
Полная версия:
Очередь смерти. Книга 2. Шум за стеной

Добрыня Демидов
Очередь смерти. Книга 2. Шум за стеной
Глава 1
Гвоздь проснулся от первого же прикосновения к плечу, сразу, целиком, и рука его легла на ружьё раньше, чем открылись глаза. Он посмотрел на меня, потом в дальний угол, на красную точку под потолком, и ничего не спросил. Лицо его в свете догорающих углей стало тяжёлым и тёмным, как камень в стене нарядной.
— Экран в штольне ожил, — сказал я. — Узел сорок два. Ищейки спускаются. Много, сотня, может, больше. Впереди Гончий.
— Видел сам?
— Мы оба видели, — сказала Кира от двери. — Он в камеру смотрел. Прямо на нас.
Гвоздь поднялся, не опираясь на руки, одним движением, и подошёл к двери, и долго смотрел в штольню, где на стене висел погасший экран. Экран был тёмным, пыльным, мёртвым, точно таким же, каким мы его нашли три дня назад, и только тонкая полоска голубоватого света ещё дрожала у нижнего края стекла. Потом погасла и она, и в штольне снова стало черно.
Лиза проснулась сама, без всякого прикосновения. Она села на нарах, подтянув колени, и смотрела то на нас, то на камеру, и я видел, как её правая рука скользнула за пояс, туда, где она носила свой короткий широкий нож. Над ней висело белое число, тридцать семь лет, и в полутьме оно казалось единственной спокойной вещью в нарядной.
— Это что? — спросила она шёпотом, кивнув на красную точку.
— Камера, — сказал Гвоздь. — Работает.
— Тут тока нет.
— Нет, — согласился Гвоздь. — Двадцать лет нет. Я сам тебе говорил.
Он взял ружьё за ствол, подошёл к нарам у дальней стены и встал на них, тяжело, так, что доски застонали под его весом. Камера висела над самой его головой, на ржавом кронштейне, вбитом в породу, и красная точка смотрела теперь не на меня, а на него, и мне показалось, что она чуть повернулась, совсем немного, вслед за его движением. Гвоздь коротко размахнулся и ударил прикладом снизу вверх.
Звук получился глухой, жестяной, как будто ударили по пустому ведру. Посыпались осколки стекла, мелкие, звенящие, и что-то хрустнуло внутри корпуса, и красная точка погасла. Гвоздь постоял ещё немного, глядя на то, что осталось от камеры, потом сплюнул на пол и слез с нар.
— Собирайтесь, — сказал он. — Уходим. Сейчас.
Собирать нам было почти нечего, и сборы заняли меньше минуты. У Гвоздя было ружьё с прикладом в изоленте, старая шахтёрская каска, в которой он носил воду, и мешок с остатками сухарей, которые Ферко передал нам у старого ствола. У Лизы был нож и куртка, туго перетянутая ремнём. У Киры была сумка с ампулами, двенадцать плоских серых коробок, длинный шприц, завёрнутый в чистую тряпку, и старый тяжёлый пистолет с облезлой рукоятью, в котором оставался один патрон.
У меня не было ничего, кроме того, что было на мне. На мне были ботинки Хромого, новые, на размер больше, которые его мать отдала мне в Глухой, и его светлая праздничная рубашка, от подола которой Лиза оторвала полосу мне на перевязку. Записка Марка лежала в нагрудном кармане, под клапаном на пуговице, и я проверил её пальцами левой руки, не расстёгивая, просто чтобы почувствовать под тканью сложенный вдвое листок.
Правую руку я держал на весу, у груди, как держат что-то хрупкое. Под повязкой ладонь горела ровным сухим жаром, и стоило мне чуть согнуть пальцы, как по всей руке до локтя прокатывалась боль, тупая, тянущая, словно в ладонь вбили гвоздь и забыли вынуть. Лиза затянула повязку туго, и я был ей за это благодарен: туго затянутую ладонь труднее сжать.
— Куда? — спросила Лиза, затягивая ремень на куртке.
— В Глухую, — сказал Гвоздь.
— Ты с ума сошёл. — Лиза перестала затягивать ремень и выпрямилась. — Ищейки идут вниз. За ним идут. А ты хочешь привести их к своим? К Ганне, к детям, к Ферко?
— Я хочу своих предупредить, — сказал Гвоздь медленно. — Они там сидят и думают, что всё кончилось. Станции нет, Тихого нет, Ищейки ушли. А Ищейки не ушли. Они вернулись. С сотней. Если Ганну возьмут сонной, с ребёнком, кто ей скажет, за что?
— А если возьмут, потому что мы туда пришли?
Гвоздь ничего ей не ответил. Он стоял посреди нарядной, огромный, с ружьём в руке, и смотрел на Лизу сверху вниз, и борода его в рыжем свете углей казалась почти красной. Потом он перевёл взгляд на меня, и я понял, что он ждёт моего слова, хотя спорит с Лизой.
Я подумал о Ганне, о её ребёнке, о старом Ферко с угольной пылью в морщинах, о матери Хромого, которая отдала мне ботинки сына. Я подумал о трёх десятках людей у костра в выработке над седьмым горизонтом, над каждым из которых висело своё число, белое или жёлтое, и о том, что каждое из этих чисел может оборваться выстрелом, и что каждый выстрел заберёт ещё одного, где-то далеко, первого в очереди. Мне вспомнились слова Лизы в Узле, сказанные без злости, почти устало: за тебя, Александр, ради полмиллиона мест.
— Предупредим и уйдём, — сказал я. — Не останемся там ни часа. Скажем, чтобы уходили глубже, и уйдём сами, в другую сторону. Пусть Ищейки идут за нами, а не за ними.
— За тобой, — поправила Лиза.
— За мной, — согласился я.
Кира молча закинула сумку на плечо и перетянула ремень так, чтобы сумка лежала у неё на спине, плотно, не болтаясь. Она посмотрела на меня, потом на Лизу, потом на тёмный угол, где висела разбитая камера. Лицо у неё было бледное, с синими тенями под глазами, и над ней мерцал серый ноль, то ярче, то бледнее, ровно и спокойно, словно ничего не случилось.
— Решили, — сказала она. — Пошли.
Гвоздь шёл первым, с фонарём из консервной банки, в которой горел огарок, и свет от огарка падал на рельсы, засыпанные серой пылью, на почерневшую деревянную крепь, на низкий потолок. Слепая штольня была сухой, как и три дня назад, и пахло в ней старым деревом и угольной пылью, и ещё чем-то кислым, металлическим, что я так и не научился узнавать. Шаги наши звучали глухо, мягко, тонули в пыли, и только иногда под чьим-то ботинком звякал камешек, отскакивая от рельса.
Я шёл третьим, за Кирой, а Лиза замыкала. Мне было видно, как ровно и экономно идёт Кира, не тратя лишнего движения, как ходят люди, привыкшие беречь силы, и как сумка с ампулами чуть покачивается у неё на спине. За спиной я слышал лёгкие шаги Лизы и её дыхание, ровное, злое, и знал, что она смотрит мне в затылок.
Число в верхнем краю моего зрения щёлкнуло. Я досчитал до трёхсот шестидесяти, как считал теперь всё время, сам того не замечая, и оно щёлкнуло снова, ровно через шесть минут. Только с тех пор, как я сжал чип Кости в Узле, каждый такой щелчок отзывался в затылке коротким уколом, и иногда, особенно в тишине, мне чудился ещё один, второй, далёкий, которого на самом деле не было.
Тогда я останавливался и прислушивался, и щелчка не было. Это был не сигнал, а память о сигнале, как бывает память о боли в зубе, который уже вырвали. Я шёл дальше, держа правую руку у груди, и думал о том, что теперь буду слышать этот второй щелчок всю жизнь, сколько бы её ни осталось.
Мы прошли поворот, где штольня раздваивалась, и Гвоздь свернул налево, в узкий ход с низким сводом, такой низкий, что ему пришлось пригнуться почти вдвое. В конце хода была старая выработка, широкая, с подпорками из почерневших брёвен, с ржавой вагонеткой, опрокинутой набок. Гвоздь поднял фонарь, оглядываясь, и свет огарка пробежал по стенам, по брёвнам, по ржавому железу.
Под потолком выработки, над вагонеткой, висела камера. Она была такой же, как та, в нарядной, старая, ржавая, на кривом кронштейне, со стеклом, затянутым пылью. Гвоздь посмотрел на неё, и я посмотрел на неё, и мы оба стояли, не двигаясь, и ждали.
Красная точка загорелась, когда Лиза вышла из хода в выработку. Она загорелась не сразу, а словно нехотя, сначала тусклым тёмно-красным пятнышком, потом ярче, ярче, пока не стала маленькой, ровной, яркой, как капля крови на белом. Лиза остановилась у входа, тихо охнула и отступила на шаг назад, в темноту хода, словно камера могла её ударить.
— Она нас ведёт, — сказала Кира тихо. — Видишь? Мы вошли — она загорелась.
— Вижу, — сказал Гвоздь.
Он не стал разбивать её прикладом. Он поставил фонарь на край вагонетки, подошёл к стене под камерой и провёл рукой по породе, по кронштейну, по тому месту, где из корпуса выходил старый толстый кабель в потрескавшейся оплётке. Кабель шёл по стене вниз, к полу, и там обрывался, перегнивший, лохматый, торчащий из стены, как сухой корень.
Рядом с ним по стене тянулся второй кабель. Он был тонкий, не толще моего пальца, в чёрной гладкой оплётке, совсем новый, без единой пылинки, и он был прибит к породе маленькими блестящими скобами через каждые полметра. Гвоздь взял его в кулак, потянул, и кабель не поддался, только скобы чуть звякнули.
— Это кто-то проложил, — сказал он медленно. — Недавно. Неделю назад, может, две. Свежий.
— Здесь никто не ходит двадцать лет, — сказала Лиза. — Ты сам говорил.
— Говорил. Значит, кто-то ходил. Тихо ходил, пока мы спали. — Гвоздь отпустил кабель и вытер ладонь о штаны, словно тот был грязным. — Или раньше, до нас. Пока станция стояла.
Я посмотрел на тонкий чёрный кабель, на блестящие скобы, на красную точку над вагонеткой. Мне вспомнилась лестница в ночь побега, крутая, металлическая, под домом моего отца, и красная точка камеры, которая повернулась мне вслед, когда никто на неё не смотрел. Тогда я подумал, что запись посмотрят утром, а потом понял, что смотрят сейчас, и с тех пор это чувство не уходило, только иногда становилось тише.
Теперь это чувство стало громким, как гул в пустом зале. Мне казалось, что кто-то идёт по Подземельям впереди нас, на шаг, на два, и включает свет в комнатах, куда мы только собираемся войти. Отец говорил когда-то, что наверху то, что видят, а здесь то, что работает, и я впервые подумал, что здесь, внизу, тоже есть те, кто видит.
— Гончий, — сказал я вслух. — Это его люди. Он знал, что мы пойдём через Слепую. Он проложил это заранее.
— Откуда он мог знать? — спросила Кира.
Я ничего не ответил ей сразу, потому что сам не знал, откуда. Гончий знал «Тень», знал браслет в лифте и чип в водостоке, знал Томаша и брикет, разделённый пополам, знал кольцо на стойке у Веры, и он знал, что я приду в транзитный Узел за Южной насосной открыто, через ворота, за два дня до того, как я сам это придумал. Лев сказал мне об этом в Узле, и сказал с гордостью, как говорят о шефе, который ни разу никого не упустил.
— Он знает меня, — сказал я наконец. — Он всегда знает, куда я пойду. Раньше, чем я.
— Тогда иди туда, куда не пойдёшь, — сказал Гвоздь.
Он сказал это без улыбки, серьёзно, и снова поднял фонарь с края вагонетки. Мы пошли дальше, через выработку, мимо ржавой вагонетки, под красной точкой, которая смотрела нам в спины. Я чувствовал её затылком всю дорогу, пока выработка не кончилась и мы не вошли в новый ход, узкий, сырой, с водой на полу.
* * *
Камеры загорались перед нами всю ночь. Не все, не в каждой выработке и не в каждом ходе, но часто, слишком часто, чтобы это могло быть случайностью. Мы входили в старый зал с обвалившимся сводом, и под уцелевшей частью потолка медленно наливалась красным маленькая точка, и рядом с ней по стене тянулся тонкий чёрный кабель на блестящих скобах.
Гвоздь перестал их разбивать после третьей. Он сказал, что прикладом все не перебьёшь, а шум разносится по штольням далеко, дальше, чем свет. Кира шла молча, и каждый раз, когда загоралась новая точка, она чуть замедляла шаг, совсем немного, на полшага, и потом снова шла ровно.
Мне вспоминались камеры наверху, на Земле, на каждом столбе, над каждым перекрёстком, и то, как я к ним привык за те дни, как привыкают к шуму дождя. Здесь, в Подземельях, их не было, все были мёртвыми, и первые дни внизу мне не хватало красных точек, как не хватает часов на стене, когда их снимают. Теперь они вернулись, и я понял, что мне их не хватало не потому, что я любил их, а потому, что вырос под ними и не знал, как жить, когда на тебя никто не смотрит.
Один раз, на спуске по старой выработке, Лиза оступилась на камне. Камень покатился из-под её ботинка вниз по склону, и она взмахнула руками, теряя равновесие, и качнулась прямо ко мне, и я увидел, как она падает, и увидел свою правую руку, которая сама потянулась к ней. Рука остановилась в воздухе, в сантиметре от её плеча, и замерла, и я не смог её опустить.
Лизу поймал Гвоздь, а не я. Он обернулся на звук камня, шагнул назад, широко, и подхватил её под локоть свободной рукой, легко, как поднимают с пола уроненный мешок. Лиза выпрямилась, отдёрнула локоть и посмотрела на меня, на мою руку, всё ещё висевшую в воздухе.
— Ты чего? — спросила она.
— Ничего, — сказал я.
Я медленно опустил руку вниз, к груди. Лиза смотрела на меня ещё секунду, и в её серых глазах, глазах Марка, мелькнуло что-то, чего я не понял, может быть, страх, а может быть, понимание. Потом она отвернулась и пошла дальше, вниз по склону, осторожно, глядя под ноги.
С тех пор как я сжал чип Кости, я ни разу никого не коснулся голой рукой. Я не касался Гвоздя, когда он передавал мне каску с водой, не касался Лизы, когда она перевязывала мне ладонь, держал руки подальше от людей, как держат подальше от людей горящую лучину. Под повязкой правая ладонь горела, и я знал, что дело не в волдыре, и знал, что левая рука такая же, как правая, просто ею я ещё никого не убил.
Кира заметила это раньше остальных, ещё в нарядной. Она ничего не говорила, только смотрела, как я беру каску левой рукой, за самый край, и как отодвигаюсь, когда Гвоздь садится рядом. Однажды, на второй день в Слепой, она взяла мою перевязанную ладонь и положила себе на колено, ладонью вверх, как в первую ночь, и держала её, не говоря ни слова, и я не отнял руку, потому что повязка была между нами.
Теперь она шла впереди меня, и я смотрел ей в затылок. Короткие тёмные волосы, остриженные неровно, словно ножом, и под ними, у самого основания черепа, металлический блеск порта, похожий на вделанную в кожу монету. Я смотрел на этот блеск и чувствовал затылком то, что чувствовал теперь всегда, когда был рядом с ней: ровное, непрерывное давление сигнала на её шунт, тихое, упорное, как давит вода на плотину.
Сигнал не уставал ни на секунду. Он давил на её шунт три года, каждую секунду, днём и ночью, во сне и в бою, и шунт держал его, как держит плотина, и я знал теперь, что однажды плотина не выдержит. Я слушал это давление на ходу, в темноте, как слушают чужое дыхание, и считал свои щелчки, и шёл.
* * *
Под утро мы остановились в старой вентиляционной камере. Это была круглая комната в породе, шагов десять в поперечнике, с высоким потолком, уходящим вверх узкой трубой, и из трубы тянуло холодным сухим воздухом, пахнущим камнем. Гвоздь сказал, что ствол вентиляции ведёт к верхним горизонтам и что дым от огня туда уйдёт, никто внизу его не учует.
Огня он разводить не стал. Мы сели на пол у стены, прямо на камень, и долго молчали, прислушиваясь к штольне за поворотом. Там было тихо, капала где-то вода, мерно, с длинными промежутками, и больше ничего.
Под потолком камеры висела камера. Мы все заметили её сразу, как вошли, и все смотрели на неё, не говоря ни слова, Гвоздь с ружьём на коленях, Лиза с ножом в руке, Кира, обхватив колени. Камера была старая, ржавая, с разбитым стеклом, и под ней не было никакого нового кабеля, только старый, оборванный, свисающий со стены.
Красная точка так и не загорелась. Мы смотрели на неё долго, минут десять, может быть больше, я насчитал два щелчка, и она оставалась тёмной, мёртвой. Гвоздь первым отвёл взгляд, выдохнул шумно, и привалился спиной к стене, и закрыл глаза.
— Хоть здесь не смотрят, — сказал он. — Отдохнём.
Кира достала из сумки шприц и одну ампулу. Она делала это так же, как делала каждую ночь, медленно, аккуратно, сосредоточенно: развернула тряпку, проверила иглу на свет огарка, отломила кончик ампулы о ноготь, набрала бурую густую жидкость. Руки у неё не дрожали, но я видел, как она сжала губы, когда игла вошла в ампулу, и как разжала, когда шприц наполнился.
Потом она протянула шприц Гвоздю. Гвоздь открыл глаза, посмотрел на шприц, на неё, и не взял. Он перевёл взгляд на меня и долго смотрел, так, как смотрел на меня в первую ночь у затопленной шахты, когда я шёл со связанными руками и он решал, стоит ли меня кормить.
— Пусть он, — сказал Гвоздь.
— Чего? — спросила Кира.
— Пусть ракитинский держит. — Гвоздь положил ружьё поперёк колен и погладил приклад, обмотанный изолентой. — Мне руки нужны для этого. Ищейки за нами идут. Если придут, когда я тебе в шею иглу сую, что я делать буду? А он всё равно без дела сидит. Учись, ракитинский. Пригодится.
Кира обернулась и посмотрела на меня. Я сидел у стены и смотрел на шприц в её руке, длинный, тонкий, с бурой жидкостью внутри, и на свою перевязанную правую ладонь, и на левую, на которой не было ни волдыря, ни повязки. Я хотел сказать, что не умею, что у меня дрожат руки, что я боюсь касаться людей, и ничего не сказал, потому что все трое смотрели на меня и ждали.
— Левой, — сказала Кира. — Правой не надо. Иди сюда.
Я поднялся и пересел к ней. Она повернулась ко мне спиной и наклонила голову вперёд, низко, так, что подбородок коснулся груди, и короткие тёмные волосы на затылке разошлись, открывая порт. Я видел его раньше, много раз, издалека, в свете огня, и никогда так близко, на расстоянии ладони, и теперь видел, что это не монета, а круглая металлическая шайба с узким отверстием посередине, вделанная в кожу. Кожа вокруг неё была чуть темнее, чуть грубее, и по краю шайбы шла тонкая белая полоска старого шрама.
— Слушай меня, — сказал Гвоздь сзади. — Иглу ровно держи, не криво. В дырку попадёшь, там резинка, почуешь, как упрётся. Тогда чуть сильнее. Не бойся, ей не больно, это не в шею, это в железку. Потом медленно жми. Медленно, понял? Быстро нельзя, шунт захлебнётся.
— Понял, — сказал я.
Кира протянула шприц через плечо, не оборачиваясь. Я взял его левой рукой, неловко, непривычно, пальцы показались мне чужими, толстыми, деревянными. Шприц был тёплым от её ладони.
— Свободной рукой держи голову, — сказал Гвоздь. — Чтоб не дёрнулась.
Свободной рукой у меня была правая. Я посмотрел на неё, на полосу светлой ткани от рубашки Хромого, туго обмотанную вокруг ладони, на пальцы, торчащие из-под повязки, красные, чуть припухшие. Мне вспомнилось, как эти пальцы лежали на затылке Кости, и как под ними, под кожей, под костью, что-то маленькое, твёрдое, живое гудело, как лампа, и становилось горячим, и замолкало.
— Не могу, — сказал я тихо.
— Можешь, — сказала Кира, не поднимая головы. — Ты меня этой рукой держал. В Узле. Я помню. Не чип держи, а голову. Просто голову. Как держат, когда стригут.
Я положил правую ладонь ей на затылок, повыше порта, туда, где начинались волосы. Повязка была между нами, грубая, плотная, и сквозь неё я почувствовал тепло её кожи и короткие жёсткие волосы, колючие, как стриженая трава. Под ладонью, под кожей, под костью, был её чип, и я почувствовал его так же, как почувствовал тогда, в Узле, маленьким, твёрдым, живым.
Только теперь он совсем не гудел. Он молчал, затаившись, как зверь в норе, и над ним, со всех сторон, давило то, что я узнал бы теперь где угодно: ровное, непрерывное давление сигнала, идущего издалека, сверху, к этому чипу. Между сигналом и чипом стояло что-то третье, холодное, металлическое, чужое, и держало, и не пускало. Это был шунт, и я впервые почувствовал его так ясно, словно сам был им.
— Чувствуешь? — спросила Кира шёпотом.
— Да.
— Что?
— Давит. Сверху. И ты держишь. То есть он держит. Шунт.
Кира ничего мне на это не сказала. Я видел, как дрогнули у неё плечи, совсем чуть-чуть, и снова замерли. Гвоздь сзади молчал, Лиза у стены молчала, и в вентиляционной камере стало так тихо, что я слышал, как где-то в штольне капает вода, и как бьётся сердце у меня в ушах, и как дышит Кира, медленно, ровно, сосредоточенно.
Я поднёс иглу к порту. Рука дрожала, кончик иглы плясал в свете огарка, и я задержал дыхание, как задерживают его, когда целятся, хотя никогда в жизни ни в кого не целился. Игла вошла в отверстие посередине шайбы, мягко, легко, и упёрлась во что-то упругое, как говорил Гвоздь, и я нажал чуть сильнее, и упругое поддалось.
Я начал медленно давить на поршень. Бурая жидкость пошла из шприца в порт, густо, тяжело, и в ту же секунду я почувствовал под правой ладонью, как сигнал, давивший на шунт, вдруг усилился, словно почуяв слабину, словно вода нашла щель в плотине и навалилась на неё всей массой. Шунт дрогнул, всего на мгновение, и ноль над головой Киры мигнул быстро, судорожно, почти погас.
Мне не пришлось ничего решать. Что-то внутри меня, в затылке, в основании собственного черепа, само шевельнулось навстречу этому давлению, как шевелится рука, чтобы поймать падающую чашку. Я не сжал, я помнил, что нельзя сжимать, и только подставил что-то, ладонь, плечо, я не знал, что именно, под эту навалившуюся воду, на секунду, на две, пока шунт не принял изотоп и не закрылся снова, плотно, тяжело, как опускается стальная плита.
Ноль над Кирой выровнялся и снова замерцал ровно, то ярче, то бледнее. Я вынул иглу и убрал правую ладонь с её затылка и только тогда почувствовал, что из носа у меня течёт тёплое. Капля упала мне на рубашку, на светлую праздничную рубашку Хромого, и расплылась тёмным пятном.
— Ты что сделал? — спросил Гвоздь.
Он сидел уже не у стены, а рядом со мной, и ружьё лежало на полу, и я не слышал, когда он двинулся. Кира медленно подняла голову и обернулась ко мне. Лицо у неё было бледным, ещё бледнее, чем обычно, и тёмные глаза, глубоко посаженные, смотрели на меня широко, не мигая.
— Он подержал, — сказала она. — Когда я пустила изотоп, сигнал рванул. Как всегда рвёт. А он подержал. Секунду. Я почувствовала.
— Само, — сказал я, вытирая нос тыльной стороной левой руки. — Я не хотел. Само получилось.
— В первый раз, когда я колола, тоже рвануло? — спросил Гвоздь Киру.
— Всегда рвёт, — сказала Кира. — Каждую ночь. Три года. Только я привыкла. Как будто по голове бьют на секунду. — Она помолчала и потрогала пальцами порт. — Сейчас не било.
Гвоздь долго смотрел на меня, потом на кровь на моей рубашке, потом снова на меня. Потом он хмыкнул, громко, коротко, и пересел обратно к стене, и поднял ружьё с пола, и положил поперёк колен. Лицо у него было непроницаемым, только в маленьких тёмных глазах под тяжёлыми бровями светилось что-то, чего я раньше там не видел.
— Ну вот, — сказал он. — А говоришь, не можешь. Теперь каждую ночь твоя работа.
— Он кровью истечёт каждую ночь, — сказала Лиза от стены.
Она сидела на полу, обхватив колени, и смотрела не на меня, а на Киру. Голос у неё был ровный, злой, и я подумал, что она злится не на меня, а на то, что ей страшно, и что страшно ей не за меня. Над ней висело белое число, тридцать семь лет, ровное, спокойное, и рядом с ним серый ноль Киры казался почти невидимым.
— Не истечёт, — сказала Кира. — Капля.
— Капля сегодня. А завтра?
Кира ничего ей не ответила. Она забрала у меня шприц, завернула его в тряпку и убрала в сумку, медленно, аккуратно, как убирала каждую ночь. Потом она снова взяла мою правую ладонь, перевязанную, и положила себе на колено, ладонью вверх, и накрыла сверху своей рукой, холодной, жёсткой, пахнущей металлом и аптекой.
Мы сидели так очень долго. Гвоздь у стены закрыл глаза и, кажется, задремал, сидя, с ружьём на коленях. Лиза у другой стены смотрела в пустоту перед собой, и губы её беззвучно шевелились, и я знал, что она снова повторяет цифры, тринадцать штук, номер своего брата.
Я тоже думал о Марке. В тишине вентиляционной камеры, под мёртвой камерой, с ладонью на колене у Киры, я считал, как считал теперь каждое утро, сам того не желая. На ритуале у Марка было чуть больше миллиона трёхсот тысяч мест, потом стало меньше восьмидесяти четырёх, потом его увезли с семьюдесятью девятью тысячами, а может быть, меньше, если по дороге его кто-то ещё раз подключил к кому-то.
На Узле 42 Гончий сказал мне, что у Марка триста сорок три дня, и сказал так, словно знал наверняка, словно считал не хуже меня. С тех пор прошло шестнадцать дней. Я сложил, и вычел, и сложил снова, и у меня получилось триста двадцать семь.
Триста двадцать семь дней, если ему ничего не долили и ничего не забрали, если его не подключали больше ни к кому и если в журнале Узла не соврали, когда написали «постоянное размещение». Объект Ф-7, глубже Узла, где никто не знает. Белые капсулы, как яйца, по сто, по двести рядами, кормят через трубки и доят, так говорил Сиплый в котельной, хрипя сквозь шрам на горле.
Моё собственное число висело в верхнем краю зрения, белое, огромное, восемь миллионов шестьсот четырнадцать тысяч с чем-то. Почти сто три года, если ничего не случится, если никто снова не посадит меня в кожаное кресло с ремнями и не наденет мне на шею серебристое кольцо. Пятьсот семьдесят четыре тысячи восемьсот шестьдесят девять из них я взял у Марка, и потом отдал тридцать тысяч Мышке, и полмиллиона из меня выкачали Сотнику на продажу, и теперь я не знал, где в этом числе Марк, а где я.

