Читать книгу Очередь смерти. Книга 2. Шум за стеной (Добрыня Демидов) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Очередь смерти. Книга 2. Шум за стеной
Очередь смерти. Книга 2. Шум за стеной
Оценить:

5

Полная версия:

Очередь смерти. Книга 2. Шум за стеной

— Даня бы тебя замучил, — сказала она. — Он бы тебя неделю спрашивал. Какое голубое, какое розовое, как пепел, а пепел какой. — Она отвернулась к огню. — Он хотел подняться наверх. Когда вырастет. Посмотреть. Говорил, накоплю сотен, куплю пропуск на Землю, а с Земли на Шпили, а там посмотрю, и вернусь, и всем расскажу.

Я долго молчал, глядя на угли. Мне вспомнилась кухня, о которой она рассказывала мне у горячей трубы на станции, вечером после обвала: пятеро Пастырей, аппарат, стулья, ремни, и мальчик двенадцати лет, привязанный к стулу, которого обнулили последним, после отца и матери, пока сестра смотрела. Над Даней, наверное, висело белое число, лет на пятьдесят, может быть, на шестьдесят, и всё это ушло в аппарат Десятника, а потом в чью-то капсулу, в чьё-то Обновление, в чей-то белый номер наверху.

— Сервер под Главным Шпилем, — сказала Кира. — Я знаю. Все знают. Где ещё ему быть.

Она сказала это тихо, твёрдо, не мне, а огню, как говорят о том, что повторяли себе тысячу раз. Голос у неё стал прежним, жёстким. Над ней мерцал серый ноль, ровно, спокойно, и я слышал, как сигнал давит на её шунт, ровно, непрерывно, словно ничего не случилось час назад.

— Найдём его, — сказала она. — Взорвём. И Очереди не будет. Ни сигнала, ни номеров, ни Шага. Люди будут умирать, когда умрут. Сами. От старости, от болезни. Не по расписанию.

Раньше, в диспетчерской на станции, я сказал ей, что без Очереди начнётся война. Я повторил тогда слова отца, не думая, как повторял их всю жизнь, и она спросила, папа ли мне это сказал, и я впервые подумал, что отец мог ошибаться. Теперь я не стал повторять, потому что видел беженцев Глухой, кольцо Ищеек вокруг их костра и мальчика в капсуле Т-40.

Я смотрел на ноль над её головой. Я думал о том, что он гас сегодня, почти совсем погас, и что я держал его девять секунд, и что в следующий раз, может быть, понадобится десять, двадцать, минута. Я думал о Щупе, который говорил, что частота у её шунта плавает, и о Гвозде, который говорил, что две дозы подряд нельзя, и о том, что шунт держал её три года, и что ни одна плотина не держит вечно.

— Если не будет сервера, — сказал я медленно, — тебе не нужен шунт.

Кира ничего не ответила мне. Она сидела рядом со мной неподвижно, глядя в огонь, и я видел, как перестали шевелиться её пальцы, сцепленные на коленях. Огонь потрескивал, и тени на стенах шевелились, и где-то в штольне капала вода, мерно, с длинными промежутками.

— Не будет сигнала, — продолжал я, — нечего будет глушить. Ноль будет просто цифрой. Ничего не будет давить. Тебе не нужны будут ни изотоп, ни шприц, ни я с моей рукой. Ты будешь жить, сколько проживёшь. Как все.

— Как все, — повторила Кира.

Она сказала это очень тихо, почти шёпотом, и повернулась ко мне. Лицо у неё было странное, растерянное, словно она услышала что-то, о чём никогда не думала, хотя думала об этом каждый день три года. Глаза её были мокрые, и одна слеза скатилась по щеке, медленно, до самого подбородка, и она её не вытерла.

— Я никогда так не думала, — сказала она. — Я думала: взорвать. Отомстить. За Даню, за отца, за мать. Я не думала, что после. — Она помолчала. — Я не думала, что будет после. Для меня.

— Теперь думай, — сказал я.

Она смотрела на меня долго. Потом протянула руку, медленно, и взяла мою правую ладонь, голую, без повязки, в холодной мази, красную, с белым пузырём посередине, и положила её себе на колено, ладонью вверх. Её пальцы были жёсткими, холодными, в бурых пятнах изотопа, и она не держала мою ладонь, а только касалась её, осторожно, кончиками пальцев, словно проверяла, горячая ли.

Я не отнял у неё руки. Повязки между нами не было, и я чувствовал её пальцы на своей коже, на трещинах вокруг волдыря, и чувствовал, что под её кожей, под её пальцами, где-то далеко, у основания черепа, молчит её чип, и что я могу дотянуться до него, если захочу, и что я не хочу. Это было впервые с Узла, впервые с Кости, когда я касался кого-то голой рукой и не боялся, что сожму.

— Саша, — сказала она.

— Что?

— Ничего. — Она смотрела на мою ладонь. — Просто. Проверяю, как звучит.

У входа в нарядную шевельнулся Гвоздь. Он не обернулся, только переложил ружьё с одного колена на другое и кашлянул, громко, нарочно, как кашляют люди, которые хотят, чтобы их заметили. Кира убрала руку с моей ладони, медленно, без спешки, и я убрал свою.

— Слышал я, — сказал Гвоздь, не оборачиваясь. — Про сервер. Под Главным.

— И что? — спросила Кира.

Гвоздь долго молчал, не оборачиваясь. Потом поднялся, тяжело, и подошёл к огню, и сел на корточки напротив нас, и огонь осветил его лицо снизу, бородатое, тёмное, с длинным бугристым шрамом на бритой голове. Он смотрел на огонь, и маленькие глаза его под тяжёлыми бровями были серьёзными, как никогда.

— Шпиль строили сверху, — сказал он. — Все так думают. Стекло, сталь, двести уровней, Купол над ним. Красиво. — Он помолчал. — А корни ему копали мы. Снизу. Шахтёры. Под каждым Шпилем корни, глубоко, в породу, иначе он упадёт. Под Главным самые глубокие. Мой отец копал. Ещё молодой был, до того, как я родился.

— Ферко говорил, — сказал я. — У костра. Про нарядную.

— Говорил. — Гвоздь кивнул. — У отца нарядная была, там, у Корней, в старом стволе. Он бригадиром был. На стене все стволы нацарапал, гвоздём, чтобы ребята не путались. Я там был один раз, мальчишкой. Отец водил. Показывал, где кто копал, где кто остался. — Он помолчал. — Корни закрыли лет тридцать назад. Решётки поставили, замки. Сказали, опасно, порода плывёт. Отец говорил, порода там крепче, чем везде.

Кира смотрела на него не мигая. Огонь потрескивал между ними, и в его свете я видел, как у неё медленно меняется лицо. Из него уходила растерянность, и появлялось то, что я видел в насосной у Сотника и в Узле, когда она набивала сумку ампулами: жёсткое, острое, живое.

— Ты знаешь дорогу? — спросила она.

— Знаю, — сказал Гвоздь. — Помню. Если нарядную найду, если надпись не стёрлась. — Он посмотрел на неё, потом на меня. — Туда идти неделю. Может, больше. Через Сухой колодец, через Чёрный перекрёсток, потом вниз, под Южную насосную. Ищейки на каждом шагу.

— Пойдём, — сказала Кира.

— Пойдём, — сказал я.

Гвоздь посмотрел на нас обоих долго, тяжело, исподлобья. Потом хмыкнул, коротко, и поднялся, и пошёл обратно к входу в нарядную, и сел там, спиной к нам, лицом к темноте, с ружьём на коленях. Через минуту я услышал, как он тихо, себе под нос, говорит что-то, и разобрал только одно слово, «отец», и больше ничего.

Кира легла у огня, на бок, лицом ко мне, подложив под голову сумку с ампулами. Она смотрела на меня какое-то время, молча, и потом закрыла глаза, и я видел, как её дыхание становится медленнее, глубже, ровнее. Над ней мерцал серый ноль, ровно, спокойно, то ярче, то бледнее, как звезда, которую я никогда не видел.

Я долго сидел у огня. Я смотрел на свою правую ладонь, голую, без повязки, в холодной мази из мешка Гончего, и на белый пузырь посередине, и на трещины вокруг него. Этой ладонью я убил Костю, сжав его чип, и этой же ладонью я сегодня держал Киру девять секунд, не сжимая, и между тем и другим было не больше, чем между кулаком и раскрытой рукой.

Число в верхнем краю моего зрения щёлкнуло. Ровно через шесть минут, тихо и спокойно, и второго щелчка за ним не было, ни настоящего, ни того, что мне чудился. Я сидел и слушал тишину после щелчка, и думал о том, что Кира впервые за три года подумала о том, что будет после, и что теперь, когда она подумала об этом, мне стало страшнее, чем было до.

Глава 3

Лиза заговорила о Сухом колодце утром, когда мы собирались уходить из нарядной Кривой. Она сказала это не Гвоздю и не Кире, а в пустоту, затягивая ремень на куртке, тем ровным голосом, которым говорят о решённом деле. Мы всё равно идём через Сухой колодец, сказала она, значит, зайдём.

— Зачем? — спросил Гвоздь.

— Посмотреть, — сказала Лиза.

— На что там смотреть? Бабку схоронили, Щуп ушёл. Пусто там.

— Вот и посмотрю, как пусто. — Лиза затянула ремень так, что куртка собралась складками на поясе. — Хочу соседям его в глаза посмотреть. Тем, кто его растил. Кто ему хлеб давал, когда он мелким был. Хочу спросить, знали они или нет.

— Не знали они ничего, — сказал Гвоздь глухо.

— А ты откуда знаешь?

Гвоздь ничего ей не ответил. Он поднял с пола ружьё, закинул на плечо и пошёл к выходу из нарядной, мимо доски с крючками, на которых висели три позеленевших жетона. У самого выхода он остановился, не оборачиваясь, и постоял так немного, словно хотел что-то сказать и передумал.

— Зайдём, — сказал он наконец. — Только быстро.

Кира подняла голову и посмотрела на меня. Она сидела у погасшего костра, перебирая коробки с ампулами в сумке, пересчитывая их пальцами, как пересчитывала каждое утро, и лицо у неё после вчерашнего было ещё бледнее, чем обычно. Над ней мерцал серый ноль, ровно, спокойно, и я слушал, как сигнал давит на её шунт, и не слышал в этом давлении ничего нового.

Я пожал плечами, и Кира пожала плечами в ответ. Мы оба понимали, что спорить с Лизой о Щупе бесполезно, как бесполезно спорить с водой, которая нашла себе дорогу. Она застегнула сумку, закинула её на спину, и мы вышли из нарядной вслед за Гвоздём.

* * *

К Сухому колодцу мы вышли к середине дня, по счёту Гвоздя. Дорога шла через старые выработки, сначала по Кривой, потом по узкому ходу, где приходилось идти боком, потом вверх по железной лестнице, ржавой, шатающейся, вбитой прямо в стену колодца. Я поднимался последним, держась левой рукой, а правую, перевязанную, прижимая к груди, и каждый раз, когда ступенька под ногой скрипела, я замирал и ждал, что она обломится.

Наверху лестницы был тоннель, широкий, сухой, с рельсами на полу, и я узнал его. По этому тоннелю мы шли с Щупом, Буром и Кирой к Восточной штольне, когда Щуп нёс на спине батарею для прожектора, и Бур держал меня под руку сухими пальцами. Тогда здесь было тепло, и пахло дымом и варёной крупой, и откуда-то из боковых проходов доносились детские голоса.

Теперь здесь было холодно и тихо. Запах дыма остался, но старый, холодный, въевшийся в стены, как въедается в одежду запах костра, у которого давно никто не сидел. Детских голосов больше не было слышно.

Сухой колодец открылся за поворотом. Маленькая круглая площадка, вырубленная в породе, и посередине неё старая шахта, пересохшая, накрытая ржавой решёткой, и вокруг шахты, по кругу, двери, десяток дверей, низких, деревянных, с щелями, в которые пробивался свет. Только теперь свет пробивался не из всех: половина дверей была закрыта наглухо, и за ними было темно.

Дверь комнаты, где жил Щуп с братом и бабкой, была открыта. Я помнил её, четвёртую слева от лестницы, с медной ручкой, отполированной ладонями до блеска, и с косяком, на котором кто-то нацарапал гвоздём маленькие зарубки, одну над другой. Лиза подошла к ней первой и остановилась на пороге.

Комната внутри была совершенно пуста. Ни топчанов, ни стола, ни тряпок, ни посуды, только голые стены, вырубленные в породе, и пол, на котором ещё были видны светлые прямоугольники там, где стояла мебель. В углу, у стены, валялась пустая жестяная кружка, смятая, словно на неё наступили.

Лиза первой из нас вошла внутрь. Она прошла до середины комнаты, медленно, и остановилась, и огляделась, и я видел, как напряжена её спина под курткой, как сжаты кулаки, как поднялись плечи. Она стояла так долго, и никто из нас не решался войти за ней.

— Всё забрали, — сказала она наконец, не оборачиваясь. — Всё. Даже топчан.

— Соседи забрали, — сказал Гвоздь из-за двери. — Внизу так. Если человек ушёл и не вернулся, его вещи берут те, кто остался. Топчан хороший был, из досок. Бабка на нём спала.

Лиза медленно обернулась к нам. Лицо у неё было белое, злое, и глаза, серые глаза Марка, сухие и блестящие, как бывает у людей, которые очень хотят заплакать и не дают себе этого сделать. Она прошла мимо меня к двери, задев меня плечом, и вышла на площадку, к решётке над пересохшей шахтой.

— Эй! — крикнула она, и голос её отразился от стен площадки, ударил в закрытые двери. — Эй, кто здесь есть! Выходите!

Из-за дверей никто не вышел. Лиза постояла, тяжело дыша, оглядывая двери, потом подошла к ближайшей, из-под которой пробивался свет, и ударила в неё кулаком, раз, другой, третий. Звук получился глухим, деревянным, и раскатился по площадке.

— Выходите! Я знаю, что вы тут! Я хочу спросить!

Дверь открылась далеко не сразу. Сначала за ней стало тихо, потом что-то зашуршало, потом скрипнул засов, и в щель выглянула женщина, немолодая, худая, в сером платке, повязанном низко на лоб, с лицом, похожим на сухую грушу. Над ней висело белое число, лет на пятнадцать, и она смотрела на Лизу, потом на Гвоздя, потом на меня, и глаза её становились всё шире.

— Гвоздь, — сказала она шёпотом. — Ты, что ли?

— Я, тётка Зина, — сказал Гвоздь.

— Живой? А говорили, всех на станции… — Она замолчала и перевела взгляд на меня, и губы её задрожали. — А это кто с тобой?

— Свой, — сказал Гвоздь. — Не бойся.

Тётка Зина не поверила, это было видно. Она смотрела на меня долго, на моё лицо, на перевязанную руку, на светлую рубашку Хромого, испачканную кровью, и в её глазах было то же, что я видел в глазах людей у костра в Глухой: страх и что-то ещё, чему я не знал названия. Потом она медленно открыла дверь шире и отступила внутрь.

— Заходите, — сказала она. — Только тихо. На площадке не стойте. Там глаз.

Она кивнула куда-то вверх, над решёткой. Я поднял голову и увидел под самым сводом площадки камеру, старую, ржавую, на кривом кронштейне, и на ней горела красная точка. Она смотрела на решётку, на пересохшую шахту, на двери вокруг, и рядом с ней по стене тянулся вниз тонкий чёрный кабель на блестящих скобах.

Комната тётки Зины была маленькой, тесной, заставленной вещами так плотно, что Гвоздю пришлось встать боком у двери. Два топчана, один на другом, стол, табуретки, мешки с чем-то мягким, сундук с отбитым углом, на сундуке жестяные кружки, миски, котелок. Среди кружек на сундуке я заметил одну, точно такую же, как смятая в пустой комнате Щупа, и подумал, что вторая такая же, наверное, стоит теперь здесь, на этом сундуке.

На одном из топчанов сидел старик, седой, сгорбленный, с перевязанной ногой, и смотрел на нас пустыми глазами, не мигая. Над ним висело жёлтое число, месяцев на пять, и он, кажется, не понимал, кто мы и зачем пришли. Тётка Зина усадила Лизу на табуретку, Киру на мешок, сама села на край сундука, сложив руки на коленях.

— Чего хотела спросить? — сказала она Лизе. — Спрашивай.

Лиза долго молчала, глядя в сторону. Я видел, как она собирается с силами, как вдыхает, как сжимает кулаки на коленях. Она смотрела не на тётку Зину, а куда-то в сторону, на топчан, на котором сидел старик.

— Щуп, — сказала она. — Вы знали?

— Чего знала?

— Что он продаст. Что он нас продаст Ищейкам. Всю станцию. Тихого, Марту, Рябого. Детей. — Голос у Лизы сорвался, и она замолчала, сглотнула и продолжила тише. — Вы знали?

Тётка Зина долго смотрела на неё. Лицо у неё, похожее на сухую грушу, медленно менялось, как меняется лицо человека, который понимает, что ему сейчас придётся сказать то, о чём он всё это время молчал. Потом она опустила глаза на свои руки.

— Не знала, — сказала она. — Никто не знал. Он тихий был, Щуп. Вежливый. Бабке всё носил, брату всё носил. Мелкий у него на руках вырос, он ему и отец, и мать, и бабка, когда бабка слегла. Кто ж знал.

— Где они? — спросил Гвоздь от двери.

Тётка Зина посмотрела на него, потом снова на свои руки. Пальцы у неё были узловатые, тёмные, с распухшими суставами. Она перебирала ими край платка, медленно, механически.

— Бабка ихняя дошла в тот вечер, как станцию… — Она запнулась. — В тот вечер. Чёрное у неё было, я в зеркало видела, она меня просила посмотреть. Щупа не было. Он с утра ушёл и не приходил. Мелкий один с ней сидел. Плакал. Я к ним зашла, а она уже… — Тётка Зина замолчала. — Мы её схоронили. Камнями заложили, в старой выработке, где все наши.

— А Щуп? — спросила Лиза.

— Пришёл. На другой день. С Ищейками пришёл. Я никому не говорила, Ферко спрашивал, а я смолчала, страшно было. — Тётка Зина помолчала. — А до того, в ночь перед станцией, тоже приходил. С двумя чужими, в тёмном. Мелкого увёл на час, сонного. Привёл обратно, тот спал как убитый. А утром встал румяный, есть просил, бегал. Бабка в зеркало глянула через его плечо и заплакала. Белое, говорит, у него. Долгое.

В комнате стало совсем тихо. Старик на топчане шевельнулся, пробормотал что-то невнятное и снова замер. Где-то за стеной капала вода, мерно, с длинными промежутками, и я считал капли, сам не замечая, как считал всегда.

— С Ищейками, — повторила Лиза.

— Двое их было. В чёрном, с серебром. Стояли у решётки, не заходили. А он зашёл. — Тётка Зина говорила медленно, не поднимая глаз. — Он к Мелкому зашёл, взял его на руки, вынес. Мелкий ревел, вырывался, кричал, чтоб к бабке пустили. Щуп его держал. Сам не ревел. Лицо такое было… Как у покойника. Белое. Он мимо меня прошёл, я ему говорю: Щуп, ты куда, а он даже не глянул. Ушли с Ищейками наверх. К Узлу, говорят. На Землю.

— Награду дали? — спросил Гвоздь.

— Говорят, дали. — Тётка Зина пожала плечами. — Ищейки так говорили, когда уходили. Один другому. Мол, мальчишку наверх, к доктору, лечить, а старшему что обещали. Я не поняла, чего обещали.

Ищейки забрали Мелкого с собой наверх. Я вспомнил рыжего мальчишку с веснушками, который держал ружьё Гвоздя и делал губами «пу-пу», целясь в ржавую решётку над пересохшей шахтой. Тогда над ним висело жёлтое, тысяча шестьсот двадцать, шесть дней, и я знал это и молчал, и потом, в турбинном зале, в последний день станции, увидел над Щупом жёлтое, восемь месяцев, вместо прежних сорока лет. Щуп отдал брату всё сразу, не дожидаясь награды, а награду ему, наверное, так и не дали, потому что наследника не взяли.

Только теперь Ищейки сказали, что мальчишку наверх, к доктору, лечить. Я не понимал, зачем лечить мальчика, у которого теперь сорок лет белого числа, и не понимал, что Щупу обещали, если не места. От этого непонимания мне стало холодно, как будто сквозняк потянул по ногам.

Лиза резко поднялась с табуретки. Она стояла посреди тесной комнаты, среди мешков и топчанов, и смотрела на тётку Зину сверху вниз. Губы у неё мелко и часто дрожали.

— Вы его растили, — сказала она. — Вы ему хлеб давали. Вы его знали с рождения. И вы ничего не видели?

— А ты видела? — спросила тётка Зина тихо.

Лиза растерянно замолчала на полуслове. Тётка Зина подняла на неё глаза, впервые за весь разговор, и я увидел, что глаза у неё мокрые. Она не плакала, а просто смотрела, долго, устало, так, как смотрят старые люди на молодых, которые ещё не знают того, что знают они.

— Ты с ним жила, — сказала тётка Зина. — На станции, бок о бок. Ты с ним ела за одним столом. Ты видела? Никто не видел. Он хороший был, Щуп. Он брата любил. Брат на жёлтом был, в зеркале я ему показывала, и бабке показывала. А потом брату полмиллиона мест пообещали, через кабинку, без налога. — Она помолчала. — Ты бы что сделала, девочка? Если бы твой брат на жёлтом был?

Лиза ничего ей не ответила. Она стояла посреди комнаты, и я видел, как медленно опускаются её плечи, как разжимаются кулаки, как лицо её из белого становится серым. Потом она повернулась и вышла из комнаты, быстро, не оглядываясь, и мы услышали, как её шаги стихают на площадке.

Кира поднялась с мешка и пошла за ней. Гвоздь остался у двери, глядя на тётку Зину, и тётка Зина смотрела на него, и они молчали. Над её головой висело белое число, лет на пятнадцать, и я знал, что своё число она видит в зеркале, как видела числа бабки и Мелкого, и что она только что ударила Лизу сильнее, чем могла бы ударить кулаком.

Мы с Гвоздём вышли за Кирой, оставив тётку Зину сидеть на сундуке. Дверь за нами закрылась, и скрипнул засов, и под сводом площадки горела красная точка камеры. Она смотрела на решётку, на пересохшую шахту, на нас.

Лиза сидела на краю решётки, спиной к нам, свесив ноги в темноту пересохшей шахты. Кира стояла рядом с ней, не касаясь её, не говоря ни слова, просто стояла и смотрела в темноту, туда же, куда смотрела Лиза. Над ними обеими горела красная точка, и я подумал, что нужно уходить, что на площадке нельзя стоять, и не решился их торопить.

Гвоздь подошёл к Лизе и сел рядом, тяжело, на корточки. Он не трогал её, просто сидел, глядя в шахту, огромный, бородатый, с ружьём на коленях. Через какое-то время Лиза прислонилась к его плечу, медленно, словно против воли, и Гвоздь не пошевелился.

Я стоял у решётки и смотрел на неё. Решётка была старая, ржавая, из толстых железных прутьев, крест-накрест, и я помнил, как Мелкий целился в неё из ружья Гвоздя и говорил «пу-пу», и как Щуп смеялся, и как бабка стояла в дверях и смотрела на них. Тогда я смотрел на число над Мелким, жёлтое, шесть дней, и думал, что не могу ему ничего сказать.

У самого края решётки, там, где она крепилась к каменному бортику шахты, что-то блеснуло. Я наклонился и присмотрелся получше. Под решёткой, в узкой щели между прутьями и камнем, был просунут тонкий провод, медный, блестящий, совсем новый, и он был обмотан вокруг прута несколько раз, туго, аккуратно, как обматывают провода люди, которые привыкли работать руками.

Я знал, кто так обматывал провода. Я видел это в турбинном зале, на пульте в диспетчерской, на старом экране, который Щуп подключил к кабелю, чтобы мы смотрели Сводки. Я видел это на батарее для прожектора на Восточной штольне, где каждая клемма была обмотана вот так, туго, ровно, виток к витку.

Я присел у решётки на корточки и потянул за провод левой рукой. Провод уходил вниз, в темноту шахты, и на конце его что-то было, лёгкое, плоское, оно стукнулось о камень и закачалось. Я тянул медленно, осторожно, виток за витком, и из темноты поднялся маленький свёрток, обёрнутый в кусок промасленной ткани и перевязанный тем же медным проводом.

— Что там? — спросил Гвоздь.

— Не знаю, — сказал я. — Кто-то оставил.

Я развязал провод одной рукой, неловко, зубами помогая себе. В ткани был сложенный вчетверо лист, жёсткий, плотный, не бумага, а что-то вроде тонкого пластика, сероватого, с одной стороны покрытого мелкими печатными значками. Я развернул его, и увидел, что это кусок старой схемы, выдранный откуда-то, может быть, из пульта в диспетчерской, с линиями, кружками и цифрами, а на обороте, на чистой стороне, мелким, торопливым, неровным почерком было написано несколько строк.

Я узнал этот почерк сразу. Я видел, как Щуп писал на клочках бумаги номера деталей, когда разбирал аппарат Сотника, мелко, торопливо, с наклоном влево, и буквы у него наползали друг на друга. Здесь они наползали так же, а некоторые слова были зачёркнуты и написаны снова.

Я прочитал записку стоя, держа её близко к лицу, в свете красной точки над головой. Я прочитал её один раз, потом второй, потом третий. С каждым разом слова становились тяжелее.

«Кто найдёт, отдай Гвоздю, только Гвоздю, не Ноль, Гвоздь, прости, я не мог по-другому. Мелкий живой, белый теперь, я сам видел. Про Ноль: у неё шунт сдыхает, частота уходит, я подстраивал, больше не могу, нечем. Порт окисляется изнутри, контакты зелёные, я видел, когда чистил, месяц, может два, потом не удержит никакой изотоп. Я ей не говорил, хотел сказать и не успел, скажи ей ты, как сможешь. Простите меня все, ваш Щуп».

Я стоял над решёткой и смотрел на записку. Красная точка камеры горела у меня над головой, и я чувствовал её затылком. Я чувствовал рядом, в двух шагах, Киру, её ноль, сигнал, давящий на её шунт ровно и непрерывно, и я впервые услышал в этом давлении то, что, наверное, было там всегда, только я не умел различить: тонкую, едва заметную дрожь, как дрожит туго натянутая струна, которая вот-вот лопнет.

Он написал: месяц, может два. Щуп писал это, наверное, в тот день, когда пришёл сюда с Ищейками за братом, торопясь, на колене, пока Ищейки ждали у решётки. С тех пор прошло пять дней, и месяц, может два, стал теперь меньше.

— Что там? — снова спросил Гвоздь, громче.

Я медленно поднял от записки голову. Гвоздь смотрел на меня, сидя на корточках у решётки, и Лиза рядом с ним подняла голову с его плеча, и Кира обернулась. Все трое смотрели на меня, на лист в моей руке, и я видел, как Кира чуть прищурилась, как прищуривалась в насосной, когда смотрела на меня через прицел.

— Щуп, — сказал я. — Записка от Щупа. Для Гвоздя.

— Дай, — сказал Гвоздь.

Я молча протянул ему лист. Гвоздь взял его, развернул, поднёс к глазам, и я видел, как медленно, с трудом, шевелятся его губы, складывая буквы в слова, потому что читал он плохо, как читают люди, которые учились этому поздно и мало. Он читал долго, и лицо его не менялось, только в какой-то момент дрогнула бровь, и потом он сложил лист вчетверо, аккуратно, по старым сгибам, и сунул за пазуху.

bannerbanner