Читать книгу Очередь смерти. Книга 2. Шум за стеной (Добрыня Демидов) онлайн бесплатно на Bookz (7-ая страница книги)
Очередь смерти. Книга 2. Шум за стеной
Очередь смерти. Книга 2. Шум за стеной
Оценить:

5

Полная версия:

Очередь смерти. Книга 2. Шум за стеной

Мы пошли вниз, по наклонному полу Косой выработки, к тёмному ходу, куда ушёл Сотник, потому что другого пути на юг не было. Гвоздь шёл медленно, хромая, опираясь на моё плечо, и я чувствовал, как его тяжёлое тело наваливается на меня при каждом шаге. Лиза несла его ружьё, а Кира шла впереди, с лампой, и пистолет висел у неё на поясе, в старой кобуре, и в нём по-прежнему был один патрон.

Я смотрел ей в спину и думал о том, что она сделала вчера, и о том, чего не сделала. Она три года носила этот патрон, и вчера держала его на ладони, и не потратила, и теперь он был не для Десятника, а для чего-то другого, чего она сама ещё не знала. Мне казалось, что этот патрон стал теперь тяжелее, чем был, и что она чувствует эту тяжесть при каждом шаге.

У выхода из выработки, там, где наклонный пол выравнивался и переходил в старый тоннель, Кира остановилась. Она подняла лампу и посвятила на стену, на чёрный камень, и я увидел, что на камне углём нарисован знак, кривой, торопливый: круг с крестом внутри. Уголь был свежий, он ещё пачкал пальцы.

— Пастырский, — сказал Гвоздь, тяжело дыша. — Метка. Значит, здесь были и ушли. Сотник своим оставил, чтобы знали, куда он пошёл.

— Куда? — спросила Лиза.

Гвоздь посмотрел на знак долго, щурясь от света лампы. Потом он медленно покачал головой. Ему было больно стоять, и он опирался на моё плечо всем весом.

— Наверх, — сказал он. — Крест вверху. Наверх пошёл. К своим, на Землю, или к Складам. — Он помолчал. — Миллион ему теперь не нужен. Ему теперь нужно, чтобы его не нашли люди, которым он про печать рассказал.

Кира постояла перед знаком ещё немного. Потом достала из кармана кусок мела, белого, крошащегося, и нарисовала рядом с пастырским кругом свой, ровный, аккуратный, и перечеркнула его наискосок, жирно, нажимая на мел так, что он крошился. Два знака светились теперь рядом на чёрном камне, пастырский и её.

— Жива, — сказала она. — Пусть знает.

Число в верхнем краю моего зрения щёлкнуло, ровно через шесть минут. Я сосчитал, как всегда, и вспомнил, что вчера, за весь бой в темноте, оно не щёлкнуло ни разу не вовремя, ни одного внеочередного щелчка. Шестеро против четверых, нож, выстрел, крик, и никто не дошёл, ни здесь, ни там, в соседнем секторе, на перевёрнутом ящике.

Я подумал, что это, может быть, первый раз с того дня, как я спустился в Подземелья, когда за меня никто не заплатил. Мысль была странная, лёгкая, почти радостная, и я испугался её и отогнал. Потом пошёл за Кирой в старый тоннель, на юг, к Южной насосной, подставив плечо Гвоздю, и белый перечёркнутый круг остался светиться на чёрном камне за нашей спиной.

Глава 6

До Южной насосной мы не дошли. Гвоздь продержался на ногах полдня, до развилки за Косой выработкой, а потом сел на рельс посреди тоннеля, белый, мокрый, с синими губами, и сказал, что дальше не пойдёт, потому что не может. Лиза размотала повязку на его бедре, посмотрела, долго молчала и сказала, что если он сделает ещё тысячу шагов, она за его ногу не отвечает.

Мы повернули назад, к Чёрному перекрёстку, потому что ближе укрытия не было. Гвоздь знал там старую нарядную при шахте, которую рядом с перекрёстком закрыли раньше всех, ещё при его отце, и до неё было часа три, если идти медленно. Мы шли медленно, очень медленно, и Гвоздь висел у меня на плече всем своим весом, и я считал шаги, чтобы не считать его тяжёлое, хриплое дыхание.

Нарядная оказалась низкой каменной комнатой с нарами вдоль стены и с ржавой печкой в углу, у которой не было трубы. Пахло в ней мышами, сыростью и старым углём, и на стене над нарами висела доска с крючками для жетонов, пустая, без единого жетона. Камер здесь не было, и Гвоздь сказал, что не было никогда, потому что сюда даже при отце никто не заглядывал, кроме тех, кто здесь работал.

* * *

Мы прожили в этой нарядной пять дней. Гвоздь лежал на нарах, на моей куртке и на куртке Киры, и первые два дня у него был жар, и он бредил, звал отца и какого-то Михася, и просил не трогать каску. Лиза сидела при нём почти не отходя, меняла повязку, поила его водой из фляги, и я ни разу не видел, чтобы она спала, хотя, наверное, она всё-таки спала, когда спал я. Пакеты из депо мы резали на четвертушки, и Гвоздю отдавали половину своих, а к пятому дню их осталось два, на четверых, и Лиза уже прикидывала, кто пойдёт к забегаловке у Южной насосной.

На третий день жар спал. Гвоздь проснулся утром, посмотрел на Лизу, сидевшую у нар с флягой в руках, и сказал ей хриплым, слабым голосом, что она похожа на его мать, только мать была толще и ругалась хуже. Лиза засмеялась, впервые за всё время, что я её знал, коротко, растерянно, и отвернулась, и я видел, как у неё дрожат плечи.

Шунт Киры сбоил дважды за эти пять дней. Первый раз ночью, на второй день, через час после укола, как тогда в Кривой штольне: ноль над её головой замигал неровно, вспышка, пауза, две вспышки, долгая темнота, и Кира села на нарах, зажимая уши, и я уже был рядом. Второй раз днём, на четвёртый день, без укола, без предупреждения, посреди разговора, и это было страшнее, потому что раньше шунт никогда не сбоил днём.

Оба раза я держал её сигнал. Я клал ей на затылок, на порт, голую правую ладонь, ещё розовую, тонкую, блестящую после ожога, и подставлял её под сигнал, как подставляют ладонь под струю холодной воды. Первый раз я держал семь секунд, второй раз одиннадцать, и оба раза из носа у меня шла кровь, а во второй раз ещё и из правого уха, тонкой тёплой струйкой, и Лиза потом долго вытирала мне шею мокрой тряпкой и ничего не говорила.

После второго раза Кира долго сидела молча, обхватив колени руками. Над ней мерцал серый ноль, ровно, спокойно, как будто ничего не было, и в сигнале, давящем на её шунт, тонко дрожала струна, и дрожала она теперь почти всё время, не переставая. Я сидел рядом с ней и слушал эту струну, и чувствовал в нагрудном кармане записку Щупа, и считал: месяц, может два, минус двенадцать дней.

— Днём раньше не было, — сказала Кира наконец. — Никогда. Три года. Только ночью, только после укола.

— Я знаю, — сказал я.

— Ты не знаешь. — Она посмотрела на меня. — Ты со мной двадцать дней. Откуда тебе знать, что было три года?

Я ничего не ответил ей на это. Она права была, я не знал, что было три года, и знал зато то, чего не знала она, и это было хуже. Кира смотрела на меня ещё немного, внимательно, прищурившись, и я выдержал её взгляд, и она отвернулась первой.

* * *

Каждую ночь я ходил к трубе. Это было моё решение, и я принял его в первый же вечер, когда мы пришли в нарядную, и никто со мной не спорил, кроме Киры. Чёрный перекрёсток был в часе ходьбы, и труба под ржавым бункером была на месте, и белый перечёркнутый круг на ноге бункера тоже был на месте, и над ним горела красная точка камеры.

— Зачем? — спросила Кира в первый вечер. — У меня двенадцать коробок. Мне год не нужна эта труба.

— Тебе нужна не коробка, — сказал я. — Тебе нужен тот, кто её кладёт. Тот, сверху. Он знает, откуда изотоп, значит, знает, откуда шунт. Может, он знает, кто ещё умеет с ним работать.

Кира посмотрела на меня долго, и я видел, что она ищет в моих словах то, о чём я молчу. Я и сам слышал, как они звучат, слишком ровно, слишком правильно, будто я придумал их заранее. Я и правда придумал их заранее, лёжа на нарах в первую ночь, с запиской Щупа в кармане, и думал, что если тот, сверху, знает про изотоп, то, может быть, он знает и про контакты, которые зеленеют изнутри.

— Щуп с ним работал, — сказала Кира наконец. — Щупа нет.

— Вот поэтому, — сказал я.

Она всё-таки отпустила меня одного. Это было на неё не похоже, и я понял почему только на третью ночь: она не могла идти сама, потому что боялась, что шунт собьётся по дороге, в темноте, на полпути, и меня не будет рядом. Она ничего мне об этом не сказала, но каждый раз, когда я уходил, она садилась на нарах и смотрела мне вслед, пока я не скрывался за поворотом.

Первые три ночи труба была пуста. Я приходил к перекрёстку, садился в тени у стены, под самым сводом, где не доставал свет красной точки, и ждал, и считал щелчки. Под утро я подходил к бункеру, засовывал руку в трубу по самое плечо, нащупывал там только холодный ржавый металл и паутину, и шёл обратно, в нарядную, и Кира поднимала голову с нар и ничего не спрашивала.

На четвёртую ночь, в ночь на тридцать первый день, в трубе что-то было. Я понял это ещё до того, как сунул руку, потому что в темноте у самого края трубы белело что-то маленькое, плоское, как сложенный клочок бумаги. Это и был клочок, только не бумаги, а тонкого гладкого пластика, похожего на те наклейки, которые в лабораториях клеят на склянки с лекарствами, и на нём мелкими, ровными, аккуратными буквами было написано несколько слов: «Левый тоннель, сто двадцать шагов, без света».

Я стоял у бункера с этой наклейкой в руке и долго не мог пошевелиться. Над головой горела красная точка камеры, и я вдруг подумал, что тот, кто это написал, знает про камеру, и знает, что на сто двадцать шагов в левом тоннеле она не видит. Мне стало холодно, и я сунул наклейку в нагрудный карман, к двум запискам, и пошёл в левый тоннель.

Я считал шаги в темноте. Левый тоннель был узкий, низкий, с рельсами на полу, и я шёл, касаясь стены левой рукой, и считал вслух, шёпотом, потому что так было не так страшно. На сотом шаге я перестал шептать и стал считать про себя, и на сто двадцатом остановился, и стоял, и слушал темноту.

Сначала я ничего не слышал, кроме своего дыхания и капели где-то впереди. Потом я почувствовал запах, раньше, чем услышал шаги, и запах этот был такой знакомый, что у меня перехватило горло. Пахло аптекой и металлом, чем-то холодным, горьковатым, медицинским, и ещё чем-то тонким, цветочным, почти незаметным, что пахло не здесь, не внизу, а наверху.

Этот запах я хорошо знал. Аптекой и металлом пахла куртка Киры, в которой я проснулся тогда в турбинном зале, и пальцы Киры, когда она втирала мне в лицо угольную пыль, и коробочка с ампулами, которую она носила за пазухой. Только теперь я понял, что слышал этот запах раньше, задолго до Подземелий, в круглом зале с куполом, в день моего Обновления, когда кто-то наклонился ко мне над капсулой, и чьи-то руки коснулись моего кармана.

— Не зажигайте свет, — сказал женский голос совсем рядом, из темноты. — Пожалуйста. Я сейчас сама.

Голос был тихий, ровный, усталый, и я узнал его тоже. Я слышал его дважды: на приёме, когда она говорила про реактивы, и над капсулой, шёпотом, у самого уха, и слова, которые она тогда сказала, я помнил, как помнил щелчки: смотрите вверх, что бы ни было. Тогда я не понял этих слов, и понял их только потом, лёжа в капсуле.

Щёлкнуло что-то маленькое, и в темноте загорелся слабый голубоватый свет, такой, какой дают медицинские фонарики величиной с палец. Свет упал на рельсы, на стену, на мои ботинки, и поднялся выше, и я увидел её. Она стояла в трёх шагах от меня, в тёмном плаще с капюшоном, откинутым на спину, с кожаной сумкой через плечо, и держала фонарик в руке, опустив его вниз, к полу, чтобы не светить мне в лицо.

Передо мной стояла Ада Ган. Ей было двадцать семь лет, и выглядела она старше, гораздо старше, чем тогда, в зале Обновления. Лицо у неё было бледное, худое, с глубокими тенями под глазами, светлые волосы стянуты в тугой узел на затылке, и на подушечках пальцев, державших фонарик, темнели бурые пятна, которые она тогда, на приёме, назвала реактивами.

Над ней висело белое число, три миллиона девятьсот семьдесят две тысячи с чем-то. Я помнил его с приёма, тогда оно было почти четыре миллиона, и с тех пор уменьшалось ровно, понемногу, как уменьшалось у моей матери, по одному месту каждые шесть минут, как у всех, у кого нет доноров. Я смотрел на это число и вспоминал, что ещё тогда, на приёме, заметил его и удивился, потому что дочь Гана, единственная из детей Совета, жила без Обновлений.

— Александр, — сказала она. — Вы меня узнали.

— Узнал, — сказал я. Голос у меня сорвался, и я откашлялся. — Это вы. Изотоп. Три года.

Ада ответила мне не сразу. Она смотрела на меня, на мою бритую голову, на грязное лицо, на рубашку Хромого, на правую руку в повязке, и я видел, как она что-то прикидывает, как прикидывает врач, глядя на пациента. Потом она чуть кивнула, будто подтвердила что-то самой себе.

— Три года, — сказала она. — Да. Это я.

Она рассказала всё быстро, коротко, без лишних слов, как рассказывают врачи на обходе. Изотоп шёл из лаборатории её отца, где его делали для другого, для поддержки доноров во время долгих процедур, и бурые ампулы со склада Транзитного Узла были из той же партии. Три года назад к ней пришёл человек снизу, старый, умирающий, тот, у которого было одно устройство и немного изотопа, и попросил продолжать после его смерти, и назвал место, трубу у Чёрного перекрёстка.

— Он сказал, что девушка, которой он поставил шунт, умрёт без изотопа через месяц, — сказала Ада. — Он умер через полгода. Я продолжала.

— Как её зовут, вы знаете? — спросил я.

— Нет, — сказала Ада. — Не знаю и не хочу знать. Девушка с шунтом, это всё, что мне нужно. Если меня когда-нибудь спросят, я скажу правду: не знаю. Я хорошо умею говорить правду, Александр. Меня этому учили с детства.

Я знал, о чём она. Меня тоже учили, и я тоже умел, и мой отец умел лучше всех, он никогда не лгал, ни разу, ни одним словом, и я научился у него говорить правду так, чтобы она ничего не значила. Ада смотрела на меня, и я видел, что она поняла, что я понял, и уголок её рта чуть дрогнул.

— Коробку оставлял ваш человек, — сказал я. — Кира говорила, тот, сверху, оставлял ночью, а наш забирал утром. Они никогда не виделись.

— Санитар из нашего блока. Он спускался по служебному стволу, там, где идут трубы от Медицинского уровня. — Ада помолчала. — Когда взорвали станцию, он пришёл ко мне и сказал, что больше не пойдёт. Внизу теперь камеры, все ожили, по всем выработкам, и Ищейки смотрят каждую ночь. Он испугался. Я его не виню.

— А мел? — спросил я. — Знак на бункере. Его кто увидел?

— Он и увидел. — Ада чуть улыбнулась. — Пошёл в последний раз, чтобы забрать коробку, если её никто не взял. Коробки в трубе не было, ваш человек забрал её ещё до взрыва. А на бункере был нарисован перечёркнутый круг. Он пришёл и сказал: там нарисовали ноль, перечёркнутый. Я поняла, что она жива. И что её кто-то ведёт.

— Вы пришли сами, — сказал я.

— Пришла сама. — Ада пожала плечами. — Больше некому было.

Я смотрел на неё и не мог понять, почему она это делает. Дочь Эдуарда Гана, главного врача Протокола, человека, который своими руками ставил мне в шею иглы и считал мой пульс, сто двенадцать, значит, живой. Она стояла передо мной в старом тоннеле, в темноте, в Подземельях, без охраны, одна, с медицинской сумкой через плечо, и рисковала всем, что у неё было, ради девушки, имени которой не хотела знать.

— Зачем? — спросил я. — Зачем вам это?

Ада долго молчала, глядя в сторону. Фонарик в её руке чуть дрожал, и голубоватый свет дрожал на рельсах, и я видел, как она сжимает губы. Мне показалось, что она отвечает на этот вопрос не в первый раз, только раньше отвечала самой себе.

— Мой отец делает то, что делает, — сказала она наконец. — Я ему помогаю. Я ассистирую на Обновлениях, я готовлю растворы, я считаю дозы, я знаю, куда идут трубки и откуда приходит то, что по ним течёт. — Она помолчала. — Вы видели это, Александр. В зале. Вы видели, кто лежал в соседней капсуле.

— Видел, — сказал я.

— Тогда вы понимаете, зачем. — Она опустила глаза на свои руки, на бурые пятна на подушечках пальцев. — Девушка с шунтом, это единственное, что я делаю не для этого. Одна девушка. Одна жизнь, за которую мне не стыдно.

Я не знал, что ей сказать. Мы стояли в темноте, в слабом голубом свете медицинского фонарика, и я думал о Марке в соседней капсуле, о его сером лице, о трубках, о тепле, которое разливалось по моему телу, когда в меня вливали годы моего друга. Ада стояла рядом, с теми же руками, которые тогда держали иглы, и я вдруг понял, что не могу её ненавидеть, как не мог ненавидеть Щупа.

— Записка, — сказал я. — Записка Марка. В тот день, в зале, вы её нащупали. У меня в кармане.

— Нащупала, — сказала Ада.

— Потом она оказалась в наволочке. У шва. Сложенная вдвое, а я складывал вчетверо. Я думал, это мать. Или вы.

Ада молча кивнула мне в ответ. Она не удивилась, что я помню, как складывал записку, и мне показалось, что она этого и ждала. Наверное, она давно знала, что я когда-нибудь спрошу.

— Вашу одежду после ритуала унесли в наш блок, — сказала она. — Так всегда делают, одежду с Обновления не стирают дома, её стерилизуют. Я разбирала её сама. Записка была в кармане, я вынула её, прочитала, простите, и положила вам в наволочку, когда приходила в вашу комнату с отцом, утром, проверить, как вы. Сложила вдвое. — Она чуть улыбнулась. — По привычке. Мы так складываем рецепты, вдвое, чтобы печать была снаружи. Я не подумала, что вы заметите.

— Я заметил, — сказал я.

— Вижу. — Ада посмотрела на меня внимательно. — Вы многое замечаете, Александр. Отец говорит, что вы замечаете больше, чем нужно. Он говорит это с гордостью, а я с тревогой.

Мне стало не по себе от этих слов, и я не стал спрашивать, что она имеет в виду. Я не знал, что знает обо мне её отец, кроме моего пульса, моего чипа и моего числа на экране его аппаратов, и не хотел узнавать сейчас, здесь, в темноте. Ада, кажется, поняла это и не стала продолжать.

— Мать, — сказал я. — Вы знаете, что с ней?

Ада помолчала, прежде чем ответить. Я видел, как она решает, сколько можно мне сказать, и как решает сказать всё. Губы у неё сжались в тонкую линию.

— Она заперта в своих комнатах, — сказала Ада. — С той ночи, как вы ушли. Ваш отец никого к ней не пускает, кроме Тони и моего отца. Отец её лечит. Он даёт ей капли, успокоительные, от нервов. — Она помолчала. — Я однажды видела, как она выливает их в цветочный горшок, когда отец отвернулся. Она поймала мой взгляд и не испугалась. Я никому не сказала.

— Она здорова? — спросил я.

— Она здорова, — сказала Ада. — Насколько может быть здоров человек, которого держат взаперти. Худая, бледная, не спит. Но в своём уме, совершенно.

— Почему её заперли? Отец знает, что она мне помогла?

Ада посмотрела на меня долго, и я понял, что сейчас услышу то, чего не хочу слышать. Она опустила фонарик ещё ниже, к самым рельсам. Лица её в темноте почти не было видно.

— Лев вернулся снизу, — сказала она. — Из транзитного Узла, раненый, с пулей в плече. Отец его оперировал, я ассистировала. Потом Лев пошёл к вашему отцу и рассказал ему всё, что вы ему сказали там, в зале. Слово в слово. Про то, что вы живы. Про мать. — Она помолчала. — Про часы. Что вы помните про часы и что она поймёт.

Я перестал дышать от этих слов. Я стоял в темноте и вспоминал Льва на полу у капсулы, с белым лицом, с пулей Гвоздя в плече, и свои слова, которые сказал ему тогда, не думая: скажи отцу, что я жив, и матери скажи, что я помню, про часы, она поймёт. Мне казалось тогда, что я говорю это для матери, только для неё, и что никто, кроме неё, не поймёт, о чём речь.

— После этого ваш отец два часа говорил с вашей матерью, — сказала Ада тихо. — Наедине. В её комнатах. Я была в соседней, с отцом, мы ждали, нас не позвали. Я не слышала ни одного слова. Ваш отец никогда не повышает голоса. — Она помолчала. — Через два часа он вышел и сказал моему отцу, что Елене нужен покой. Полный.

Я долго молчал в ответ. Мне казалось, что тоннель качается вокруг меня, как качается пол в лифте, когда он трогается слишком резко, и я прислонился спиной к холодной стене. Песочные часы, шесть минут, пепельно-серый песок, подарок отца накануне Обновления, и мать, которая в последнюю ночь сидела на краю моей кровати, а потом перевернула их на подоконнике, и я сам сказал Льву эти слова, своими губами.

— Я её выдал, — сказал я. — Это я.

— Вы этого не знали, — сказала Ада.

— Какая разница. — Я закрыл глаза. — Какая разница, знал я или нет.

Ада ничего мне не ответила. Она стояла рядом, в своём тёмном плаще, с фонариком, опущенным к полу, и молчала. Я был ей благодарен за это молчание, потому что любые слова сейчас были бы хуже.

Потом она открыла свою сумку. Она сделала это быстро, привычно, присев на корточки у рельса и поставив фонарик на шпалу так, чтобы свет падал на сумку. Внутри, в отделениях, аккуратно уложенные, лежали плоские металлические коробочки, похожие на портсигары, свёрток в белой ткани, маленькая склянка с прозрачной жидкостью и что-то ещё, завёрнутое в пластик.

— Здесь шесть коробок, — сказала она. — Свежие, из последней партии, концентрация правильная. Ампулы со склада Узла слабее, их делают для доноров, ваша девушка на них продержится, но колоть придётся чаще. Мои колите в первую очередь.

Она вынула свёрток в белой ткани и развернула его. Внутри лежал инъектор, толстый, как ручка, из серебристого металла, с маленькой кнопкой на торце, точно такой, какой был у Киры раньше, до того как сгорела диспетчерская. Металл был холодный и гладкий, без единой царапины.

— Это вместо шприца, — сказала Ада. — Вы ведь колете шприцем? Длинным, из Узла?

— Шприцем, — сказал я. — Я колю.

Ада посмотрела на меня быстро, удивлённо, и снова опустила глаза к сумке. Мне показалось, что она хотела что-то спросить и передумала. Пальцы её на застёжке сумки замерли на секунду.

— Инъектор вводит медленно, сам, с нужной скоростью. Шприцем вы рвёте сигнал, это плохо для шунта. Приложите к порту, нажмите и держите, пока не щёлкнет. — Она вынула склянку и маленький пакетик из пластика. — Это для порта. Жидкость чистит окисел, раз в неделю, на ватке, осторожно. В пакетике контакты, четыре штуки. Если старые позеленели, их можно заменить, это нетрудно, но нужны тонкие руки и хороший свет.

Я взял пакетик и посмотрел на свет. Внутри лежали четыре крошечные золотистые пластинки, тоньше ногтя, с загнутыми краями, и я вспомнил записку Щупа, его мелкий почерк с наклоном влево: порт окисляется изнутри, контакты зелёные. У меня задрожали руки, и я сжал пакетик в ладони, чтобы Ада не заметила.

— Это её спасёт? — спросил я.

Ада подняла голову и посмотрела на меня. Она смотрела долго, прямо, и в её глазах не было ни жалости, ни утешения, только усталость, такая, какая бывает у врачей, которые слишком часто говорят людям правду. Я понял ответ раньше, чем она заговорила.

— Нет, — сказала она. — Это продлит. Не спасёт. Шунту двадцать лет, Александр. Его делали в лаборатории моего отца, когда я была ребёнком, их было пять или шесть, опытных. Потом от них отказались, схемы уничтожили, приборы разобрали. Этот, видимо, вынес тот старик, который его поставил. Других нет. Никто не умеет такие делать, даже отец, он давно забыл, как.

— Сколько? — спросил я.

— По тому, что вы рассказываете о сбоях, — сказала Ада, — месяц. Может быть, два. Если повезёт и если вы будете делать всё правильно.

Я на секунду закрыл глаза. Месяц, может два, сказал Щуп, и вот теперь Ада говорила то же самое, теми же словами, как будто они сговорились. Я стоял в тёмном тоннеле, с пакетиком золотых контактов в кулаке, и думал, что считал неправильно, что надо было считать не от записки Щупа, а от сегодняшнего дня, и что от сегодняшнего дня это опять месяц, может два, и что так, наверное, будет каждый раз, пока не перестанет быть.

Потом она достала со дна сумки ещё один свёрток, плотный, тяжёлый, в сером больничном пластике. Внутри лежали плоские пакеты питательной смеси, такие, какими в блоке её отца кормят лежачих больных, и их было два десятка. Ада сказала, что подумала об этом ещё наверху: станции больше нет, значит, и кухни у нас нет, а на смеси можно жить неделю, если её делить.

Ада застегнула сумку и протянула её мне. Сумка была тяжёлая, мягкая, из хорошей кожи, и я подумал, что такие сумки не носят внизу, что Кира сразу её узнает, и Ада, кажется, подумала о том же. Она смотрела на сумку у меня в руках и хмурилась.

— Переложите всё в свой мешок, — сказала она. — Сумку оставьте здесь, в тоннеле, я её потом заберу. Или выбросьте.

— Кира спросит, откуда, — сказал я.

— Кира, — повторила Ада, и я понял, что проговорился. Она помолчала, и лицо у неё на секунду стало совсем беззащитным, как будто она услышала то, чего так долго не хотела слышать. Потом она тряхнула головой. — Я ничего не слышала, Александр. Девушка с шунтом. Пусть так и останется.

— Простите, — сказал я.

— Не говорите ей, откуда это. — Ада смотрела мне прямо в глаза. — Пожалуйста. Не говорите, кто я. Я не знаю, кто она, но догадываюсь, что у неё забрали всё, раз она живёт на нуле. Если она узнает, что изотоп три года шёл из лаборатории моего отца, она выльет ампулы. Все. В ту же ночь. Вы же её знаете лучше, чем я.

Я подумал о Кире, о её лице. О её белом лице над пистолетом в Косой выработке, о её голосе, когда она сказала Сотнику «Десятник», о её словах про голову, которую надо найти. Я подумал о том, что она сделала бы, если бы узнала, что жила три года на подачках из той самой лаборатории, где делают Обновления, и понял, что Ада права.

bannerbanner