Читать книгу Очередь смерти. Книга 2. Шум за стеной (Добрыня Демидов) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Очередь смерти. Книга 2. Шум за стеной
Очередь смерти. Книга 2. Шум за стеной
Оценить:

5

Полная версия:

Очередь смерти. Книга 2. Шум за стеной

— Что он пишет? — спросила Лиза.

— Прощенья просит, — сказал Гвоздь. — Пишет, Мелкий живой. Белый теперь.

— И всё?

— Всё, — сказал Гвоздь.

Он сказал это просто, ровно, и посмотрел на меня, коротко, тяжело, исподлобья. Я хорошо понял этот взгляд. Он ничего не скажет, и я ничего не скажу, и Кира не узнает про месяц, может два, пока мы сами не решим, как ей сказать, и не скажем.

Кира смотрела на Гвоздя, потом на меня. Она ничего не спросила, но я видел, как сжались у неё губы, и как она отвернулась, и пошла к лестнице, к выходу из Сухого колодца, не дожидаясь нас. Над ней мерцал серый ноль, то ярче, то бледнее, и я слушал, как сигнал давит на её шунт, и в этом давлении, ровном и непрерывном, теперь всё время дрожала тонкая натянутая струна.

* * *

Ночью, когда Кира спала у огня в маленькой выработке за Сухим колодцем, Гвоздь подсел ко мне. Он сел рядом, тяжело, привалившись спиной к стене, и долго молчал, глядя на огонь. Потом достал из-за пазухи сложенный лист и протянул мне, не глядя.

— Прочитай ещё раз, — сказал он тихо. — Я плохо читаю. Может, не так понял.

Я развернул лист и прочитал вслух, шёпотом, медленно, каждое слово. Гвоздь слушал, глядя на огонь, и на словах «месяц, может два» закрыл глаза. Я дочитал, а он долго ещё сидел, не открывая их.

— Правильно понял, — сказал он наконец. — Значит, правильно.

— Он мог ошибиться, — сказал я. — Он не доктор. Он мальчишка.

— Щуп в железе не ошибался. — Гвоздь открыл глаза. — Он людей не понимал, а железо понимал. Если сказал, контакты зелёные, значит, зелёные. — Он помолчал. — Шунт этот ей старый человек ставил. Тот, что помер через полгода. У него одно устройство и было. Больше таких нет. Нигде.

Я посмотрел на спящую Киру. Она спала у огня, на боку, лицом к нам, подложив под голову сумку с ампулами, и дышала медленно, глубоко, спокойно. Над ней мерцал серый ноль, ровно, то ярче, то бледнее, и мне хотелось верить, что он будет мерцать так всегда.

— Ей надо сказать, — сказал я.

— Надо, — согласился Гвоздь. — Скажи.

— Почему я?

— Потому что ты её держишь. — Гвоздь посмотрел на меня. — Каждую ночь держишь, когда колешь. Вчера девять секунд держал, кровью умылся. Ей от тебя легче будет услышать, чем от меня. — Он помолчал. — Только не сейчас. Не сегодня. Пусть поспит.

— Когда?

— Когда сам решишь, ракитинский. Ты у нас теперь решаешь.

Он сказал это без насмешки, глухо, серьёзно, и снова закрыл глаза. Я сидел рядом с ним и держал в руке записку Щупа, кусок старой схемы с линиями, кружками и цифрами на одной стороне и торопливыми, наползающими друг на друга буквами на другой. Потом сложил её вчетверо, по старым сгибам, и протянул Гвоздю, но он покачал головой.

— Оставь себе, — сказал он. — У меня за пазухой всё мокнет. Потеряю.

Я положил записку Щупа в нагрудный карман рубашки Хромого, рядом с запиской Марка. Две записки, два мальчика, которые просили прощения и не успели сказать главного, лежали теперь у меня на груди, под клапаном на пуговице. Я чувствовал их сквозь ткань, когда дышал.

* * *

Утром Кира молчала больше обычного. Я колол ей изотоп ночью, как колол теперь каждую ночь, и рывок был, как всегда, и я подставил ладонь, и шунт закрылся, и Кира сказала «не било», тихо, не оборачиваясь. Только утром она не смотрела на меня, а когда я подходил к ней, отходила на шаг, словно случайно.

Мы шли к Чёрному перекрёстку весь день. Дорога шла сначала вниз, под Сухой колодец, по старым выработкам, потом по длинному прямому тоннелю, где когда-то ходили вагонетки, и рельсы под ногами были гладкими, отполированными колёсами. Камеры здесь горели через каждые сто шагов, все с красными точками, все с тонким чёрным кабелем, и Гвоздь перестал сворачивать, потому что сворачивать было некуда.

Чёрный перекрёсток был местом, где сходились четыре тоннеля. Когда-то здесь перегружали уголь с одних вагонеток на другие, и угольная пыль за годы въелась в стены, в пол, в потолок так глубоко, что всё вокруг было чёрным, матовым, бархатистым, и свет огарка тонул в этой черноте, не отражаясь. Посреди перекрёстка стоял старый погрузочный бункер, ржавый, огромный, на четырёх железных ногах, и из-под него уходила в стену толстая труба, когда-то, наверное, для воды.

Кира подошла к трубе первой. Она присела перед ней на корточки, сунула руку в отверстие трубы почти по плечо и долго шарила там, медленно, сосредоточенно, наклонив голову набок. Потом вынула руку, пустую, чёрную от угольной пыли, и долго смотрела на неё.

— Пусто, — сказала она.

— Сегодня? — спросил Гвоздь.

— Сегодня. Срок сегодня. Должна быть коробка. — Кира поднялась, вытирая руку о штаны. — Дымок ходил. Раз в месяц. Приходил сюда, забирал, нёс на станцию. Тот, сверху, оставлял ночью, Дымок забирал утром. Они друг друга ни разу не видели.

— Дымок на станции остался, — сказал Гвоздь тихо.

— Знаю, — сказала Кира. — Тот, сверху, тоже, наверное, знает. Станции нет. Значит, и носить некому. — Она помолчала. — Цепочка порвалась.

Она сказала это ровно, без жалобы, как говорят о погоде. Над ней мерцал серый ноль, и я слушал сигнал, и тонкая натянутая струна в нём дрожала, и мне казалось, что Кира тоже её слышит, хотя она не могла её слышать. В сумке у неё за спиной лежали двенадцать коробок по тридцать ампул, почти год, и ей не нужна была эта коробка из трубы, ей хватало на год вперёд.

Только ей не нужен был год. Ей нужен был новый шунт, и записка Щупа лежала у меня в нагрудном кармане, рядом с запиской Марка, и говорила, что новых шунтов нет, нигде. Я смотрел на Киру, на её бледное лицо, на руку, чёрную от угольной пыли, и не мог сказать ей ни слова.

Кира достала из кармана куртки кусок мела, белого, крошащегося, завёрнутого в тряпку. Она подошла к ржавой ноге бункера, над самой трубой, и нарисовала на чёрном железе круг, ровный, аккуратный, размером с ладонь. Потом провела через него черту, наискосок, от верхнего края к нижнему, жирно, нажимая на мел так, что он крошился.

— Что это? — спросил я.

— Ноль, — сказала Кира. — Перечёркнутый. Значит, жива. Мы так всегда делали, когда поставка задерживалась. Чтобы тот, сверху, знал, что ещё есть кому носить. — Она отступила на шаг, посмотрела на знак. — Может, увидит. Может, кто-нибудь ему скажет.

Белый перечёркнутый круг светился на чёрном железе, как светится луна на картинке в учебнике. Над бункером, под сводом перекрёстка, горела красная точка камеры, и смотрела вниз, на бункер, на трубу, на белый знак, на нас четверых. Я посмотрел на неё и подумал, что знак увидит не только тот, сверху, но и тот, кто смотрит через эту камеру, и промолчал.

Кира стояла перед своим знаком долго. Потом она повернулась ко мне и впервые за весь день посмотрела на меня, прямо, в глаза. Я увидел в её глазах то, что видел в насосной у Сотника, когда она смотрела на меня через прицел: холодное, внимательное, без улыбки.

— Что в записке было? — спросила она тихо.

Я не ответил ей сразу. Записка Щупа лежала у меня в нагрудном кармане, под клапаном на пуговице, и я чувствовал её сквозь ткань, когда дышал. Гвоздь стоял у бункера, спиной к нам, и не оборачивался, и Лиза стояла рядом с ним, и смотрела на меня, и ждала.

— Он просит прощения, — сказал я. — У Гвоздя. У всех.

— Ещё что?

— Мелкий живой. Белый теперь.

Кира смотрела на меня долго. Я выдержал её взгляд, не отвёл глаз, и чувствовал, как горит под повязкой правая ладонь, и как стучит в висках, и как тонко дрожит струна в сигнале над её головой. Мне было стыдно так, как не было стыдно никогда, даже когда отец поймал меня у двери крыла, где жил Марк.

— Ладно, — сказала Кира наконец. — Не говори. Потом скажешь.

Она отвернулась и пошла к тоннелю, который уходил вниз, на юг, к Южной насосной, к Корням, о которых говорил Гвоздь. Она шла ровно, экономно, не тратя лишнего движения, как ходят люди, привыкшие беречь силы, и сумка с ампулами покачивалась у неё на спине. Над ней мерцал серый ноль, то ярче, то бледнее, и в сигнале, давящем на её шунт, тонко дрожала струна.

Я молча пошёл следом за ней. За спиной, на ржавой ноге бункера, светился белый перечёркнутый круг, и над ним горела красная точка камеры. Число в верхнем краю моего зрения щёлкнуло, ровно через шесть минут, и я сосчитал, сам того не желая: месяц, может два, минус почти неделя.

Глава 4

Последний пакет мы разделили вечером двадцать четвёртого дня, в сухом тупике за Чёрным перекрёстком, на четыре равные части. Кира резала его ножом на плоском камне, долго, аккуратно, примеряя лезвие к каждой доле, и Гвоздь смотрел на её руки и молчал, и Лиза смотрела, и я смотрел тоже. Брикет был последним из тех, что принёс нам Ферко от Гончего, сладковатым, мягким, и каждому досталось столько, сколько помещалось на двух пальцах.

Утром есть было уже нечего. Я проснулся от голода, от тупой, ноющей пустоты под рёбрами, и долго лежал, глядя в темноту, и считал щелчки, как считал всегда. У Марка утром двадцать пятого дня оставалось триста двадцать три дня, и я посчитал это ещё до того, как открыл глаза, а потом посчитал, сколько дней мы сможем идти без еды, и бросил считать.

Гвоздь сидел у входа в тупик, привалившись спиной к стене, и чистил ружьё куском ветоши. Он не спал, кажется, всю ночь, и под глазами у него лежали тени, тёмные, как угольная пыль на стенах перекрёстка. Увидев, что я проснулся, он кивнул мне и отложил ружьё.

— До Корней неделя, — сказал он. — Без жратвы не дойдём. Воду найдём, а жратву не найдём, там пусто, там даже крысы не живут.

— Где можно взять? — спросила Кира. Она уже сидела, натягивая ботинки, и голос у неё был хриплый со сна.

— В депо, — сказал Гвоздь. — Ближе ничего нет. Полдня на запад, потом обратно. День потеряем.

— В депо Пастыри, — сказала Лиза.

— В депо всегда Пастыри. — Гвоздь пожал плечами. — Я схожу. Меня там знают, при мне не лезут. Возьму на неделю, на четверых, и обратно.

Я слушал их и думал о депо. Я помнил его так ясно, как помнил дом: полукруглую крышу из ржавых ферм, рельсы в грязи, прилавки из дверей и ящиков, свет кварцевых ламп, жёлтый, синий, красноватый. Ещё я помнил девочку на перевёрнутом ящике у выхода с рынка, и тряпичную куклу без одной руки, и жёлтое число над светлыми спутанными волосами, двадцать тысяч двести девяносто, которое я сам туда положил.

С тех пор прошло девятнадцать дней. Я посчитал это сразу, не думая, как считал всё, и посчитал, сколько осталось у неё сейчас, и получилось около пятнадцати тысяч, чуть больше двух месяцев. Мне вдруг стало так нужно увидеть это число своими глазами, что я поднялся раньше, чем решил, что скажу.

— Я пойду с тобой, — сказал я Гвоздю.

— Нет, — сказала Кира, не поднимая головы от ботинок.

— Я пойду, — повторил я. — Ты один на неделю на четверых не унесёшь. И тебя там знают, ты сам сказал. На тебя будут смотреть, а на меня никто не посмотрит, если я буду рядом с тобой.

— На тебя весь сектор смотрит, — сказала Лиза. — Твоё лицо на экране у входа каждый час. Ты хочешь, чтобы тебя продали второй раз? Тебя уже продали в этом депо, Александр. Ты забыл?

Я не забыл и не мог забыть. Я помнил Шприца с его жёлтым лицом и сальным хвостом, и пакет, который он принёс мне даром, и его хорошую, дружелюбную улыбку, и тупик, где трое Пастырей взяли меня за локти. Лиза смотрела на меня, и в её взгляде не было злости, а было что-то другое, усталое, и я понял, что она говорит не про меня, а про себя, про то, сколько ещё она может потерять.

— Там девочка, — сказал я наконец. — Мышка. Я ей отдал тогда. Я хочу посмотреть, сколько у неё осталось.

Кира подняла голову и посмотрела на меня. Она помнила, я рассказывал ей про Мышку в первый день, со связанными руками, и она спросила тогда «зачем?», и я ответил «потому что мог». Теперь она ничего не спросила, только смотрела, долго, и над ней мерцал серый ноль, и в сигнале, давящем на её шунт, тонко дрожала струна.

— Посмотреть, — повторила она. — И что ты сделаешь, когда посмотришь?

— Не знаю, — сказал я честно.

Гвоздь долго молчал, переводя взгляд с меня на Киру и обратно. Потом он вздохнул, тяжело, как вздыхают большие люди, и полез в карман куртки, и достал оттуда нож, короткий, широкий, с деревянной рукоятью, обмотанной изолентой. Он попробовал лезвие ногтем, потом протянул мне флягу.

— Голову намочи, — сказал он. — Брить буду.

— Ты с ума сошёл, — сказала Лиза.

— Наверху он лохматый, — сказал Гвоздь. — На экране лохматый, в белом костюме, с бокалом. Внизу таких нет. Внизу все бритые, кто работает, от вшей и от пыли. Обреем, вымажем, и никто не посмотрит. Сядь сюда, ракитинский, к свету.

Я сел на камень у лампы, которую Кира собрала из консервной банки, и наклонил голову, и вылил себе на волосы немного воды из фляги. Вода была холодная, пахла железом, и стекала мне за воротник рубашки Хромого, по спине, и я вздрогнул. Гвоздь положил мне на макушку тяжёлую ладонь, повернул голову, как поворачивают на станке деталь, и приложил к виску лезвие.

Он брил долго, медленно, осторожно, и я слышал, как скребёт нож, и чувствовал, как падают на плечи мокрые пряди. Волосы у меня всегда стригла Тоня, раз в месяц, в ванной комнате на втором этаже, маленькими блестящими ножницами, и всегда говорила, что волосы у меня как у матери, мягкие, послушные, и жалко резать. Теперь они падали на чёрный камень Подземелий, тёмные, мокрые, и я смотрел на них и не чувствовал ничего, кроме холода на затылке.

Лиза сначала отвернулась, потом всё-таки посмотрела. Она смотрела на меня, пока Гвоздь брил, и лицо у неё менялось, медленно, так, как меняется лицо человека, который узнаёт кого-то в толпе и ещё не верит, что узнал. Потом Гвоздь отнял нож, провёл ладонью по моей голове, проверяя, и отступил, и Лиза тихо выдохнула.

— Что? — спросил я.

— Ничего, — сказала она. Голос у неё стал чужой, глухой. — Ты на него похож. Сейчас. Очень.

Я понял, о ком она говорит, раньше, чем спросил. На ритуале, в капсуле с крышкой из толстого стекла, лежал Марк, обритый наголо, серый, постаревший на тридцать лет. Я видел его там, а Лиза не видела его шесть лет, и всё-таки смотрела сейчас на меня так, как смотрела в транзитном Узле на пустую капсулу Т-14. Я потрогал рукой свою голову, голую, шершавую, холодную, и почувствовал, как у меня сжимается горло.

— Это от бритья, — сказал Гвоздь, не глядя на Лизу. — Бритые все друг на друга похожи. Я на своего отца бритый похож, как две капли. Кира, мажь его.

Кира подошла ко мне с горстью угольной пыли, которую набрала со стены у входа. Она присела передо мной на корточки, близко, так близко, что я чувствовал её дыхание, и стала втирать пыль мне в лицо, в лоб, в щёки, в шею, медленно, кончиками пальцев. Пальцы у неё были прохладные, жёсткие, и пахли металлом и аптекой, как пахла её куртка в ту ночь, когда она укрыла меня в турбинном зале.

— Глаза закрой, — сказала она.

Я закрыл глаза и почувствовал, как её пальцы проходят по векам, по переносице, по губам. Она не торопилась и не говорила ничего, и я слышал только её дыхание и тихое потрескивание фитиля в лампе. Потом пальцы остановились у меня на затылке, там, где под кожей сидел чип, и задержались там на секунду дольше, чем было нужно.

— Всё, — сказала Кира и встала. — Теперь ты шахтёр. Только рот не открывай. Как откроешь, сразу слышно, что сверху.

— Ты с нами? — спросил я.

— Нет. Меня там тоже знают. Ноль из ячейки, у Сотника на меня свой счёт. — Кира подняла сумку с ампулами и закинула её за спину. — Мы с Лизой будем у ямы. Гвоздь знает где.

— Под депо смотровые ямы, — объяснил Гвоздь, убирая нож. — Старые, ещё когда вагоны чинили. Из крайней ямы ход в водосток, а водосток выходит в тоннель за депо. Если что, бежишь к вагонам в дальний конец, прыгаешь в яму и ползёшь, пока не упрёшься в решётку. Решётка открыта, я её ещё мальчишкой открыл. Понял?

— Понял, — сказал я.

* * *

К депо мы вышли к полудню. Я узнал его ещё издали, по запаху, тёплому, жирному, пряному, который тянулся по коридору навстречу, и по шуму, который сначала был похож на шум воды за стеной, а потом распался на голоса. У меня свело желудок так, что я согнулся, и Гвоздь положил мне руку на плечо и подождал, пока я выпрямлюсь.

Экран висел над входом, там, где коридор расширялся и переходил в огромное помещение с полукруглой крышей. Он был большой, прямоугольный, в железной раме, и от него в темноту под фермами уходил тонкий чёрный кабель на блестящих скобах, такой же, какой мы видели у камер в старых выработках. Под экраном стояли люди, человек сорок, может быть больше, и смотрели вверх, и молчали.

Экран светился густым красным светом. На красном фоне белыми буквами светилось «ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ СООБЩЕНИЕ СОВЕТА», и голос, ровный, бесполый, без дыхания, голос Системы, который я слышал всю жизнь в лифтах, в галереях и на вокзале Шпилей, говорил над головами людей. Я остановился у стены, в тени, и Гвоздь остановился рядом со мной.

— Совет Протокола сообщает, — говорил голос. — В связи с тем, что наследник дома Ракитиных до сих пор находится в руках террористической группы Подземелий, вознаграждение за сведения, которые помогут вернуть его семье, увеличено. Вознаграждение составляет один миллион мест. Один миллион мест. Вознаграждение зачисляется через пункт Синхронизации без налога Протокола. Совет держит слово.

Над буквами появилась большая фотография. Это был я на приёме, в белом костюме, с бокалом в руке, с волосами, которые Тоня называла мягкими и послушными, и я улыбался кому-то за кадром вежливой, пустой улыбкой, какой улыбаются наследники на приёмах. Я смотрел на себя, на этого мальчика в белом, и не мог поверить, что прошло всего двадцать пять дней.

Люди под экраном не шевелились. Над ними висели числа, жёлтые и белые, жёлтых больше, гораздо больше, и я видел, как они смотрят вверх, на цифры под моим лицом, и считают. Женщина в платке, с жёлтым числом месяцев на пять, шевелила губами, и я понял, что она переводит миллион мест в годы, как перевёл бы любой здесь, и что у неё не получается, потому что цифра слишком большая.

— Одиннадцать лет, — сказал кто-то рядом с ней, хрипло. — Если одному. Одиннадцать с лишним.

— Детям хватит, — сказал другой голос. — И внукам.

— Внукам твоим, — сказал третий, и кто-то засмеялся, коротко, нехорошо.

Красный экран погас и снова засветился, уже голубым, спокойным. На нём появилась Маргарита Штайн, в светлом костюме, с гладко зачёсанными волосами, на фоне Купола, за которым вставала серая стена пыли. Она улыбалась так же, как улыбалась на приёме, когда стояла у окна галереи и говорила со мной о Сводках, мягко, уверенно, немного насмешливо.

— Сводка с Периметра, — сказала Маргарита. — Буря на третьем секторе продолжается вторые сутки. Уровень радиации за Куполом превышает норму в сорок раз. Защитные системы работают штатно. Жителям Земли рекомендовано не подходить к смотровым галереям восточной стороны. Мы под защитой.

За её спиной стена пыли шла на Купол медленно, тяжело, и разбивалась о него беззвучно, и по стеклу ползли рыжие полосы. Я смотрел на эту стену и вспомнил, как Маргарита сказала мне на приёме, что Сводки монтируют из записей внешних камер, что всегда видно, где склейка, на третьей минуте, и что пора мне знать, как делается погода. Тогда я решил, что она говорит про пропаганду, про то, что Совет показывает людям только нужное, и сейчас подумал о том же, и почему-то задержался на этой мысли: третий сектор, третья минута.

Додумать эту мысль я не успел. Экран снова стал красным, и снова появилось моё лицо, и голос Системы снова начал говорить про миллион. Гвоздь сжал мне плечо и потянул за собой, внутрь, в депо, и мысль ушла, как уходит из рук мокрая верёвка.

В депо было теплее, чем в коридоре, и шумнее, чем я помнил. Рельсы всё так же тянулись по полу между рядами прилавков, утонувшие в грязи, и над прилавками так же висели самодельные фонари, лампочки на проводах и кварцевые трубки в решётчатых колпаках. Только людей стало больше, а разговоров меньше, и почти все разговоры, которые я слышал, проходя мимо, были об одном.

— Шприц его здесь видел, — говорил старик у прилавка с тряпьём. — Своими глазами видел. Лохматый, говорит, в рубашке. Сидел вон у той фермы.

— Шприц наверху теперь, — отвечал ему кто-то. — Говорят, на Земле живёт, в доме с окнами. За полмиллиона-то.

— За полмиллиона, — сказал старик. — А теперь миллион.

Я шёл за Гвоздём, глядя под ноги, как он велел, и чувствовал, как горит под угольной пылью лицо. Гвоздь шёл впереди, большой, бородатый, с ружьём за спиной, и люди перед ним расступались на полшага, отворачивались, замолкали, как расступались здесь когда-то перед Пастырями. Меня они не замечали вовсе: я был просто тощим бритым парнем за его спиной, одним из многих, и над моей головой висело белое число, которое никто, кроме меня, не мог видеть, восемь миллионов шестьсот тринадцать тысяч.

Женщина за прилавком с мешками была та же самая, с красными потрескавшимися руками. Только кричала она теперь «четыре сотни пакет», а не три, и когда Гвоздь остановился перед ней, она посмотрела на него, потом на меня, и снова на него. Взгляд у неё был быстрый, цепкий, и скользнул по мне, не задержавшись, и я перевёл дыхание.

— На неделю, на четверых, — сказал Гвоздь. — Пакеты и воду. Сколько?

— Двадцать восемь пакетов, — сказала женщина, загибая пальцы. — Четыре сотни. Одиннадцать тысяч двести. И вода. Двенадцать ровно, тебе по старой памяти. Плати у Бабы, она теперь вместо Шприца.

Баба оказалась толстой женщиной с тяжёлыми веками и золотыми серьгами в ушах, которая сидела на табурете Шприца под той же самой кварцевой лампой. Перед ней на прилавке стояла серая коробка с экраном, такая же, как у Шприца, или та же самая, и от неё тянулся моток провода с насадкой на конце. Гвоздь наклонил голову и подставил ей шею, и Баба приложила насадку, и Гвоздь даже не поморщился.

Я смотрел на его число. Оно было белое, ровное, и я никогда не говорил ему, сколько в нём лет, и он никогда не спрашивал. Число дрогнуло и побежало вниз, разрядом, и остановилось на двенадцать тысяч меньше, и ещё на шесть тысяч меньше, на треть, которую Баба взяла себе, и я почувствовал, как у меня горит лицо от стыда, потому что эти восемнадцать тысяч были почти на два с половиной месяца жизни Гвоздя, и он отдал их за меня, за мою еду, и даже не посмотрел на экран коробки.

Пакеты женщина сложила в два мешка, Гвоздь взял один, я взял второй. Мешок был тяжёлый, тёплый, и пах так, что у меня снова свело живот, и Гвоздь заметил это и вынул из своего мешка один пакет, разорвал зубами и сунул мне в руку. Я ел на ходу, отвернувшись к стене, торопливо, не чувствуя вкуса, и думал, что съел сейчас шестьсот с лишним мест из Гвоздя.

Мышку я увидел у выхода с рынка, там же, где видел её в первый раз. Она сидела на том же перевёрнутом ящике, поджав ноги, маленькая, худая, в той же кофте, только кофта теперь была ей ещё больше, или она сама стала меньше. На коленях у неё лежала тряпичная кукла, и я узнал её сразу, по вышитым чёрными нитками глазам и по грязному обрывку ткани на месте второй руки.

Над её светлыми спутанными волосами висело жёлтое число. Четырнадцать тысяч девятьсот пятьдесят, и я смотрел на него, и считал, и получалось шестьдесят пять дней, если Шаг не прыгнет снова, чуть больше двух месяцев. Число было ровное, спокойное, не пульсировало, как пульсировало тогда чёрное, и я подумал, что девочка живёт сейчас на мои места и не знает, сколько ей осталось, и что её мать знает.

Мать стояла рядом с ней, у последнего прилавка, и торговала. Перед ней на ящике лежало несколько штопаных носков, пара рукавиц и что-то, похожее на шапку, связанное из распущенной верёвки. Она была такая же молодая и такая же измученная, только руку больше не протягивала, а стояла прямо, и над ней висело жёлтое число месяцев на четыре.

Я остановился посреди прохода, не дойдя до неё. Гвоздь, шедший впереди, тоже остановился, обернулся и посмотрел на меня, потом туда, куда смотрел я. Он ничего не спросил, только переложил мешок на другое плечо и встал так, чтобы закрыть меня от рынка своей широкой спиной.

Мышка подняла голову и посмотрела на меня. Она смотрела не поверх головы, как смотрели здесь взрослые, а прямо в лицо, сквозь угольную пыль, и я видел, как она хмурит светлые брови, и как губы у неё чуть шевелятся. Потом она подняла куклу и помахала ею мне, медленно, серьёзно, как помахала тогда, и я понял, что она меня узнала.

— Мама, — сказала она тонким голосом. — Мама, это Ян. Только лысый.

Мать обернулась на её голос. Она посмотрела на Мышку, потом на меня, и я увидел, как у неё меняется лицо: сначала непонимание, потом узнавание, потом что-то третье, чего я не смог прочитать. Она смотрела мне в лицо долго, и я не отвёл глаз, хотя знал, что надо отвернуться и уйти.

bannerbanner