла её над головой.
Свет был тусклый, дрожащий, и в нём выработка казалась ещё ниже и ещё кривее, чем была. Внизу, у канавы с водой, сидел Гвоздь, прислонившись спиной к стене, и держался обеими руками за бедро, и между его пальцами текло тёмное. Рядом с ним, у самой воды, стоял Сотник, а у ног Сотника лежал на боку Хорёк, без фонаря, без сознания.
Он стоял неподвижно, в своём мокром пальто, подняв руки до уровня плеч, ладонями вперёд. Перед ним, в двух шагах, стояла Кира, и её старый тяжёлый пистолет с облезлой рукоятью смотрел ему в лицо, в переносицу, между седыми бровями. Остальных не было: те, что пришли с ним снизу, убежали, и те, что стояли в боковом ходе, тоже, и рядом со мной на уступе лежал только человек в кожаной куртке, и дышал, ровно и тихо.
— Лиза, — позвал Гвоздь хрипло. — Иди сюда, Лиза. Ножом зацепили. Не сильно, а глубоко.
Лиза уже бежала к нему вниз по наклонному полу, оскальзываясь, на ходу разрывая подол своей нижней рубашки. Она упала перед ним на колени, отвела его руки, и я услышал, как она тихо охнула, а потом заговорила быстро, ровно, деловито, тем голосом, каким, наверное, говорила с больными на станции. Гвоздь застонал сквозь зубы, когда она затянула повязку, и выругался коротко, без слов, одним выдохом.
Я поднялся с камня на ноги. Ноги держали плохо, и я спускался с уступа медленно, держась за стену, вытирая рукавом кровь с губ. Сотник услышал мои шаги и повернул голову, не опуская рук, и посмотрел на меня, и в его светлых глазах я не увидел ни страха, ни злости, а только внимание, спокойное, цепкое, как у человека, который прикидывает цену.
— Вы, Александр Викторович, что-то сделали с Лисом, — сказал он. — Я слышал, как он кричал. Я много лет слышу, как люди кричат, и так не кричал никто.
Я ничего ему не ответил. Я подошёл и встал рядом с Кирой, на шаг позади, справа, и посмотрел на её лицо. Лицо у неё было белое, как известь, и совершенно спокойное, и только на шее, под самым ухом, быстро-быстро билась тонкая жилка.
— Десятник, — сказала Кира.
Она сказала это тихо, почти ласково, так, как зовут по имени старого знакомого. Сотник чуть заметно вздрогнул, и я увидел, как у него дёрнулся уголок рта под седой бородкой. Хорёк у его ног застонал и затих.
— Давно меня так не звали, — сказал он. — Лет пять, наверное. Сотником зовут теперь.
— Три года, — сказала Кира. — Три года назад звали Десятником. Ты был Десятником, когда пришёл к нам на кухню. Ты помнишь кухню?
— Я много кухонь помню, девочка.
— Нашу ты помнишь. — Кира не шевельнулась, ствол не дрогнул. — Стол у окна, клеёнка в синюю клетку. Три стула. Четвёртый стул ты принёс из комнаты, для меня. Ты сказал, чтобы меня последней, чтобы смотрела. Помнишь?
Сотник долго молчал в ответ. Он смотрел на Киру, на её белое лицо, на пистолет в её руке, и я видел, как в его светлых глазах что-то медленно меняется, как меняется вода в канаве, когда на дно опускается камень. Потом он вздохнул, глубоко, и чуть опустил поднятые руки.
— Помню, — сказал он. — Клеёнку не помню. Стул помню. Мальчишку помню, брата твоего. Он не плакал. Все плачут, а он не плакал, всё на окно смотрел.
Я почувствовал, как Кира рядом со мной перестала дышать. Её палец на спусковом крючке побелел, и я видел это, и видел, как ствол опускается на волосок и снова поднимается, и как жилка у неё на шее бьётся всё чаще и чаще. Я стоял и молчал, и не двигался, и не знал, что мне делать, и знал, что не должен ничего говорить.
Над Сотником висело белое число, шесть миллионов двести девяносто тысяч. Я смотрел на него и считал, сам не желая, как считал всегда. Нажмёт Кира на спуск, и это число погаснет, как погасло число Бура под прожектором, и моё число щёлкнет внеочередным щелчком, и где-то далеко, в другом секторе, в другом коридоре, погаснет ещё одно число, чёрное, последнее, у человека, которому оставалось ещё несколько часов.
Я не знал, кто это будет. Старик в Отстойнике, или женщина в чёрном платке у лампы на перекрёстке, как в день обвала, или девочка на перевёрнутом ящике, если её число вдруг прыгнет. Тихий говорил, что каждая смерть здесь, внизу, это две смерти, и что это не мы придумали, и Кира слышала это от него раньше меня, и знала лучше меня.
Я не сказал ей ничего. Я стоял на шаг позади неё и смотрел на число Сотника, и думал о втором числе, о том, которого не видел, и мне казалось, что Кира чувствует, о чём я думаю, хотя она не могла этого чувствовать. Она не оборачивалась ко мне, но плечи у неё чуть дрогнули, как будто её кто-то тронул за спину.
— Кто заказал? — спросила Кира. Голос у неё стал хриплым, чужим.
— Что? — переспросил Сотник.
— Ты сказал тогда: нам заплатили, чтобы вас не было. Ничего не взяли. Ни одного места. Кто заплатил?
Сотник долго смотрел на неё. Потом медленно, осторожно, не делая резких движений, опустил руки и сложил их перед собой, одна на другую, как складывают руки продавцы за прилавком. Он больше не улыбался, и голос у него, когда он заговорил, был уже не мягкий и не учтивый, а усталый, старый, обыкновенный.
— Я скажу, — сказал он. — Скажу всё, что знаю. За жизнь. Ты меня отпустишь, а я тебе скажу, и мы больше никогда не увидимся. Это честная цена, девочка, другой у меня нет.
— Говори, — сказала Кира. — Потом решу.
— Нет, — сказал Сотник. — Сначала реши.
Они стояли друг против друга долго, может быть, минуту, может быть, больше. Внизу, у стены, стонал Гвоздь, и Лиза что-то тихо говорила ему, и вода капала со свода в канаву, мерно, как часы. Я считал капли, потому что не мог больше считать щелчки, и насчитал тридцать две.
— Ладно, — сказала Кира. — Говори. Отпущу.
Сотник кивнул, словно услышал то, что ожидал. Он оглянулся на Хорька, лежавшего у его ног, потом на тёмный ход за своей спиной, куда убежали его люди, и снова посмотрел на Киру. Мне показалось, что он решает, с чего начать, как решает продавец, какой товар показать первым.
— Заказ пришёл через серых халатов, — сказал он. — Ты это знаешь, я тогда сказал при тебе. Серые халаты с Медицинского уровня, те, что ездят в транзитный Узел на закрытом вагоне. Они мне и раньше заказы привозили, на доноров. Только тот заказ был другой. Не взять места, а убрать семью. Чисто, без следов, мест не брать.
— Кто их послал? — спросила Кира.
— Я тоже спросил. Мне такое не нравилось, девочка, хочешь верь, хочешь нет. Места брать, это работа, а людей убирать, это другое, за это дороже платят и дольше помнят. — Сотник помолчал. — Серый халат сказал, что не моё дело. Я сказал, что тогда не пойду. Тогда он показал бумагу.
— Какую бумагу?
— Обычную. Бланк, с печатью, с подписью. — Сотник поднял руку и провёл пальцем в воздухе, будто чертил. — Сверху написано «Управление Складов Протокола». Внизу печать, круглая, с колосьями. Подпись я не разобрал, а печать видел хорошо. Это была не просьба, это был приказ. Склады распорядились, Медицинский уровень исполнил, а мы, внизу, сделали работу.
Я слушал и не мог поверить. Управление Складов, это было ведомство Казначея, человека, который сидел в Совете по правую руку от моего отца и который трижды в год приходил к нам на ужин. Арсений Вольский, с его седыми висками и его тихим голосом, и его дочь, Ника, которая повязала мне на шею тёмно-серый шёлковый платок и сказала, что мы пара.
— Склады, — повторила Кира. — Почему Склады?
— А ты не знаешь? — Сотник посмотрел на неё внимательно. — Отец твой в приёмке работал, на Складе. Я тогда, после, узнал, интересовался. Твой отец ходил по конторам, по начальству, и спрашивал. Всем одно и то же спрашивал: откуда яблоки. Настоящие, с хвостиками, с листиками, в ящиках для Шпилей. Говорил, что такие не напечатаешь, что такие на деревьях растут, а деревьев под Куполом нет. Месяц ходил и спрашивал.
Кира не шевельнулась и не ответила. Я видел её плечо и край щеки, её узкие плечи под тёмной курткой и руку с пистолетом, вытянутую вперёд, и эта рука вдруг дрогнула, совсем чуть-чуть, как дрожит струна, когда по ней проводят пальцем. Потом рука снова стала неподвижной, как железная.
— Кто ж такое спрашивает, — сказал Сотник тихо, почти с жалостью. — Внизу никто такого не спрашивает. Внизу знают, что есть вопросы, за которые платят не местами. Твой отец не знал, потому что всю жизнь в приёмке простоял и думал, что раз он работает, то ему всё можно спросить.
— Чьи люди? — спросила Кира. — Кто в Складах? Кто там главный?
— Ты сама знаешь кто, — сказал Сотник. — Все знают. Казначей Совета. Вольский. Это его люди, девочка, его управление, его печать. Я не говорю, что он сам подписал. Я говорю, что без него там даже скрепку не выдают.
Мне вдруг стало трудно дышать. Я стоял в старой выработке, в холодной, кривой, тёмной, и вспоминал запах, тонкий, горьковатый, который чувствовал от Сотника весь этот вечер. Я знал этот запах с детства, он стоял в нашей малой столовой после каждого ужина с Вольскими, и мать проветривала потом комнату, и говорила Тоне, что у Арсения тяжёлая рука на одеколон.
— Вы пахнете, как он, — сказал я. Голос у меня был сиплый, и я сам его не узнал.
Сотник повернул голову и посмотрел на меня. Он смотрел долго, удивлённо, и потом вдруг улыбнулся, впервые за весь разговор, тонко, горько. Улыбка эта сделала его старше лет на десять.
— Вы, Александр Викторович, наблюдательны, — сказал он. — Мне его подарили. Флакон. Серый халат привёз, вместе с оплатой, сказал, от людей, которые ценят хорошую работу. Я с тех пор другого не покупаю. Нравится он мне. Пахнет так, как пахнет наверху.
Кира всё ещё не опускала пистолет. Она стояла, вытянув руку, и я видел, как ствол смотрит Сотнику в переносицу, и как её палец лежит на спусковом крючке, белый, неподвижный. Над ней мерцал серый ноль, и в сигнале, давящем на её шунт, струна дрожала так, как не дрожала ещё никогда, часто, высоко, тревожно.
Я не мог ничего сказать. Я знал, что если скажу хоть слово, она выстрелит, или не выстрелит, но в любом случае сделает это из-за моего слова, а не из-за своего. Я стоял и смотрел на число Сотника, белое, огромное, собранное из чужих жизней, и думал о втором числе, чёрном, маленьком, которого не видел и не мог увидеть.
— Ты обещала, — сказал Сотник негромко. — Я сказал. Ты обещала.
— Я помню, что обещала.
— Тогда стреляй или отпускай, девочка. Я старый, у меня ноги мёрзнут.
Кира долго молчала в ответ. Я слышал её дыхание, частое, неровное, и слышал, как Гвоздь внизу перестал стонать и затих, и как Лиза перестала говорить. Вода капала со свода в канаву, мерно, громко, и мне казалось, что эти капли падают прямо мне на затылок, туда, где сидел чип.
Потом Кира медленно, очень медленно, опустила руку. Пистолет опустился к бедру, ствол смотрел теперь в камень, под ноги Сотнику, и пальцы на рукояти разжались, и снова сжались. Она стояла и смотрела на Сотника, и я видел её лицо в профиль, белое, неподвижное, с рассечённой бровью, через которую шёл старый шрам.
— Ты не стоишь двух смертей, — сказала она.
Сотник её сначала не понял. Я видел, как он хмурится, как переводит взгляд с её лица на пистолет и обратно, и пытается сосчитать, о какой второй смерти она говорит. Потом, кажется, понял, потому что лицо у него вдруг стало растерянным, почти обиженным, как у человека, которому отказали в цене, которую он считал справедливой.
— Уходи, — сказала Кира. — Хорька своего забирай. И Лиса забирай, он на уступе лежит. Живой.
— Живой? — Сотник посмотрел на меня.
— Живой, — сказал я.
Сотник постоял на месте ещё немного. Потом нагнулся, кряхтя, взял Хорька под мышки и поднял, и Хорёк застонал и открыл глаза, и повис у него на руках. Сотник повёл его к тёмному ходу внизу выработки, медленно, тяжело, оскальзываясь на наклонном полу, и уже у самого входа остановился и обернулся.
— Наверх не ходи, девочка, — сказал он. — К Складам не ходи. Там тебя не я буду ждать. Там тебя будет ждать бумага с печатью, а с бумагой не договоришься.
Он ушёл в темноту, и долго ещё было слышно, как он идёт по воде, и как стонет Хорёк, и как плещет вода в канаве. Потом стихло в темноте и это. Человек в кожаной куртке, которого Сотник назвал Лисом, очнулся через полчаса, сел на уступе, посмотрел на меня с таким ужасом, с каким, наверное, смотрели в сказке на Пожирателя, и, не сказав ни слова, уполз в боковой ход, на четвереньках, не поднимаясь.
Гвоздю досталось ножом в бедро, глубоко, но, как сказала Лиза, удачно, мимо большой жилы. Она перевязала его полосами от своей нижней рубашки, туго, крест-накрест, и велела не вставать до утра, и Гвоздь не спорил, что было на него не похоже. Он лежал у стены на моей куртке, бледный, мокрый от пота, и смотрел в свод, и время от времени говорил что-нибудь вроде «бедро ерунда, бедро заживёт».
— Шестеро, — сказал он, когда Лиза отошла. — Шестеро их было, ракитинский, а нас четверо, и ни одного не положили. Ни одного. Тихий бы сказал, что так не бывает.
— Ты фонарь разбил, — сказал я. — Я видел.
— Фонарь, — согласился Гвоздь. — Фонарь не жалко, фонарь не человек. Ты-то что сделал с этим, с Лисом? Он орал, как будто его режут. Я внизу слышал.
— Держал, — сказал я.
— Держал. — Гвоздь закрыл глаза. — Как Киру держишь, что ли?
— Так же, — сказал я. — Только ему это не нужно было.
Гвоздь долго молчал, не открывая глаз. Потом сказал, медленно, тихо, так, будто говорил сам с собой, что, наверное, человеку надо, чтобы у него в голове кто-то шумел, хоть Система, хоть кто, а то он с ума сойдёт от тишины. Потом уснул, сразу, как засыпают очень уставшие люди, и захрапел.
Кира сидела в стороне, на краю уступа, одна, спиной к нам, и смотрела вниз, туда, где ушёл Сотник. Лампа стояла рядом с ней на камне и бросала на её лицо дрожащий жёлтый свет, и я видел, что она не плачет. Я подошёл и сел рядом, не касаясь её, и мы долго сидели молча.
— Кто он? — спросила она наконец. — Вольский. Ты его знаешь?
— Знаю, — сказал я. — Казначей. Он в Совете сидит, рядом с отцом. Приходил к нам ужинать. Три раза в год, на праздники.
— Какой он?
Я подумал, прежде чем ответить. Я вспомнил Вольского за нашим столом, его седые виски, его тихий, вежливый голос, его тонкие пальцы, которыми он держал бокал за ножку, и его число, восемнадцать миллионов семьсот тысяч, которое я видел на приёме. Ещё я вспомнил, как он однажды, когда мне было лет девять, подарил мне на день рождения книгу про птиц, настоящую, бумажную, и сказал, что птицы раньше летали сами, без Купола над головой.
— Тихий, — сказал я. — Вежливый. Подарил мне книгу про птиц.
— Про птиц, — повторила Кира без выражения. — А дети у него есть?
— Дочь, — сказал я после паузы. — Ника. Мы с ней… Нас все считали парой.
Кира повернула голову и посмотрела на меня. Она смотрела долго, внимательно, и в её глазах не было ни злости, ни насмешки, а было что-то другое, чего я не мог прочитать. Потом она снова отвернулась к темноте внизу.
— Твоя подружка, — сказала она. — Дочка того, чья печать на моей кухне.
— Она не знает, — сказал я. — Я уверен, что она не знает. Она ничего такого не знает, Кира.
— Ты тоже не знал, — сказала Кира. — Двадцать пять дней назад. Ты тоже ничего такого не знал.
Мне нечего было ей ответить. Я сидел рядом с ней на холодном камне и думал о Нике, о её тонкой шее под золотым колье, где пряталась некросетка, о её словах «это просто цена», и о том, что она тоже, наверное, сидит сейчас в своей комнате в Шпиле Вольских и не знает, где я. Мне стало стыдно перед Кирой за то, что я думаю о Нике, и стыдно перед Никой за то, что сижу здесь, рядом с Кирой, и я не знал, какой стыд сильнее.
Кира достала из пистолета обойму. Она сделала это медленно, привычно, нажала на защёлку, и обойма скользнула ей в ладонь, тяжёлая, тёмная, и Кира поднесла её к лампе. В обойме был один патрон, жёлтый, тусклый, с тупым свинцовым носом, и она смотрела на него долго, не мигая.
— Три года, — сказала она. — Три года я его берегла. Последний. Для него. Я знала, что найду его, и знала, что этот патрон будет его. Я им ни разу не стреляла, даже на станции, когда Ищейки шли. Берегла.
— Почему не выстрелила? — спросил я тихо.
— Ты знаешь почему. — Кира не смотрела на меня. — Ты стоял сзади и считал. Я чувствовала, как ты считаешь. Ты думал про того, второго. Про того, кто дойдёт вместо него где-нибудь там.
Я долго молчал в ответ. Я не знал, как она это почувствовала, и не хотел спрашивать, потому что боялся, что спрошу, и она спросит меня в ответ, откуда я знаю про второго так точно, как будто вижу его. Кира держала обойму на ладони и смотрела на патрон, и над ней мерцал серый ноль, и в сигнале тонко дрожала струна.
— Тихий говорил, что каждая смерть здесь это две, — сказала она. — Я раньше думала, что он говорит про нас. Что мы теряем двоих, когда теряем одного. А сегодня поняла, что он говорил про то, что кто-то там, в соседнем секторе, сидит на ящике, и ему осталось три часа, и он не знает, что я сейчас решаю, сколько ему осталось. — Она помолчала. — Десятник этого не стоит. Он не стоит того, чтобы какой-нибудь старик дошёл раньше, чем мог.
— Ты могла бы, — сказал я. — Ты имела право.
— Право, — повторила Кира. — Право у всех есть. У Десятника тоже было право, у него бумага была с печатью. — Она вставила обойму обратно, щёлкнула защёлкой и положила пистолет себе на колени. — Мне не право нужно, Саша. Мне нужно, чтобы этого всего не было. Кухни, стульев, бумаги. Сервера.
Она сказала «сервера» так же, как сказала тогда, у огня в Кривой штольне, ровно, твёрдо, только теперь в её голосе было что-то новое, что я не сразу узнал. Это была не злость и не месть, а усталость, глубокая, старая, такая, какая бывает у людей, которые долго несли тяжёлое и наконец поставили его на землю, и не знают, хватит ли сил поднять снова. Я впервые слышал её такой.
— Вольский, — сказала она. — Склады. Яблоки. Серые халаты. Транзитный Узел. Фермы. — Она перечисляла медленно, загибая пальцы на свободной руке. — Это всё одно и то же, Саша. Это не Десятник. Десятник это просто руки. Мне надо не руки, мне надо голову.
Я молча кивнул ей в ответ. Я сидел рядом с ней и думал, что она права, и что голова, о которой она говорит, сидит в Совете, за длинным столом светлого дерева, рядом с моим отцом, и что мой отец, может быть, тоже знал. Я не хотел об этом думать и всё равно думал, и мысль эта была тяжёлой, холодной, как камень в канаве.
* * *
Утром двадцать седьмого дня Гвоздь встал сам. Он поднялся у стены, опираясь на ружьё, бледный, с закушенной губой, и постоял, привыкая, и сделал шаг, и не упал. Лиза смотрела на него и качала головой, но ничего не говорила, потому что все мы знали, что оставаться здесь нельзя, что Сотник вернётся, может быть, не сам, может быть, с другими людьми, но вернётся.
У Марка оставалось триста двадцать один день. Я посчитал это, проснувшись, и посчитал Мышку, шестьдесят три дня, и ещё раз посчитал число, которое лежало у меня в нагрудном кармане, и вышло месяц, может два, минус девять дней. Кира колола изотоп в предрассветной темноте, и я держал шприц левой рукой, и подставлял правую, в повязке, под давление сигнала, и крови не было, и струна дрожала.

