
Полная версия:
Очередь смерти. Книга 2. Шум за стеной
Над входом в депо, далеко, за рядами прилавков, снова засветился красным экран. Голос Системы покатился под фермами, отражаясь от ржавого железа, и я слышал его даже здесь, в дальнем конце рынка: один миллион мест, один миллион мест, без налога Протокола. Мать Мышки повернула голову и посмотрела на экран, и на моё лицо на экране, в белом костюме, с бокалом.
Потом она посмотрела на дочь. Я видел, как она смотрит на Мышку, на её светлые спутанные волосы, на её худые руки, на куклу без руки у неё на коленях, и я знал, о чём она думает, потому что видел число дочери так же ясно, как видела его она в зеркальце у Бабы. Над девочкой висело шестьдесят пять дней, а на экране висел миллион, одиннадцать лет, и девочка дожила бы на них до восемнадцати, и, может быть, дальше, если мать отдала бы ей всё.
Я стоял и не мог двинуться. Я думал о Щупе, который стоял у главной двери турбинного зала за спинами Ищеек, без оружия, в слезах, и шевелил губами, говоря мне то ли «прости», то ли «Мелкий». Щуп выбирал между мной и своим братом, и выбрал брата, и я не мог его за это ненавидеть, как ни старался, потому что сам на его месте не знал бы, что выбрать.
Мать Мышки снова посмотрела на меня. Потом она шагнула вперёд, быстро, через прилавок, и схватила меня за рукав, крепко, обеими руками, точно так же, как схватила тогда, когда я сказал «я дам». Пальцы у неё были холодные и сильные, и я почувствовал, как они дрожат.
— Пастыри, — сказала она шёпотом. — Сзади тебя. Трое. Не оборачивайся.
Оборачиваться я не стал, хотя затылок у меня сразу похолодел. Гвоздь, стоявший рядом, медленно повернул голову и посмотрел через плечо, будто искал кого-то в толпе. Лицо у него стало каменным, тяжёлым, как стена штольни.
— Люди Сотника, — сказал он одними губами. — По рядам идут. В лица смотрят.
— Сюда, — сказала мать Мышки и потянула меня за рукав. — Быстро. Мышка, сиди. Сиди, где сидишь, и молчи. Ты никого не видела.
За последним прилавком, в самом конце депо, стояли старые вагоны. Я не видел их в прошлый раз, потому что не дошёл до них, повернул обратно у фермы, а теперь мать Мышки вела меня между ними, по узкому проходу, где пахло сыростью, ржавчиной и дымом. Вагоны стояли на рельсах в два ряда, длинные, с выбитыми окнами, заколоченными досками и листами железа, и в некоторых горел свет и слышались голоса.
Гвоздь остался у последнего прилавка. Он сказал мне вслед, тихо, сквозь зубы, «к яме, если что», и встал к прилавку боком, с мешком на плече, загородив собой проход между вагонами, и я видел, как он достаёт из кармана табак и медленно, неторопливо сворачивает самокрутку. Потом вагоны закрыли его, и мать Мышки втолкнула меня в узкую дверь одного из них.
Внутри было тесно и темно. Пол был застелен тряпьём, у стены стоял железный ящик, на котором горела маленькая коптилка, и на гвозде над ним висело детское платье, штопаное, выстиранное, сохнущее. Мать Мышки отодвинула ящик, подняла с пола кусок старого брезента и показала мне на угол, где между стеной и полом темнела щель под обшивкой.
— Ложись, — сказала она. — Туда. Я сверху тряпьём закидаю.
— Зачем вы это делаете? — спросил я.
Она долго посмотрела на меня. Лицо у неё в свете коптилки было усталым, серым, с глубокими тенями под глазами, и я видел, как дрожат у неё губы. Над её головой висело жёлтое число, месяца на четыре, и я подумал, что она знает о нём, наверное, так же, как знает о числе дочери, потому что каждое утро смотрит в зеркальце у Бабы.
— Миллион, — сказала она тихо, как будто я ничего не спрашивал. — Я видела. Я каждый час его вижу, с самого утра. Миллион мест. Я бы ей все отдала, до последнего места, она бы у меня до старости дожила. — Она замолчала и сглотнула. — Я стояла сейчас и думала, Господи, думала. Ты не думай, что не думала.
— Я знаю, — сказал я.
— Ты ей отдал, — сказала она. — Я помню. Ты подошёл и отдал, и даже не спросил ничего, и ушёл, и я тебе даже спасибо не сказала толком. — Она взяла меня за руку, за левую, здоровую, и сжала её. — Ложись. Ложись, Ян, или как тебя там. Я помню.
Я лёг в щель под обшивкой, на холодное железо, и она закидала меня тряпьём, сначала брезентом, потом старой курткой, потом чем-то мягким, пахнущим детским потом и дымом. Стало темно, тесно и душно, и я лежал, вжавшись щекой в железо, и слушал, как она ходит по вагону, как двигает ящик обратно к стене, как ставит на него коптилку. Потом шаги затихли у двери, и я понял, что она вышла.
Я лежал и думал о её числе. Четыре месяца, и шестьдесят пять дней у Мышки, и миллион на экране, который она могла бы получить, просто дойдя до Пастырей и показав рукой на этот вагон. Мне хотелось встать, выйти к ней и подставить шею Бабе, и отдать ей десять тысяч, двадцать, сто, сколько захочет, и я знал, что не могу, потому что серая коробка Бабы покажет ей моё число, весь мой остаток, как показала Шприцу, и через час здесь будет весь сектор.
Аппарата Сотника у нас больше не было. Щуп собрал его тогда в котельной, оба контура и оба экрана, и он остался на станции, в турбинном зале, залитом паром, или его унесли Ищейки, или его разбило взрывом. Я лежал под тряпьём, в чужом вагоне, с восемью миллионами шестьюстами тысячами мест над головой, и не мог отдать ни одного, ни одного места девочке, которая сидела в двадцати шагах от меня на перевёрнутом ящике.
Голоса я услышал не сразу. Сначала по проходу между вагонами прошли шаги, тяжёлые, неторопливые, и остановились у соседнего вагона, и кто-то постучал по железу кулаком. Потом шаги приблизились, и я услышал голос матери Мышки, высокий, сердитый, и мужской голос, низкий, ленивый.
— Пусти глянуть, мать. Чего прячешь?
— Нечего у меня прятать. Ребёнок там спит, не буди.
— Ребёнок вон на ящике сидит, — сказал мужской голос. — Я ж не слепой. Пусти, говорю.
Дверь вагона протяжно заскрипела на петлях. Я перестал дышать и слышал, как кто-то вошёл внутрь, как скрипнули под его ногами доски, как он остановился посередине вагона и, наверное, огляделся. Пахло от него потом и чем-то кислым, и я узнал этот запах раньше, чем узнал голос: так пахло от второго из Пастырей, коренастого, который держал меня за правый локоть в подтопленном тоннеле к старой насосной.
— Бедно живёшь, мать, — сказал он. — Девке твоей сколько осталось?
— Не твоё дело.
— Моё, — сказал он и засмеялся. — Нынче всё моё дело. Миллион слышала? Ракитинский где-то тут бегает, бритый, говорят, теперь. Баба видела, с Гвоздём из ячейки шёл какой-то бритый. Не видала такого?
— Не видала, — сказала мать Мышки. Голос у неё не дрогнул. — Гвоздя видала. Он мешок у меня рукавиц хотел купить, а не купил. Ушёл вон туда, к выходу.
Пастырь долго молчал у двери. Я слышал, как он переступает с ноги на ногу, как скрипят доски, и мне казалось, что он стоит прямо надо мной, над кучей тряпья, и смотрит на неё. Потом доски скрипнули снова, и шаги пошли к двери, и я выдохнул, медленно, беззвучно, в холодное железо.
— Если увидишь, — сказал Пастырь уже у двери, — мне скажешь, мне, не Ищейкам. Я с тобой поделюсь. Тысяч пятьдесят дам, девке твоей на полгода. Подумай, мать.
Дверь вагона закрылась за ним. Шаги ушли по проходу, и стало тихо, только где-то далеко, у входа в депо, гудел голос Системы, повторяя свой миллион. Я лежал под тряпьём и слушал, как мать Мышки стоит снаружи, у двери, и не входит, и не уходит, и я знал, что она думает о пятидесяти тысячах и о полугоде, и не мог её винить.
Потом снаружи кто-то громко закричал. Крик был далёкий, у прилавков, и сразу за ним раздался грохот, как будто упало что-то тяжёлое и железное, и кто-то выругался, грубо, зло, и кто-то другой засмеялся. Потом я услышал голос Гвоздя, громкий, нарочито громкий, такой, каким он говорил только тогда, когда хотел, чтобы его услышали издалека.
— Руки убрал! — гремел он. — Я сказал, руки убрал, я тебе не мешок! Ты кто такой, чтоб меня за куртку лапать?
Дверь вагона распахнулась настежь, ударившись о стену. Мать Мышки вбежала внутрь, отшвырнула тряпьё и потянула меня за плечо. Лицо у неё было белое, мокрое, и губы дрожали.
— Баба сказала, — выдохнула она. — Баба им сказала, что ты бритый и что Гвоздь за тебя платил. Они у прилавка Гвоздя держат, а двое сюда идут, по вагонам. Наверх давай. Через крышу. Там люк.
Люк был в потолке, в дальнем конце вагона, квадратный, с ржавой ручкой. Мать Мышки встала на ящик и отодвинула засов, и люк откинулся наверх с тяжёлым скрежетом, и сверху посыпалась ржавчина. Я встал на ящик рядом с ней, ухватился за край и подтянулся, и мать Мышки толкнула меня снизу, в ноги, изо всех сил.
На крыше вагона было темно и пыльно, и пахло голубиным помётом, хотя голубей здесь не было, наверное, лет сто. Над головой тянулись ржавые фермы депо, низко, так низко, что я мог бы дотянуться до них рукой, и я лёг на живот, на холодное железо, и пополз к краю. Внизу, в проходе между вагонами, мелькали фонари, и голоса перекликались, и кто-то стучал по дверям.
— Здесь его нет! — крикнул кто-то внизу. — Кто люк открыл?
— Наверху он! — заорал другой голос. — На крыше! Вон, ползёт!
Я поднялся на ноги и побежал. Крыша вагона была покатой, скользкой от пыли, и ботинки Хромого, на размер больше, скользили по ней, и я бежал, раскинув руки, как бегают по бревну над ручьём, и не смотрел вниз. В конце вагона была щель, метра полтора, до следующего, и я прыгнул, не останавливаясь, и упал на соседнюю крышу на колени, и почувствовал, как под ладонью, под повязкой, вспыхнула старая боль.
Позади меня гулко загрохотало железо. Кто-то лез за мной через люк, тяжело, с руганью, и я слышал, как он срывается и лезет снова. Я поднялся и побежал дальше, к последнему вагону, к самому концу депо, туда, где под фермами темнела стена, и где, как говорил Гвоздь, должна была быть крайняя смотровая яма.
Внизу кто-то бежал вдоль вагонов, наравне со мной, и светил вверх фонарём. Луч метался по фермам, по крышам, нащупывал меня, и я пригибался и бежал дальше, и считал вагоны, третий, четвёртый, пятый. На пятом вагоне луч нашёл меня и остановился, и в глаза мне ударил белый свет, и я на мгновение ослеп и чуть не сорвался с края.
— Стой, ракитинский! — крикнули снизу. — Стой, не дури! Живым велено, живым и возьмём!
Останавливаться я всё-таки не стал. Я вспомнил Сиплого с его шрамом поперёк горла, и аппарат Сотника, и тупик, где меня держали за локти, и бежал дальше, на ощупь, по краю крыши, с белым пятном в глазах. Последний вагон кончился раньше, чем я ждал, и я едва успел затормозить, и встал на самом краю, и посмотрел вниз.
Под последним вагоном, между рельсами, чернела яма. Она была узкая, длинная, обложенная по краям старым кирпичом, и уходила под вагон, в темноту, и из неё тянуло холодом и стоячей водой. До неё было метра три, может быть больше, и на краю ямы, внизу, уже стоял человек с фонарём, в кожаной куртке, и смотрел на меня снизу вверх, и улыбался.
— Прыгай, — сказал он. — Прыгай, я поймаю. Мне живой нужен.
Я стоял на краю и не знал, что делать. Сзади, по крышам вагонов, гремели шаги, второй Пастырь бежал за мной, тяжело дыша, и я слышал, как он хрипит. Внизу стоял парень в кожаной куртке, над ним висело жёлтое число месяцев на семь, и если я прыгну, он меня поймает, а если он меня поймает, мне придётся положить руку ему на шею, а я знал, чем это может кончиться, если я не удержусь.
Тогда из темноты между вагонами вылетел Гвоздь. Он вылетел без мешка, с ружьём за спиной, с рассечённой бровью, из которой текла кровь, и врезался в парня в кожаной куртке плечом, всем своим весом, как врезается вагонетка в тупиковый упор. Парень отлетел к рельсам, фонарь выпал у него из руки и покатился, и луч заметался по стенам, по фермам, по вагонам.
— Прыгай! — заревел Гвоздь. — В яму прыгай, ракитинский! Ползи!
Я прыгнул вниз, в темноту. Я падал долго, так мне показалось, и ударился о дно ямы ногами, и упал на бок, в холодную стоячую воду, по щиколотку, и вода залилась в ботинки Хромого. Надо мной, на краю ямы, мелькнул Гвоздь, огромный, тёмный, и я увидел, как он поднимает над головой старую тяжёлую шпалу и бросает её поперёк ямы, наверх, на край, загораживая вход.
— Гвоздь! — крикнул я.
— Ползи, сказал! — донеслось сверху. — Я за тобой! Ползи!
Яма уходила под вагоны, в темноту, длинная, узкая, и я пополз по ней на четвереньках, по холодной воде, по скользкому кирпичу, волоча за собой мешок с пакетами, который так и не выпустил из рук. Где-то наверху, над головой, гремело железо и кричали голоса, и сквозь щели в днище вагонов сыпалась ржавчина, и луч фонаря проскальзывал в эти щели и гас. Потом яма кончилась кирпичной стеной, и в стене, у самого дна, темнела круглая дыра, забранная решёткой.
Решётка была открыта, как говорил Гвоздь. Она висела на одной петле, ржавая, перекошенная, и я отодвинул её плечом и пролез в дыру, в трубу водостока, такую узкую, что приходилось ползти на локтях, втянув голову в плечи. Вода здесь стояла почти под самый свод, и я полз, задерживая дыхание, поднимая лицо к своду, где оставалась узкая полоска воздуха.
Я не знаю, сколько я полз. Мне казалось, что очень долго, что труба никогда не кончится, и я думал о затопленной шахте, через которую меня вела ячейка в первый день, и о Кире, которая держала тогда верёвку у меня на руках. Потом впереди, в темноте, засветилось маленькое жёлтое пятно, и я пополз к нему, и пятно стало больше, и превратилось в лампу из консервной банки, и над лампой я увидел серый ноль.
— Руку давай, — сказала Кира.
Она лежала на животе на краю трубы, там, где водосток выходил в старый тоннель, и тянула ко мне руку. Я ухватился за неё левой, здоровой, и она потянула, и я выполз из трубы на сухой камень, мокрый, грязный, дрожащий, с мешком пакетов в другой руке. Лиза стояла за ней, с пистолетом Киры в руках, и целилась в трубу, и руки у неё не дрожали.
— Гвоздь? — спросила Кира.
— Сзади, — сказал я. Зубы у меня стучали, и я с трудом выговаривал слова. — Он сказал, что за мной. Он шпалу бросил, чтобы они в яму не полезли.
Мы ждали его у трубы. Кира сидела на корточках у трубы, держа лампу, и смотрела в темноту, и лицо у неё было неподвижное, спокойное, такое, каким оно было в турбинном зале перед атакой. Лиза стояла с пистолетом и не опускала его, и я видел, как у неё побелели пальцы на рукояти, и как она закусила губу.
Гвоздь появился через несколько минут, которые показались мне часом. Сначала из трубы донеслось его тяжёлое, хриплое дыхание и плеск воды, потом показалась его голова, бритая, мокрая, с длинным бугристым шрамом и с рассечённой бровью, из которой всё ещё текла кровь, смешиваясь с водой. Он выполз на камень, сел, прислонившись спиной к стене, и долго дышал, не говоря ни слова.
— Мешок мой они взяли, — сказал он наконец. — Ружьё отбил, а мешок взяли. Жалко, там вода была.
— Ты ранен, — сказала Лиза и опустила пистолет.
— Бровь. — Гвоздь махнул рукой. — Бровь заживёт, бровь ерунда. Баба нас сдала, гнида золотая. Я ей шесть тысяч сверху дал, а она нас за обещание сдала. Люди Сотника ей пообещали, она и сдала.
— А мать Мышки? — спросил я.
Гвоздь поднял голову и посмотрел на меня. Он смотрел долго, тяжело, и в его маленьких глазах под тяжёлыми бровями было что-то, чего я раньше не видел. Кровь из брови стекала ему на щёку, и он не вытирал её.
— Не сдала, — сказал он. — Стояла у вагона, когда они меня у прилавка держали. Смотрела. Ей Пастырь что-то говорил, тыкал пальцем, а она головой мотала. Потом девку свою на руки взяла и ушла куда-то за вагоны. Не сдала, ракитинский. За миллион не сдала.
* * *
Мы ушли от депо далеко, в старый тоннель, который тянулся на юг, к Южной насосной, и остановились только тогда, когда голос Системы за спиной затих совсем. Лиза промыла Гвоздю бровь водой из фляги и стянула края раны полоской пластыря из сумки Киры, а Гвоздь сидел смирно и только морщился. Пакеты из моего мешка мы разложили на камне и пересчитали, и их было четырнадцать, на неделю на двоих, или на три с половиной дня на четверых.
— Хватит, — сказал Гвоздь. — Растянем. Ферко говорил, у Южной насосной забегаловка, там можно ещё взять. Без Бабы.
Я сидел у стены, мокрый, грязный, с угольной пылью, размазанной по лицу водой, и не мог согреться. Кира сидела рядом со мной, и её плечо касалось моего плеча, и я чувствовал сквозь мокрую ткань её тепло. Над ней мерцал серый ноль, и в сигнале тонко дрожала струна, и я слушал её и думал о Мышке.
— Я хотел ей отдать, — сказал я тихо. — Прямо там. Хотел подойти к Бабе и подставить шею. Десять тысяч, двадцать, сто. Сколько угодно.
— Не мог, — сказала Кира. Это был не вопрос.
— Не мог. Коробка показала бы моё число. Как Шприцу. — Я посмотрел на свою правую руку, на грязную, мокрую повязку. — У меня восемь миллионов шестьсот тысяч, Кира. Я мог бы отдать ей годы. Ей и её матери, и всем, кто сидел у этого экрана. И не могу отдать ни одного места. Мне нечем.
— Аппарат был у Щупа, — сказала Кира. — Остался на станции.
— Я знаю.
Кира долго ничего не отвечала. Потом взяла мою левую руку, здоровую, и положила её себе на колено, ладонью вверх, как положила тогда в нарядной, в первую ночь после Узла. Она ничего не говорила, просто держала мою руку, и я чувствовал её пальцы, прохладные, жёсткие, на своей ладони.
— Она могла тебя продать, — сказала Кира наконец. — За миллион. У неё девка на жёлтом, это всем видно, кто в зеркальце глядел. Она могла.
— Могла, — сказал я.
— Щуп продал, — сказала Кира тихо. — За брата. А эта не продала. — Она помолчала. — Я не знаю, кто из них прав, Саша. Я раньше думала, что знаю.
Я тоже этого не знал. Я сидел в тёмном тоннеле, мокрый, голодный, с её ладонью на своей ладони, и думал о матери Мышки, которая стояла у вагона и мотала головой, и о Щупе, который стоял у двери турбинного зала и шевелил губами. Мне казалось, что разница между ними совсем не в том, что одна была лучше другого, а в том, что Щуп однажды не получил ничего ни от кого, а мать Мышки однажды получила, и запомнила, и это перевесило миллион.
Я вспомнил мальчика в капсуле Т-40, в транзитном Узле за Южной насосной, и кровавый отпечаток моей ладони на крышке, и свои слова «я вернусь». Теперь я обещал себе вернуться ещё к одному человеку, к девочке на перевёрнутом ящике с тряпичной куклой, и не знал, чем заплачу, когда вернусь, и не знал, вернусь ли. Мне нужна была машина, коробка с двумя контурами и двумя экранами, а у меня была только правая рука, которая умела держать и умела сжимать, и не умела отдавать.
Число в верхнем краю моего зрения щёлкнуло, ровно через шесть минут. Я сосчитал, сам того не желая: у Мышки шестьдесят пять дней, у Марка триста двадцать три, у Киры месяц, может два, минус неделя. Кира сидела рядом со мной и держала мою руку на своём колене, и не знала, что я считаю, и я не сказал ей.
Глава 5
Старая выработка, где нас нашли, называлась Косой. Гвоздь сказал это вечером двадцать шестого дня, когда мы спустились в неё по осыпи из низкого бокового хода, и сказал так, будто извинялся за неё: косая она потому, что пласт здесь шёл под углом, и рубили его тоже под углом, и пол в ней везде наклонный, как крыша. Идти по такому полу было трудно, ноги всё время съезжали вниз, к правой стене, где в узкой канаве стояла чёрная неподвижная вода.
Мы шли от депо полтора дня, почти не останавливаясь. Четырнадцать пакетов лежали у меня в мешке, и мы ели по половине пакета утром и по половине вечером, и Гвоздь говорил, что до забегаловки у Южной насосной хватит, а там видно будет. Бровь у него зажила плохо, пластырь Лизы отклеился ещё в первую ночь, и рана то и дело начинала кровить, и Гвоздь вытирал её рукавом, не замечая.
У Марка вечером двадцать шестого дня оставалось триста двадцать два дня. Я посчитал это на ходу, как считал всегда, а потом посчитал Мышку, шестьдесят четыре дня, и ещё одно число, которое не было записано ни над чьей головой, а лежало у меня в нагрудном кармане, на обрывке старой схемы. Над Кирой, шедшей впереди, мерцал серый ноль, и в сигнале, давящем на её шунт, тонко дрожала струна, и мне казалось, что за последние два дня она стала дрожать чуть чаще.
— Здесь заночуем, — сказал Гвоздь, остановившись у широкого уступа в стене. — Дальше спуск крутой, в темноте шею сломаем. Тут сухо, и вода рядом.
— Камеры? — спросила Кира.
— Не видел ни одной, — сказал Гвоздь. — От самого депо не видел. Сюда кабель не тянули, далеко.
Я тоже не видел ни одной. Это должно было меня успокоить, и не успокаивало, потому что за последние дни я привык к красным точкам под сводами так, как привыкают к больному зубу, и без них мне было не по себе, как бывает не по себе, когда зуб вдруг перестаёт болеть. Я сел на уступ, положил мешок рядом и стал разматывать грязную повязку на правой руке, чтобы Лиза посмотрела ладонь.
Лиза посмотрела и сказала, что заживает. Кожа на ладони была розовая, тонкая, блестящая, как бывает после ожога, и мазь Гончего всё ещё пахла ничем, и Лиза намазала её тонким слоем и замотала руку чистой полоской, оторванной от подола своей нижней рубашки. Нижняя рубашка у неё за эти дни стала короче на ладонь, и я сказал ей об этом, и она посмотрела на меня так, что я пожалел.
Гвоздь услышал их первым из нас. Он сидел у края уступа, спиной к нам, и вдруг поднял руку, не оборачиваясь, ладонью к нам, и мы замолчали. Я слушал вместе с ним и сначала не слышал ничего, кроме капели и тихого потрескивания фитиля в лампе Киры, а потом услышал тоже: далеко внизу, в той стороне, куда уходил наклонный пол выработки, кто-то шёл по воде.
Шёл там не один человек. Шагов было много, они то сливались, то распадались, и среди них я различил стук металла о камень, мерный, как стук трости, и скрип чего-то тяжёлого, что несли на плечах. Потом внизу, в темноте, загорелся свет, белый, резкий, кварцевый, и ударил вверх по наклонному полу, по стенам, по чёрной воде в канаве, и остановился на нас.
— Сзади, — сказала Кира тихо. — Гвоздь, сзади тоже.
Я обернулся на её голос. В боковом ходе, по которому мы спустились в выработку, тоже горел свет, жёлтый, тусклый, от самодельного фонаря, и в этом свете стояли двое, и у одного в руках было что-то длинное. Над ними висели жёлтые числа, и я узнал по числу одного из них, жёлтое месяцев на семь, ещё раньше, чем узнал его кожаную куртку.
Снизу, из белого света, раздался голос. Голос был мягкий, учтивый, неторопливый, голос продавца из хорошей лавки на Медицинском уровне, и я узнал его сразу, хотя слышал всего один раз, в старой насосной, лёжа в кожаном кресле, пристёгнутый ремнями за руки и за лоб. От этого голоса у меня до сих пор холодело в затылке, там, где сидел чип.
— Добрый вечер, Александр Викторович, — сказал Сотник. — Простите, что без предупреждения. Я бы предупредил, если бы знал, куда писать.
Он вышел на свет медленно, давая себя рассмотреть. На нём было то же тёмно-серое пальто хорошего сукна, только подол теперь был мокрый и тяжёлый от воды, и та же белая рубашка, застёгнутая на все пуговицы, и та же аккуратная седая бородка. Рядом с ним стоял низкорослый человек с огромным кварцевым фонарём на ремне через плечо, и я вспомнил, что его зовут Хорёк и что он отвечает у Сотника за свет.
Над Сотником висело белое число, шесть миллионов двести девяносто тысяч с чем-то, собранное из чужих мест. Я смотрел на это число и думал, сколько в нём людей, сколько ночей вроде той, которую Кира провела привязанной к стулу на кухне, и сколько стариков вроде Ефрема Ильича, отдавших ему свои склады. Пахло от него одеколоном, тонким, горьковатым, и запах этот доходил до нас даже сюда, через всю выработку.
— Нас тут шестеро, — продолжал Сотник тем же мягким голосом. — Двое у вас за спиной, четверо со мной. У меня, если не ошибаюсь, оружия больше, и свет мой. Давайте не будем делать глупостей, Александр Викторович, у меня от них портится настроение.
— Чего тебе надо? — спросил Гвоздь. Он стоял на краю уступа, широко расставив ноги, с ружьём в руках, и ствол смотрел вниз, в белый свет.
— Мне? — Сотник улыбнулся. — Мне надо то же, что и всем, уважаемый. Миллион мест без налога. Только я, в отличие от всех, знаю, что Ищейки этот миллион через пункт не дадут. Дадут сто тысяч и благодарность Совета, а остальное запишут на беспокойство. Я лучше сам отвезу Александра Викторовича наверх, к отцу, и сам с отцом поговорю. Отец, говорят, человек слова.
— А мы? — спросила Лиза.
— Вы мне не нужны, девушка. — Сотник развёл руками. — Идите куда хотите. Вас никто не тронет, слово даю. Даже Ноль может идти. — Он помолчал и посмотрел на Киру, прямо, долго, и я увидел, как у него чуть дрогнули губы. — Хотя мы с Нолём старые знакомые. Правда, девочка?
Кира ничего ему не ответила. Она стояла рядом со мной, неподвижная, и держала в правой руке свой старый тяжёлый пистолет с облезлой рукоятью, опустив его к бедру. Я знал, что в пистолете один патрон, и Гвоздь знал, и Лиза знала, и Сотник, наверное, не знал, и я видел, как Кира смотрит на него поверх белого света, не моргая, и как над ней мерцает серый ноль.

