
Полная версия:
Очередь смерти. Книга 2. Шум за стеной
Мне вспомнилось, как я сказал у огня в нарядной «я решил». Это было три дня назад, а казалось, что прошёл месяц, и что сказал это кто-то другой, более уверенный, чем я, и более глупый. Я решил найти Марка и сервер, сломать Очередь, вывести мальчика из капсулы Т-40, и вот я сидел в вентиляционной камере глубоко под землёй, с перевязанной ладонью и кровью на чужой рубашке, и не знал даже, в какую сторону идти.
— О чём думаешь? — спросила Кира тихо, не поворачиваясь.
— Считаю, — сказал я.
— Что?
— Дни. У Марка триста двадцать семь.
Кира помолчала, глядя куда-то в темноту перед собой. Ладонь её на моей повязке не шевелилась, только пальцы чуть сжались, совсем немного, и разжались. Я ждал, что она скажет, и боялся того, что она скажет.
— Успеешь, — сказала она.
Она сказала это просто, без нажима, как говорят о погоде. Я не знал, верит ли она в это, или говорит, чтобы я замолчал, или говорит себе, а не мне. Над ней мерцал серый ноль, то ярче, то бледнее, и у неё не было ни трёхсот двадцати семи дней, ни одного дня, а было только то, что лежало у неё в сумке за спиной, двенадцать коробок по тридцать ампул, и то, что держал под этими ампулами старый шунт.
* * *
Мы вышли из вентиляционной камеры, когда наверху, наверное, уже был день. Здесь, внизу, дня не было, но Гвоздь сказал, что знает по воздуху: днём в старых стволах тянет вниз, а ночью вверх, и сейчас тянуло вниз. Я не почувствовал никакой разницы, но поверил ему, как верил теперь во всём, что касалось Подземелий.
Путь до Глухой был длинным. Гвоздь вёл нас кружным путём, через старые выработки, где, по его словам, не бывали даже Пастыри, по узким ходам, где приходилось идти боком, по колено в ледяной воде, по крутым склонам, засыпанным мелким острым щебнем. Дважды мы проходили под камерами, которые загорались при нашем приближении, и дважды Гвоздь сворачивал в сторону, в ход, который вёл совсем не туда, куда нам было нужно, и ждал там, пока не убедится, что под следующей камерой нет нового чёрного кабеля.
Я перестал считать камеры после десятой. Я считал щелчки, как всегда, и дни Марка, и шаги, когда шёл по узким ходам, и всё равно не мог отделаться от чувства, что кто-то считает меня. Мне казалось, что где-то далеко, в комнате с белыми стенами, кто-то сидит перед экраном, на котором светится красная точка, и смотрит, как четыре маленькие фигурки идут по тёмным штольням, одна за другой, с фонарём из консервной банки.
Ближе к вечеру ход пошёл вверх. Воздух стал теплее, суше, и в нём появился запах, который я узнал сразу, хотя прошло всего несколько дней: запах угольного костра, дыма, горячего камня и людей, много людей, живущих в одном месте. Гвоздь остановился, поднял руку, и мы остановились за ним.
— Глухая, — сказал он шёпотом. — За поворотом выступ. Оттуда видно выработку. Дальше тихо. Совсем тихо.
Он наклонился и задул огарок. Темнота навалилась сразу, плотная, полная, и в этой темноте я услышал, как Кира рядом со мной расстегнула кобуру, тихо, почти беззвучно. Гвоздь пошёл вперёд, медленно, на ощупь, и мы пошли за ним, держась руками за стену, и я держался левой, а правую прижимал к груди.
За поворотом впереди был свет. Он падал снизу, из выработки, рыжий, неровный, мигающий, свет костра, и в этом свете я различил край каменного выступа, нависающего над широким тёмным пространством. Гвоздь лёг на выступ животом, осторожно, подполз к самому краю, и поманил нас рукой.
Я лёг рядом с ним. Камень был тёплым, шершавым, пах углём, и подо мной, внизу, метрах в двадцати, лежала выработка над седьмым горизонтом, та самая, где мать Хромого отдала мне ботинки сына. Посреди неё горел костёр из угля, как и тогда, и вокруг костра сидели люди, тесно, плечом к плечу, и я узнал их не по лицам, а по числам.
Белое, лет на двадцать, над широкой спиной Ганны, и маленькое белое рядом с ней, над свёртком у неё на руках. Жёлтое, месяцев на семь, над худым седым стариком у самого огня, и я узнал в нём Ферко по тому, как он сидел, прямо, не горбясь, как сидел Бур. Ещё почти три десятка чисел, белых и жёлтых, тесно, одно к одному, как свечи на праздничном столе, и над каждым из них я знал человека, хотя не знал его имени.
Они сидели неподвижно и молчали. Никто не говорил, никто не ел, никто не подбрасывал в огонь угля, и дети не плакали, а сидели тихо, прижавшись к матерям. Я смотрел на них сверху и не сразу понял, что не так.
Потом я увидел у дальней стены фонари. Они горели в дальнем конце выработки, у входа в главный ход, белые, ровные, яркие, совсем не похожие на консервные банки с огарками, и их было много, десять, двадцать, больше. Свет от них падал на стены выработки, на почерневшую крепь, на лица людей у костра, и в этом свете я увидел чёрную форму с серебряным кантом.
Ищейки стояли кольцом вокруг выработки. Они стояли неподвижно, через каждые несколько шагов, с оружием в руках, и смотрели на людей у костра, и люди у костра смотрели в огонь, и никто не двигался. Над Ищейками висели их числа, белые, долгие, ровные, и мне показалось, что их больше, чем людей у огня.
Гвоздь рядом со мной перестал дышать. Я слышал, как он втянул воздух и замер, и как под его огромной ладонью тихо скрипнул камень. Кира лежала по другую сторону от меня, и я почувствовал, как её плечо прижалось к моему, и как оно дрожит.
Мы всё-таки опоздали сюда, к своим. Ищейки были здесь раньше нас, раньше, чем мы вышли из Слепой, раньше, чем загорелась первая камера, может быть, раньше, чем Гончий поднял голову на экране и посмотрел в объектив. Я лежал на тёплом камне над выработкой, полной людей, которые отдали мне ботинки, еду и рубашку мёртвого сына, и смотрел, как они сидят у огня и не смеют поднять глаз.
Число в верхнем краю моего зрения щёлкнуло. Ровно через шесть минут, как всегда, тихо и спокойно, и в этот раз мне не почудилось второго щелчка. Внизу, у входа в главный ход, белые фонари разошлись в стороны, и между ними, в серой рабочей куртке, застёгнутой до горла, медленно вышел к огню человек, над которым не было числа.
Глава 2
Кривая штольня оправдывала своё имя. Она петляла в толще породы, как петляет высохшее русло, то уходя вниз крутым склоном, то поднимаясь, то сворачивая так резко, что Гвоздь, шедший впереди, на несколько секунд пропадал из виду, и только свет его огарка дрожал на стене за поворотом. Гвоздь сказал, что её рубили в разные годы разные бригады, и каждая шла за своим пластом, и никто не думал о тех, кто пойдёт следом.
Здесь было суше, чем в Слепой, и теплее. Стены были чёрные, блестящие, с тонкими жилами чего-то белого, похожего на соль, и когда свет огарка скользил по ним, жилы вспыхивали короткими искрами и гасли. Пахло углём, камнем и ещё чем-то горьковатым, древним, как пахнет в погребе, куда много лет никто не спускался.
Камер в Кривой не было. Гвоздь выбрал её именно поэтому, он сказал об этом утром, когда мы вышли из Глухой: бригады, рубившие Кривую, работали ещё при деде Бура, задолго до того, как в шахтах начали вешать камеры. Мы шли по ней весь день, и я весь день ждал, что под низким сводом вот-вот наберёт цвет маленькая красная точка, и она так и не загорелась.
К полудню, по счёту Гвоздя, мы остановились у развилки, где из стены сочилась вода, тонкой струйкой, тёплой, с привкусом железа. Лиза набрала воды во флягу, которую дал Ферко, и долго пила, запрокинув голову, а потом подошла ко мне и протянула руку. Лицо у неё было сосредоточенным и хмурым, как у человека, который делает неприятное, но нужное дело.
— Дай руку, — сказала она.
— Зачем?
— Повязку менять. Третий день не меняли. — Она смотрела не на меня, а на мою правую ладонь, прижатую к груди. — Гнить начнёт, отрежут по локоть. Там внизу резать некому.
Я молча протянул ей правую руку. Лиза размотала полосу от рубашки Хромого, медленно, осторожно, отлепляя присохшую ткань, и я стиснул зубы, потому что ткань присохла к волдырю. Под повязкой ладонь была красная, припухшая, с белым пузырём посередине, который за три дня стал меньше, но не сошёл, и вокруг него кожа лопнула мелкими трещинами.
Лиза посмотрела на ладонь, потом на меня. Она достала из кармана баночку с мазью, белой, без запаха, ту самую, что передала мне мать Хромого через Ферко, и открутила крышку. Я дёрнул рукой, сам не зная почему.
— Не надо, — сказал я. — Не этой.
— Почему?
— Это его. Гончего.
— А мне всё равно, чья, — сказала Лиза. — Мазь от ожогов. Сверху. Хорошая. — Она зачерпнула мазь двумя пальцами. — Он людей кормил, детям лекарства дал. Мне и это противно. Только детям от этого хуже не стало. И тебе не станет.
Мазь легла на ладонь холодом. Холод был не резкий, а глубокий, мягкий, словно кто-то положил мне на руку горсть снега, которого я никогда не видел, и жар под кожей сразу отступил, и пальцы, которые три дня горели и не сгибались, вдруг стали лёгкими. Я выдохнул так громко, что Кира у стены подняла голову.
Лиза намазала ладонь ровным слоем, туго замотала чистой полосой, оторванной от своей нижней рубашки, и завязала узел зубами, как в первый раз. Потом убрала баночку в карман и отошла к развилке, к Гвоздю, не сказав больше ни слова. Я стоял и смотрел на свою перевязанную руку, на которой лежала мазь из мешка человека, который знал моё детское имя.
Пусть ищет своё, сказал он старику у костра. Я шёл дальше по Кривой, вслед за огарком Гвоздя, и думал о том, что Гончий, может быть, знал и это: что мазь передадут мне, что Лиза намажет её, что рука перестанет гореть. Мне было противно от этой мысли, и рука не болела, и от этого было ещё противнее.
* * *
На ночь мы остановились в старой нарядной Кривой, маленькой, тесной, с низким потолком и обвалившимся углом. Здесь когда-то раздавали наряды на смену, так сказал Гвоздь, и на стене ещё висела ржавая доска с крючками, на которых шахтёры вешали жетоны, уходя в забой. Крючков было сорок, и на трёх из них висели жетоны, круглые, медные, позеленевшие, с выбитыми номерами.
— Не вернулись, — сказал Гвоздь, посмотрев на жетоны. — Жетон снимаешь, когда выходишь. Эти не сняли.
Он сказал это просто, без грусти, как говорят о погоде, и пошёл собирать обломки старой крепи для огня. Огонь разгорелся быстро, сухое дерево горело ровно, почти без дыма, и дым уходил в щель в обвалившемся углу, куда-то наверх. Тепло от огня заполнило нарядную, и стены вокруг стали рыжими, живыми, и тени на них зашевелились.
Мы поели брикетов из мешка Гончего, молча, сидя у огня. Брикеты были свежие, мягкие, с привкусом чего-то сладкого, совсем не такие, как те, что продавали в депо за три сотни, и Гвоздь ел их с тяжёлым, мрачным лицом, словно жевал камень. Лиза съела половину своего и отложила остальное, завернув в тряпку, на потом.
Потом Кира достала из сумки шприц и ампулу. Она протянула их мне, не глядя, так же просто, как протягивают кружку с водой, и повернулась ко мне спиной, и наклонила голову вперёд. Гвоздь у огня ничего не сказал, только поднял ружьё с пола и положил поперёк колен.
Во второй раз было легче. Пальцы левой руки слушались лучше, игла почти не дрожала, и я попал в отверстие с первого раза, и почувствовал упругое, и нажал чуть сильнее, и упругое поддалось. Правую ладонь, перевязанную, намазанную холодной мазью, я положил ей на затылок, выше порта, и почувствовал под ней её чип, молчащий, затаившийся, и давление сигнала над ним, и шунт между ними.
Я давил на поршень медленно, как учил Гвоздь, и ждал рывка. Рывок пришёл, как приходил всегда, едва бурая жидкость пошла в порт: давление сигнала вдруг усилилось, навалилось всей массой на ослабевшую плотину. В этот раз я ждал его, и когда он пришёл, я не испугался, а подставил то, что подставил в прошлый раз, не зная, что это, ладонь, плечо, спину, на секунду, на две, пока шунт не принял изотоп и не закрылся.
Ноль над Кирой мигнул, коротко, и выровнялся. Из носа у меня в этот раз не пошло ничего, только в затылке на мгновение кольнуло, тонко, как колет, когда долго смотришь на яркий свет. Я вынул иглу, убрал ладонь, и Кира медленно подняла голову.
— Не било, — сказала она тихо. — Опять не било.
Она так и не обернулась ко мне. Она сидела ко мне спиной, и я видел только её затылок, короткие тёмные волосы, металлический блеск порта, и плечи, которые вдруг опустились, словно с них сняли что-то тяжёлое. Потом она взяла у меня шприц, завернула его в тряпку и убрала в сумку, и пересела ближе к огню, и протянула к огню руки.
* * *
С тех пор прошёл, наверное, целый час. Я не считал минут, считал только щелчки, и их было девять или десять, когда Кира вдруг перестала греть руки и замерла. Она сидела у огня, вытянув руки к углям, и пальцы её вдруг дрогнули, раз, другой, мелко, как дрожат струны, когда по ним проведут ногтем.
Я посмотрел на ноль над её головой. Он мерцал, как мерцал всегда, то ярче, то бледнее, только ритм был не тот. Он сбился, как сбивается дыхание у человека, который бежит в гору: вспышка, пауза, две быстрые вспышки, долгая темнота, почти полная, такая, что я перестал различать серую цифру над её головой, и снова вспышка.
— Кира, — сказал я.
Она ничего мне не ответила. Она медленно опустила руки и поднесла их к ушам, обе сразу, и прижала ладони к ушам так сильно, что побелели костяшки. Лицо у неё стало совсем белым, и глаза, тёмные, глубоко посаженные, раскрылись широко, и смотрели не на огонь, не на меня, а куда-то сквозь стену нарядной.
— Шумят, — сказала она. — Шумят. Сейчас же кололи. Сейчас же должно быть тихо.
Лиза вскочила со своего места. Гвоздь поднялся медленнее, тяжело, отложив ружьё, и шагнул к Кире, и в эту секунду Кира качнулась вперёд, к огню, и Гвоздь успел подхватить её за плечи, прежде чем она упала лицом в угли. Её тело выгнулось у него в руках, напряглось, как тетива, и задрожало всё, с головы до ног, крупной частой дрожью, и зубы её застучали.
— Держи голову! — крикнул Гвоздь. — Лиза, голову держи, чтоб не билась!
Лиза упала на колени рядом, подхватила голову Киры ладонями, прижала к своим коленям. Кира билась у них в руках, не крича, не говоря ни слова, только стучали зубы, и сквозь стиснутые губы вырывалось короткое, хриплое дыхание. Над ней ноль мигал всё реже, всё слабее, и темнота между вспышками становилась всё длиннее.
— Ещё уколоть? — Лиза подняла на Гвоздя мокрое от слёз лицо. — Гвоздь, ещё дозу?
— Нельзя, — сказал Гвоздь сквозь зубы. — Щуп говорил. Две подряд нельзя. Сердце встанет.
Я сидел на месте и не мог пошевелиться. Я видел ноль над её головой, который гас, вспыхивал и гас снова, и каждый раз темнота длилась дольше, и я считал эти темноты, как считал свои щелчки: раз, два, три, вспышка. Раз, два, три, четыре, вспышка, слабая, серая, едва заметная, как последний уголь в остывшем костре.
Я чувствовал сигнал всем затылком. Я чувствовал его затылком так ясно, как никогда раньше, даже в Узле, когда шунт отказал совсем: он больше не давил на плотину ровно и терпеливо, он бил в неё, раз за разом, и в плотине уже была щель, и в эту щель уже текло. Шунт ещё держал, но держал рывками, захлёбываясь, как держит человек тяжёлую дверь, в которую ломятся с той стороны.
Я перестал думать о чём-либо. Я подполз к ней на коленях, оттолкнул руку Лизы и положил правую ладонь Кире на затылок, на порт, прямо на металлическую шайбу. Повязка мешала, я чувствовал сквозь неё всё смазанным, далёким, как сквозь толстую стену, и я сорвал её зубами, сам не помню как, и положил голую ладонь, в холодной мази, на металл порта, на кожу вокруг.
Всё сразу стало ясным и близким. Под ладонью был её чип, маленький, твёрдый, живой, и он не молчал больше, он метался, как зверь, которого загнали в угол, и над ним бил сигнал, и между ними был шунт, и шунт трещал, как трещит лёд под ногой. Мне было страшно так, как не было страшно ни разу в жизни, даже в Узле, даже в насосной у Сотника, потому что я помнил, что было с Костей, когда я положил ладонь на его затылок.
Я помнил, как чип Кости стал горячим. Я помнил запах горелой изоляции и маленький твёрдый комок под пальцами, который гудел, как лампа, и замолчал, и помнил, как сжал его, и не отпустил. Сейчас под моей ладонью был другой чип, и я не должен был его сжимать, ни за что, ни на долю секунды, и я не знал, как держать сигнал, не сжимая.
В Узле я сжал что-то внутри себя, в затылке, как кулак, и сигнал остановился. В вентиляционной камере я ничего не сжимал, а просто подставил что-то, и сигнал на секунду упёрся в это подставленное, и шунт успел закрыться. Это было разное, совсем разное, я понимал это теперь так ясно, словно мне объяснили на уроке: одно было кулаком, а другое ладонью.
Я не стал ничего сжимать. Я представил себе воду, которая течёт сверху, тонкой холодной струёй, как текла сегодня из стены у развилки, и подставил под неё ладонь, плашмя, раскрытую. Я не трогал камень, из которого течёт вода, и не трогал чашу, в которую она должна упасть, а только встал между ними.
1
Сигнал упёрся в подставленное, как вода упирается в ладонь. Я почувствовал, как он ударил в мою подставленную ладонь, не в настоящую, лежащую на затылке Киры, а в ту, другую, внутри, в основании моего собственного черепа. Он остановился и надавил, тяжело, ровно, всей массой.
2
3
Под моей настоящей ладонью чип Киры перестал метаться. Он затих, замер, как замирает зверь, когда шум за дверью вдруг стихает, и я почувствовал, что он тёплый, обычный, живой, не горячий. От облегчения я чуть не заплакал.
4
5
В носу стало горячо, и по губе потекло тёплое. Я знал, что это кровь. Я не вытирал, я не мог шевельнуться, я держал, и давление на мою подставленную ладонь не становилось меньше, оно становилось только тяжелее, как становится тяжелее ведро, в которое льётся вода.
6
7
В ушах зазвенело, тонко, на одной высокой ноте, и звон рос, и заполнял всё, и сквозь него я едва слышал голос Гвоздя, который что-то говорил мне. Где-то совсем рядом плакала Лиза. Перед глазами поплыло, огонь в углу нарядной стал размытым рыжим пятном, и я понял, что не продержу долго.
8
Шунт под моей ладонью вздрогнул. Я почувствовал это так же ясно, как чувствовал сигнал, словно что-то тяжёлое, металлическое, холодное встало на место и щёлкнуло, как щёлкает замок. Потом оно опустилось, как опускается стальная плита.
9
Я убрал свою подставленную ладонь. Сигнал навалился снова, всей массой, и упёрся в шунт, и шунт выдержал, ровно, тяжело, как держал три года. Ноль над Кирой вспыхнул и замерцал, то ярче, то бледнее, медленно, ровно, в своём обычном ритме, как будто ничего не случилось.
Я сидел на полу нарядной и не мог поднять руку, чтобы вытереть лицо. Кровь текла из носа, медленно, тёплой струйкой, по губам, по подбородку, капала на рубашку Хромого, и я смотрел, как расплываются на светлой ткани тёмные пятна. В ушах звенело, и звон медленно отступал, как отступает вода после прилива, и сквозь него начали проступать звуки: треск огня, капли где-то в штольне, частое, хриплое дыхание Киры.
Кира лежала на коленях у Лизы. Глаза у неё были открыты, мокрые, огромные, и она смотрела вверх, в низкий потолок нарядной, и губы у неё шевелились, беззвучно, словно она что-то считала. Дрожь прошла, только пальцы ещё подрагивали, мелко, изредка, как подрагивают у спящего.
Гвоздь сидел на корточках рядом со мной. Он протянул мне тряпку, ту самую, в которую Кира заворачивала шприц, и я взял её левой рукой и прижал к лицу. Тряпка пахла металлом и аптекой.
— Сколько держал? — спросил Гвоздь глухо.
— Девять, — сказал я в тряпку. — Девять секунд.
— В Узле дольше держал.
— В Узле я сжимал, — сказал я. — Сейчас не сжимал. Это другое.
Гвоздь долго смотрел на меня, тяжело, исподлобья. Потом он кивнул, медленно, словно понял, хотя я сам не до конца понимал, что сказал. Он поднялся, взял ружьё и отошёл к входу в нарядную, и встал там, спиной к нам, лицом к темноте штольни.
Лиза смотрела прямо на меня. Она сидела на полу, держа голову Киры на коленях, и гладила её по коротким остриженным волосам, медленно, механически, и смотрела на меня поверх её головы. Лицо у Лизы было мокрым, и в её серых глазах, глазах Марка, было что-то, чего я не видел в них раньше, ни в турбинном зале, ни в Узле, ни в Слепой.
— Ты её держал, — сказала она. — Голой рукой. Той самой.
— Той самой, — сказал я.
— Я думала, ты её убьёшь.
— Я тоже, — сказал я.
Лиза первой из нас отвела глаза. Она продолжала гладить Киру по волосам, медленно, ровно, и губы её дрожали, и она прикусила нижнюю губу, чтобы они перестали дрожать. Над ней висело белое число, тридцать семь лет, ровное, спокойное, и рядом с ним серый ноль Киры мерцал снова ровно, как будто не гас.
Кира заговорила первой из нас. Голос у неё был хриплым, слабым, чужим. Она говорила медленно, с трудом подбирая слова, как говорят люди, которые только что очнулись.
— Шум прорвался, — сказала она. — Сразу после укола. Так никогда не было. После укола всегда тихо, три часа, четыре. А тут… — Она замолчала, сглотнула. — Как будто дверь открыли. Как будто они все стояли под дверью и ждали, а её открыли, и они… Громко. Так громко. Будто все разом вздохнули.
— Кто? — спросила Лиза.
— Не знаю. Толпа. Тысячи. — Кира закрыла глаза. — Как всегда, только ближе. Как будто они стали ближе.
Я сидел на полу и держал у лица тряпку, пахнущую металлом и аптекой, и смотрел на неё. Мне вспомнился приём в Большой галерее, гул сотен голосов под высоким потолком, звон бокалов, смех, и как этот гул становился громче, когда отец поднимал бокал за тех, кто держит небо. Я не знал, почему вспомнил это сейчас, и отогнал воспоминание, как отгоняют муху.
* * *
Ночью Лиза уснула раньше всех. Она уснула прямо у стены, сидя, свесив голову на грудь, и Кира осторожно переложила её на бок и накрыла своей курткой. Гвоздь сидел у входа в нарядную, спиной к нам, с ружьём на коленях, и не спал, и не оборачивался, и я знал, что он слышит каждое наше слово.
Кира села у огня рядом со мной. Она двигалась медленно, осторожно, как двигаются люди, которые боятся, что тело их снова подведёт, и села не близко, но и не далеко, так, что наши плечи почти касались. Кровь у меня из носа больше не шла, только в затылке ещё ныло, тупо, глухо, как ноет после удара.
Мы долго сидели и молчали. Огонь догорал, угли тлели красным, и Кира подбросила в них обломок крепи, и обломок вспыхнул не сразу, а сначала задымился, почернел по краям, и только потом занялся ровным жёлтым пламенем. Свет от него лёг на её лицо, бледное, усталое, со шрамом через левую бровь, рассечённым в турбинном зале и уже начинавшим заживать.
— У меня брат был, — сказала Кира. — Даня. Я тебе говорила.
— Говорила, — сказал я. — Двенадцать лет.
— Двенадцать. — Она смотрела в огонь. — Он всё время спрашивал про небо. С пяти лет. Какое оно, где оно, почему мы его не видим. Отец рассказывал, что наверху, над Шпилями, Купол, и что утром он светлеет, а вечером темнеет. Даня не верил. Говорил, как это потолок светлеет, потолки не светлеют. — Она помолчала. — Отец яблоко ему принёс. Со Склада. То самое, из ящиков. Даня его есть не стал. Положил под подушку. Говорил, оно с неба упало.
Я ничего не сказал ей на это. Мне нечего было ей сказать. Кира смотрела в огонь, и в её тёмных глазах отражалось пламя, два маленьких жёлтых огонька, и губы её чуть кривились, не в усмешке, а словно от боли, которую давно привыкла терпеть.
— Расскажи, — сказала она. — Какое оно. Небо. Как Буру рассказывал.
— Буру я про солнце рассказывал.
— Расскажи про небо.
Я посмотрел на огонь и попытался вспомнить. Утро в моей комнате, окно во всю стену, свет, который приходит не сразу, а медленно, словно кто-то наверху поворачивает ручку. Купол над Шпилями, огромный, прозрачный, чистый, такой чистый, что кажется, будто его нет совсем.
— Утром оно серое, — сказал я. — В шесть. Ровно в шесть, каждый день, я с детства просыпался в шесть и смотрел. Сначала серое, как пепел. Потом розовое, по краю, там, где Купол сходится с землёй, далеко-далеко. Потом золотое. Потом голубое, всё, целиком, от края до края. Как вода в бассейне, только сверху. Смотреть больно. Глазам больно, а отвести нельзя.
— А ночью?
— Ночью тёмное. Купол темнеет с восьми до девяти, медленно, тоже как будто кто-то ручку поворачивает. Сначала синее, потом чёрное. Совсем чёрное. — Я помолчал. — Звёзд нет. Я про звёзды только в учебниках читал. Там написано, что до войны над городами были звёзды, тысячи, и люди находили по ним дорогу. На Куполе их нет. Отец говорил, что так безопаснее.
— Безопаснее, — повторила Кира. — От чего?
— Не знаю. Он не объяснял.
Кира усмехнулась, одним углом рта, коротко. Потом посмотрела на меня, впервые за весь разговор, прямо. Я увидел, что глаза у неё мокрые.

