
Полная версия:
Очередь смерти. Книга 2. Шум за стеной
— Не скажу, — сказал я. — Обещаю.
— Спасибо. — Ада выдохнула, и плечи у неё чуть опустились. — Я постараюсь приносить. Не каждый месяц, мне теперь тяжело спускаться, но постараюсь. Знак тот же. Если в трубе будет наклейка, левый тоннель, сто двадцать шагов. Если нет, не ждите.
Она встала, поправила плащ и посмотрела вверх, на низкий свод тоннеля, будто прикидывала, сколько над ним камня. Ей предстоял долгий путь наверх, и, наверное, она думала о нём. Я вдруг понял, что сейчас она уйдёт, и что я не спросил её о главном, о том, ради чего мы шли на юг, к Южной насосной, к Корням.
— Сервер, — сказал я. — Вы знаете, где он? Говорят, он под Главным Шпилем. Кира думает, что если его взорвать, Очереди не будет.
Ада посмотрела на меня молча. Она смотрела долго, и я видел, что она не хочет отвечать, и видел, как она решает ответить всё равно, честно, как отвечала на всё остальное. Фонарик в её руке перестал дрожать.
— Я не знаю, где он, — сказала она. — Правда не знаю. Никто из нас не знает, Александр. Ни Лев, ни Ника, ни я. Мы знаем, что он есть, потому что так говорят родители, и знаем, что Шаг меняется, когда меняется. Но где он и кто его держит, нам не говорят. — Она помолчала. — Может быть, ваш отец знает. Может быть, мой. Я никогда не спрашивала.
— Почему?
— Боялась, что ответят, — сказала Ада просто.
Она ушла в темноту левого тоннеля, туда, откуда пришла, и голубой свет её фонарика долго ещё мелькал между рельсами, всё дальше и дальше, пока не погас за поворотом. Я стоял в темноте один, с медицинской сумкой в руках, и слушал, как затихают её шаги. Потом я сел прямо на рельс, нащупал в сумке коробочки, инъектор, склянку и пакетик с контактами, и стал перекладывать всё это в свой мешок, на ощупь, медленно.
Пахло от моих рук аптекой и металлом, и ещё тонким, цветочным, почти незаметным, тем, что пахло наверху. Я понюхал пальцы и подумал, что Кира почувствует этот запах сразу, как только я войду в нарядную, и что мне надо будет что-то ей сказать. Сумку Ады я оставил у стены, под рельсом, как она просила, и пошёл обратно к перекрёстку, считая шаги.
У бункера я ненадолго остановился. Белый перечёркнутый круг светился на ржавой ноге, и над ним горела красная точка камеры, и я подумал, что камера видела, как я вошёл в левый тоннель, и видела, как я вышел, с мешком, который стал тяжелее. Я не знал, кто смотрит через неё сейчас, и подумал, что Гончий, наверное, уже знает, что я был здесь, и что он, наверное, знает, кого я встретил.
Только знать он этого не мог. Наклейка обещала, что в левом тоннеле на сто двадцать шагов камера не видит, и я поверил ей, потому что хотел поверить. Я стоял у бункера и смотрел на красную точку, и думал о том, что Гончий видит всё, и о том, что изотоп Ады, дочери Гана, три года ходит в Подземелья мимо его камер, и он его ни разу не остановил.
Мне стало холодно от этой мысли. Я подумал, что, может быть, он не видит её, а может быть, видит и не останавливает, потому что ему так надо, и что я не знаю, какой из этих ответов страшнее. Я отогнал эту мысль, как отгонял все мысли, которые не мог додумать, и пошёл в нарядную, к Кире, с шестью коробками изотопа, инъектором и четырьмя золотыми контактами в мешке.
* * *
В нарядную я вернулся под утро. Лиза спала, сидя у нар, привалившись к стене и уронив голову на грудь, и Гвоздь спал, тяжело, с присвистом, и в печке без трубы тлели угли, бросая на стены красный свет. Кира в эту ночь не спала. Она сидела на краю нар, обхватив колени, и смотрела на дверь, и когда я вошёл, подняла голову.
Над ней мерцал серый ноль, ровно, спокойно. В сигнале, давящем на её шунт, тонко дрожала струна, и я слышал её даже от двери, и подумал, что за эту ночь она стала дрожать ещё чуть чаще. Кира смотрела на меня, на мой мешок, на моё лицо, и я видел, как она чуть поводит носом, как зверь, учуявший незнакомое.
— Ну? — спросила она тихо, чтобы не разбудить остальных.
Я подошёл и сел рядом с ней на нары. Я развязал мешок, достал оттуда одну коробочку, плоскую, металлическую, похожую на портсигар, и положил ей на колени. Потом достал инъектор, серебристый, толстый, как ручка, и положил рядом.
Кира смотрела на них долго, не дотрагиваясь. Потом взяла инъектор, повертела его в пальцах, нажала на кнопку, и инъектор тихо щёлкнул. Лицо у неё в красном свете углей было неподвижное, и я не мог понять, о чём она думает.
— Такой же, — сказала она шёпотом. — Такой же был. Сгорел.
— Тут ещё пять коробок, — сказал я. — И это. — Я достал склянку и пакетик с контактами. — Чистить порт. Раз в неделю. И контакты, если позеленеют.
Кира подняла на меня глаза. Она смотрела мне в лицо долго, внимательно, прищурившись, тем самым взглядом, каким смотрела на меня в Косой выработке, когда сказала, что чувствовала, как я считаю. Потом взгляд её медленно опустился на пакетик с золотыми пластинками у меня на ладони.
— Контакты, — повторила она. — Про контакты знает только тот, кто сам с шунтом возился. Кто тебе это сказал?
Я сидел рядом и молчал. В нагрудном кармане у меня лежали три записки: Марка, сложенная вдвое, Щупа, на обрывке схемы, и маленькая наклейка с тремя строчками ровного почерка. Я чувствовал их сквозь ткань, все три, и думал, что только что пообещал женщине в тёмном плаще молчать, и что Кира сидит рядом со мной и ждёт ответа.
Число в верхнем краю моего зрения щёлкнуло, ровно через шесть минут. Я сосчитал, сам того не желая: у Марка триста семнадцать дней, у Мышки пятьдесят девять, у Киры месяц, может два, начиная с сегодняшнего утра. Кира смотрела на меня и ждала, и я открыл рот, чтобы ответить, и ещё не знал, что скажу.
Глава 7
Ответ я придумал за то время, пока число в верхнем краю моего зрения щёлкало ещё раз. Шесть минут Кира сидела рядом со мной на нарах, с инъектором в руке, и ждала, и не торопила, и я слушал, как потрескивают угли в печке без трубы и как тонко дрожит струна в сигнале над её головой. Потом я сказал то, что сказал бы мой отец, если бы ему пришлось лгать: так мало, чтобы нельзя было поймать, и так спокойно, чтобы не хотелось ловить.
— Новый курьер, — сказал я. — Женщина. Ждала в тоннеле, без света. Лица я не видел.
— Женщина, — повторила Кира.
— Она сказала, что знает про шунт. Что тот старик, который тебе его ставил, был ей знакомый. Она знает, что шунт старый и что порт окисляется. Поэтому контакты.
Каждое слово было правдой, кроме одного, и я слышал это одно слово так ясно, будто сказал его вслух громче остальных. Лица я видел, и видел хорошо, в голубом свете медицинского фонарика, бледное, худое, с тенями под глазами. Кира смотрела на меня, и я видел, как она взвешивает мои слова, одно за другим, как взвешивала когда-то на кухне отцовские пакеты со Склада.
— Что ещё она сказала? — спросила Кира.
— Что будет приносить, когда сможет. Не каждый месяц. Если в трубе будет знак, я пойду туда же.
— Ты, — сказала Кира. — Не я.
— Она так сказала, — ответил я, и это тоже было правдой.
Кира долго молчала, глядя на меня. Потом она опустила глаза на инъектор у себя в руке, на серебристый металл, на маленькую кнопку на торце, и провела по нему большим пальцем, медленно, как гладят старую вещь, которую думали, что потеряли навсегда. Я видел, что она поверила не всему, и видел, что она решила не спрашивать дальше, и не знал, что из этого хуже.
— Ладно, — сказала она. — Пусть так.
Укол она сделала сама, впервые с тех пор, как сгорел её инъектор. Инъектор был короткий, удобный, и она дотянулась им до порта, завела руку за голову, приложила, нажала и держала, закусив губу, пока внутри не щёлкнуло. Я сидел рядом и слушал сигнал, и подставлял под него ладонь, не касаясь её, на расстоянии, на всякий случай, и впервые за все эти ночи сигнал не рванулся, а только чуть дрогнул, как дрожит вода в чашке, когда мимо проходят люди.
— Не рвёт, — сказала Кира удивлённо. Она опустила руку с инъектором и посмотрела на меня. — Совсем не рвёт. Как раньше.
— Она сказала, что шприцем рвёт, — сказал я. — Что инъектор вводит медленно, сам.
— Она, — повторила Кира, и больше ничего не сказала.
Порт я чистил вечером того же дня, когда Лиза уснула у нар Гвоздя. Кира сидела на табурете у печки, спиной ко мне, наклонив голову, и я держал лампу из консервной банки над её затылком и смотрел на круглую металлическую шайбу с узким отверстием посередине, на тёмную кожу вокруг неё и тонкий белый шрам по краю. Я смочил ватку в прозрачной жидкости из склянки, и от неё пахнуло чем-то острым, едким, как пахнет в оранжерее, когда Ефим опрыскивал розы от тли.
Внутри порта, в узком отверстии, когда я поднёс лампу совсем близко, я увидел край контакта. Он был не золотистый, как те, что лежали в пакетике у меня в кармане, а тусклый, бурый, и по самому краю его шла тонкая зеленоватая кайма, как плесень на хлебе. Я смотрел на эту кайму и не двигался, и Кира, наверное, почувствовала, что я замер, потому что спросила, не оборачиваясь, что там.
— Грязь, — сказал я. — Сейчас.
Я протёр порт ваткой, осторожно, едва касаясь, и Кира вздрогнула и зашипела сквозь зубы, и потом сказала, что щиплет, но терпимо. Зеленоватая кайма побледнела под ваткой и стала почти незаметной, но не исчезла совсем, и я понял, что она не исчезнет, потому что она была не снаружи, а внутри, в самом металле. Я убрал склянку, убрал ватку и долго сидел с лампой в руке, глядя на затылок Киры, на тёмные короткие волосы над портом, на тонкую шею.
* * *
Гвоздь встал на ноги на второй день, тридцать второго. Он вышел из нарядной, опираясь на палку, которую Лиза выстругала ему из старой крепи, и прошёл до поворота тоннеля и обратно, медленно, с остановками, и вернулся мокрый, бледный и довольный, как человек, поднявшийся на гору. Лиза шла рядом с ним и держала руку у его локтя, не касаясь, готовая подхватить, и ворчала, что он не дойдёт, и он дошёл.
— Завтра до бункера дойду, — сказал он, садясь на нары. — Послезавтра до насосной. Ещё через день Корни.
— Через неделю, — сказала Лиза. — Через неделю ты, может быть, до насосной дойдёшь. Если будешь меня слушать.
— Я всегда тебя слушаю, — сказал Гвоздь.
— Ты никогда меня не слушаешь.
— Слушаю, — сказал Гвоздь и подмигнул мне. — Слушаю, только не делаю. Это разные вещи, сестрёнка.
Лиза фыркнула и отвернулась, и я видел, что она улыбается, отвернувшись, так, чтобы он не видел. За эти дни она стала другой, мягче, тише, и я не знал, что с ней случилось, и не решался спросить. Мне казалось, что она впервые с того дня, как мы вышли из Узла, перестала смотреть на меня как на человека, который убил Костю голыми руками.
Вечером она сама подсела ко мне у печки. Гвоздь спал, Кира ушла к выходу из нарядной, туда, где из старого ствола тянуло холодным воздухом, и мы с Лизой остались вдвоём, и долго молчали. Потом Лиза спросила, не глядя на меня, сколько дней у Марка.
— Триста шестнадцать, — сказал я.
— Ты каждый день считаешь?
— Каждые шесть минут, — сказал я честно.
Лиза кивнула, как будто ждала этого ответа. Она смотрела на угли в печке, и угли отражались у неё в глазах красными точками, и я подумал, что у Марка были такие же глаза, серые, внимательные, только у Марка в них всегда было больше смеха. Лиза улыбалась редко, и я давно не видел, как она смеётся.
— Я тоже считаю, — сказала она. — Только не так часто. Утром и вечером. — Она помолчала. — Утром думаю: ещё один день. Вечером думаю: ещё один день прошёл. А между утром и вечером стараюсь не думать.
— Получается?
— Нет, — сказала Лиза. — Никогда.
* * *
Кира сидела на камне у выхода из нарядной, там, где начинался старый ствол и откуда тянуло холодным, свежим воздухом с верхних горизонтов. Камень был большой, плоский, холодный, как лёд, и она сидела на нём, обхватив колени, и смотрела вверх, в темноту ствола, туда, где ничего не было видно. Я подошёл и сел рядом, и камень обжёг меня холодом даже через штаны.
— Холодно, — сказал я.
— Здесь дышать можно, — сказала Кира. — Там, внутри, дым. Печка без трубы, Гвоздь храпит. Здесь как наверху, наверное. Воздух.
Мы долго сидели рядом молча. Ствол уходил вверх, в темноту, и из него тянуло сквозняком, ровным, сильным, и где-то там, высоко, может быть, на сотни метров выше, был Купол, и над Куполом была ночь, и я подумал, что Гвоздь говорил правду: ночью в стволах тянет вверх, а днём вниз. Сейчас тянуло вверх, и мне казалось, что ствол дышит, медленно, глубоко, как спящий человек.
— От тебя пахло, — сказала Кира, не поворачивая головы. — Утром. Когда ты пришёл.
Я ничего ей на это не ответил. Сердце у меня ударило так, что я испугался, что она услышит. Мне показалось, что ствол над нами перестал дышать.
— Аптекой, — продолжала Кира. — Это понятно, изотоп так пахнет, я сама так пахну. А ещё духами. Их духами. Сверху. — Она помолчала. — Я этот запах знаю. Отец приносил со Склада, на одежде, когда разгружал ящики для Шпилей. Говорил, что у них даже мыло так пахнет, цветами, которых никто здесь не видел. Мать смеялась, что он теперь пахнет, как Совет.
— Курьер, — сказал я. — Она, наверное, сверху.
— Наверное, — сказала Кира. — Конечно, сверху. Откуда ещё.
Она повернула голову и посмотрела на меня. Было темно, только из нарядной падал слабый красный свет от печки, и лицо её было почти невидимо, только глаза блестели, и над головой мерцал серый ноль. Я сидел и ждал, что она скажет сейчас, что знает, что я лгу, и не знал, что тогда отвечу.
— Ты мне не всё говоришь, — сказала она. Это был не вопрос.
— Не всё, — сказал я.
Кира молчала очень долго после этого. Ствол дышал над нами, холодный воздух тянул вверх, и я слышал, как в нарядной Гвоздь перевернулся на нарах и пробормотал что-то во сне. Где-то далеко капала вода, мерно, как часы.
— Я тебе тоже не всё говорю, — сказала Кира наконец. — Все чего-то не говорят. Это ничего. — Она помолчала. — Только скажи мне одно. Про главное ты мне врёшь?
Я подумал о записке Щупа в нагрудном кармане, о словах «месяц, может два», о зеленоватой кайме на контакте внутри её порта. Ещё я подумал об Аде, о её бледном лице в голубом свете, о её словах «она выльет ампулы», и о моём обещании. Я не знал, что из этого главное, и знал, что от ответа на этот вопрос зависит, буду ли я завтра сидеть рядом с ней на этом камне.
— Нет, — сказал я. — Про главное я тебе не вру. Я не всё говорю, Кира. Но я не вру про главное.
— Что для тебя главное?
— Ты, — сказал я. — Чтобы ты жила.
Кира ничего не ответила мне. Она отвернулась и снова стала смотреть вверх, в тёмный ствол, и я видел только её профиль, тёмный, неподвижный, на фоне ещё более тёмного камня. Потом она медленно, как будто нехотя, придвинулась ко мне, совсем чуть-чуть, так, что её плечо коснулось моего, и осталась так сидеть.
Мы сидели так долго, что я перестал чувствовать холод камня. Кира молчала, и я молчал, и считал щелчки, и насчитал пять, и на шестом она заговорила, тихо, ровно, глядя вверх, в ствол. Она говорила так, как говорят о чужом, о том, что было с кем-то другим, давно, и я понял, что по-другому она об этом говорить не может.
— Первый месяц я не смотрела в зеркало, — сказала она. — После той ночи. После кухни. Тихий меня забрал, положил в комнату на станции, и там на стене висело зеркальце, маленькое, круглое, в железной рамке. Все внизу смотрят в зеркальце каждое утро, ты знаешь. Чтобы знать. Я тоже смотрела, всю жизнь, с семи лет, как мать научила.
Она надолго замолчала, глядя вверх. Над её головой мерцал серый ноль, и я смотрел на него и понимал, о чём она скажет, раньше, чем она сказала. Мне хотелось остановить её и не хотелось.
— Я посмотрела в первый день, — сказала Кира. — Когда шунт уже поставили. Подошла и посмотрела. А там ноль. Серый. Не чёрный, не жёлтый, не белый, просто серый ноль, и не меняется. У всех меняется, каждые шесть минут, ты смотришь, и видишь, что живой, потому что убывает. А у меня стоит. Как у мёртвых, наверное, только мёртвые в зеркало не смотрят.
— Кира, — сказал я.
— Я месяц не подходила. — Она словно не слышала меня. — Тихий спрашивал, почему я не умываюсь, а я умывалась на ощупь, с закрытыми глазами, в углу, в тазу. Мне казалось, что если я посмотрю ещё раз, то увижу, что я умерла тогда, на кухне, вместе с ними, а это всё, станция, Тихий, шунт, это мне снится. Что я сижу на стуле у окна, и смотрю, и это мне снится.
Голос у неё не дрожал. Только плечо, которым она касалась моего плеча, стало твёрдым, как камень, на котором мы сидели, и я чувствовал это плечо и не знал, что сказать. Я боялся пошевелиться, чтобы она не замолчала.
— Потом Марта сняла зеркальце со стены, — сказала Кира. — Ничего не говорила, просто сняла и унесла. И я перестала бояться. Потом, через полгода, я сама попросила его обратно. Посмотрела. Серый ноль. Сказала себе: это я. Это теперь я. — Она помолчала. — С тех пор смотрю каждое утро. Как все. Только не для того, чтобы знать, сколько осталось, а чтобы знать, что я ещё здесь.
Я не знал, что ей ответить. Я видел её ноль каждую минуту, каждую секунду, с той первой ночи в насосной, и для меня он был не мёртвым, а её, как её глаза, как шрам через бровь, как запах металла и аптеки от её куртки. Мне хотелось сказать ей это, и я не мог, потому что сказать это значило сказать, что я вижу, а этого я не говорил никому, никогда.
— Как тебя зовут? — спросил я вместо этого. — По-настоящему. Внизу все говорят кличками. Тихий, Гвоздь, Щуп. Ноль. Как тебя звали дома?
Кира повернула голову и посмотрела на меня. В темноте я почти не видел её лица, но видел, что она чуть улыбается, одними губами. Улыбка эта была грустной и короткой.
— Кира, — сказала она. — Кира и есть настоящее. Меня так мать назвала. Остальное у меня забрали. Фамилию, дом, кухню. Отца, мать, Даню. — Она помолчала. — Кира осталась. Это не кличка, Саша. Это всё, что у меня есть.
* * *
Шунт сбоил в ту же ночь, через час после того, как мы вернулись с камня в нарядную. Кира лежала на нарах у стены, я сидел рядом на полу, и вдруг я услышал, как струна в сигнале над её головой лопнула. Не дрогнула, как дрожала все эти дни, а лопнула, со звоном, который слышал только я, и серый ноль над её головой погас.
Он погас совсем, на секунду, на две, и я никогда раньше не видел, чтобы он гас. Потом он загорелся снова, ярко, судорожно, и снова погас, и Кира выгнулась на нарах, беззвучно, широко раскрыв глаза, и вцепилась пальцами в доски. Я уже был над ней, и моя правая рука, голая, без повязки, легла ей на затылок, на холодную металлическую шайбу порта, прежде чем я успел подумать.
Сигнал ударил мне в ладонь так, как не ударял никогда. Он был тяжёлый, как вода, которая прорвала плотину, и шёл сплошной стеной, без перерыва, без дрожи, и я подставил под него ладонь и почувствовал, как меня отбрасывает назад, как отбрасывает человека, вставшего под водопад. Я держал её сигнал изо всех сил. Я стоял на коленях у нар и держал, и считал, потому что иначе не мог.
1
2
3
На третьей секунде из носа у меня пошла кровь, горячая, густая, на губы, на подбородок. На пятой зазвенело в ушах, сначала тонко, потом всё громче, и сквозь этот звон я слышал, как кто-то, наверное, Гвоздь, спрашивает, что случилось, и как Лиза вскакивает. На восьмой я перестал видеть, перед глазами поплыли белые пятна, и я держал вслепую, на ощупь, ладонью, и чувствовал под ней порт, холодный, и её затылок, тёплый, и чип, который метался, как зверь, загнанный в угол.
9
10
11
12
На двенадцатой секунде шунт щёлкнул. Я почувствовал этот щелчок ладонью, как чувствуют поворот ключа в замке, и стена воды над моей ладонью вдруг стала тоньше, стала струёй, стала давлением, ровным, тяжёлым, знакомым. Я убрал руку и упал на пол рядом с нарами, на спину, и лежал, и не видел ничего, кроме белых пятен, и слышал только звон.
Потом звон стал тише, и пятна поблекли, и я увидел над собой серый ноль. Он мерцал ровно, спокойно, над головой Киры, которая лежала на нарах, повернувшись ко мне лицом, и смотрела на меня сверху вниз широко раскрытыми глазами. Лицо у неё было мокрое от пота, губы белые, и она дышала часто, мелко, как дышат после долгого бега.
— Саша, — сказала она хрипло.
— Здесь, — сказал я. Говорить было трудно, во рту было солоно от крови.
Кира протянула руку и коснулась моего лица. Пальцы у неё были ледяные и дрожали, и она провела ими по моей щеке, по губам, мокрым от крови, и посмотрела на свои пальцы, тёмные в красном свете печки. Потом она соскользнула с нар на пол, ко мне, и легла рядом, на холодный камень, и положила голову мне на плечо.
— Двенадцать, — сказала она. — Я считала. Ты двенадцать держал.
— Ты считала?
— Ты считаешь вслух, — сказала Кира. — Шёпотом. Ты не знал?
Этого я действительно не знал. Я лежал на холодном полу нарядной, с её головой на своём плече, и чувствовал, как она дрожит, мелко, всем телом, и как постепенно перестаёт дрожать. Кровь из носа уже не шла, только запеклась на губах, и я облизнул их и почувствовал вкус железа.
Потом Кира подняла голову и посмотрела на меня. Было почти темно, только угли в печке тлели красным, и я видел её глаза совсем близко, тёмные, блестящие, и серый ноль над ними. Она смотрела на меня долго, не мигая, как смотрела в Косой выработке на Сотника, только теперь в её взгляде не было ни холода, ни прицела, а было что-то другое, растерянное, почти испуганное.
Потом она вдруг меня поцеловала. Коротко, быстро, неловко, в губы, ещё мокрые от крови, и сразу отстранилась, и посмотрела на меня снова, как будто проверяла, что получилось. Губы у неё были холодные, сухие, и на них остался вкус моей крови, солёный, железный, и я видел в темноте, как она облизывает их.
— Солёно, — сказала она шёпотом.
— Прости, — сказал я.
— Не надо. — Кира снова положила голову мне на плечо. — Не надо прощения. Ты двенадцать держал. Мне можно.
Я лежал и не мог пошевелиться. Мне казалось, что если я пошевелюсь, всё исчезнет, и камень под спиной, и тепло её головы на плече, и вкус железа на губах. Я обнял её левой рукой, здоровой, осторожно, как обнимают того, кто может сломаться, и она не отстранилась, и мы лежали так на холодном полу нарядной, пока угли в печке не погасли совсем.
Я не знаю, когда Лиза вошла с лампой. Я услышал только, как скрипнули доски нар, на которых спал Гвоздь, и увидел, как у входа в нарядную качнулся слабый жёлтый свет. Потом свет погас, и шаги отошли, тихо, осторожно, и я понял, что Лиза видела нас, лежащих на полу, и ушла, ничего не сказав.
Утром она ничего не сказала тоже. Она проснулась раньше всех, растопила печку, вскипятила воду в жестяной кружке и разлила её по четырём кружкам, и молча раздала. Кира взяла свою, села на нарах, обхватив кружку обеими руками, и смотрела в неё, и не смотрела ни на кого из нас.
Лиза подошла ко мне, когда Кира вышла к стволу умываться. Она села рядом на пол, держа кружку обеими руками, и долго смотрела на угли в печке, и я ждал, что она скажет что-нибудь про ночь, про Киру, про то, что видела. Она сказала мне совсем другое.
— Ты бы хоть спросил её, сколько ей осталось, — сказала Лиза тихо.
Я замер с кружкой в руках. Кружка дрогнула, и горячая вода плеснула мне на пальцы, и я не почувствовал ожога. Лиза по-прежнему смотрела на угли.
— Что? — спросил я.
— Сколько ей осталось, — повторила Лиза. Она не смотрела на меня. — Ты видел, как она вчера. Двенадцать секунд, Александр. Раньше было семь, девять, одиннадцать. Днём сбоит, без укола. Ты думаешь, это просто так? Это вещь, которой двадцать лет. Вещи ломаются. — Она помолчала. — Ты бы хоть спросил. Прежде чем целовать.
Я долго ничего не отвечал. Записка Щупа лежала у меня в нагрудном кармане, и я чувствовал её сквозь ткань рубашки, и думал, что Лиза не знает, что в ней, не может знать, и всё равно сказала то, что в ней было. Она сказала это наугад, как говорят люди, которые слишком часто сидели у постели больных и знают, как выглядит то, что ломается.
— Я знаю, сколько, — сказал я наконец.
Лиза повернула голову и посмотрела на меня. Она смотрела долго, и я видел, как меняется её лицо, как исчезает с него усталая насмешка и появляется что-то другое, тревожное. Губы у неё едва заметно дрогнули.
— Знаешь, — повторила она.
— Знаю, — сказал я. — Не спрашивай.
Лиза долго молчала в ответ. Потом она кивнула, медленно, один раз, и отвернулась к печке, и долго сидела так, держа кружку в руках, и я видел, что она не пьёт. Потом она поставила кружку на пол, встала и пошла к Гвоздю, менять повязку, и больше в тот день не сказала мне ни слова.
* * *
Вечером тридцать третьего дня Гвоздь позвал нас к печке. Он сидел на нарах, с палкой у колена, и держал на коленях лист жести, старый, ржавый по краям, который нашёл где-то в углу нарядной, под нарами. Рядом с ним лежал гвоздь, большой, кованый, с плоской шляпкой, и я понял, что он им рисовал, выцарапывал на жести, как я когда-то рисовал углём для Тихого.

