
Полная версия:
Очередь смерти. Книга 1. Наследник Выживших
— Я хочу к нему съездить, — сказал я.
— Нет.
— Почему?
— Потому что у них теперь своя жизнь, Александр. А у тебя своя. — Он перевернул страницу на экране. — Ешь.
Через неделю я попытался открыть эту дверь тем способом, которому меня научил Марк. Замок поддался, однако я не успел даже переступить порог, потому что из-за поворота вышел отец, будто знал, где меня искать. Он ничего не сказал, просто взял меня за руку и отвёл наверх, а на следующий день на двери крыла появилась табличка, запрещающая вход посторонним, и я больше сюда не приходил.
Номера появились в ту же зиму, через несколько недель после того, как опустели эти комнаты. Однажды утром я спустился к завтраку и увидел над головой горничной белое число, а через неделю числа висели над всеми, кого я видел, и я решил, что схожу с ума. Мне было двенадцать лет, у меня только что исчез единственный друг, и я по ночам плакал в подушку так, чтобы никто не услышал.
Я тогда придумал себе объяснение и прожил с ним шесть лет. Горе что-то сломало во мне, рассуждал я, как ломает иногда сильный удар, и в образовавшуюся трещину просочилось то, чего человеку видеть не положено. Мне даже казалось это справедливым, будто это было наказанием за то, что я не удержал Марка, не спросил вовремя, не пошёл за ним следом, когда ещё можно было пойти.
Теперь, стоя в его комнате, я впервые подумал, что две вещи, случившиеся одной зимой, могут быть связаны как-нибудь иначе, чем горем. Мысль была смутной и бесформенной, как тень на матовом стекле, и я не смог её додумать, потому что не знал, с какой стороны за неё взяться. Я просто стоял и чувствовал, как она шевелится где-то в глубине, словно рыба подо льдом. Рядом с ней лежала ещё одна, совсем маленькая: слова Марка о том, что будет чуть-чуть больно, а потом всё хорошо, вчера почти дословно повторила Ника.
* * *
Наш тайник был устроен под подоконником. Нижняя доска там держалась на одном гвозде, и если нажать на её левый край, правый приподнимался ровно настолько, чтобы просунуть пальцы. Марк знал этот дом лучше меня, знал все скрипучие ступеньки, все пустоты за панелями и все ходы, по которым можно пробраться в оранжерею незамеченным, а когда я спрашивал, откуда он всё это знает, он пожимал плечами и говорил, что ему рассказывала мама.
Я опустился на колени, нажал на доску, и она поднялась с тем же тихим скрипом, что и шесть лет назад. Внутри лежали наши сокровища, покрытые пылью: сломанный компас без стрелки, горсть яблочных семечек в бумажном кульке, огрызок садового воска, которым Ефим учил нас замазывать срезы, и стеклянный шарик с синей спиралью внутри. Под шариком лежал листок, сложенный вчетверо, из тех грубых сероватых листков, на которых прислуга пишет списки покупок.
Я развернул его, и пыль поднялась с бумаги лёгким облачком, которое медленно поплыло в свете лампы. Почерк был мелким и кривым, тем же, что на дверном косяке, буквы наползали друг на друга и в конце строк съезжали вниз. Я прочитал записку один раз, потом второй, а потом долго сидел на полу, держа её обеими руками.
«Тень, мне сказали собираться, уезжаем сегодня ночью. Куда едем, мне не говорят, честно. Лизку вылечат, мне это точно обещали. Ты не обижайся, что я не мог тебе сказать. Про яблоки никому ни слова. Прививку не трогай, вернусь, и посмотрим вместе. Ты теперь будешь за двоих, так что не раскисай. Жму руку, твой брат навсегда Марк».
Шесть лет эта записка лежала здесь, в темноте под подоконником, в двадцати шагах от служебной кухни, в которой я ел горячие сухари. Шесть лет Марк, где бы он ни был, думал, что я её прочитал, и, может быть, ждал ответа, а я рассказывал себе гладкую историю про Средние уровни и про то, что он со мной не попрощался. Я сидел на полу в пыли и не мог вспомнить, когда плакал в последний раз, и не мог понять, почему не плачу сейчас.
Камера в углу смотрела на меня своей красной точкой. Я сложил записку по старым сгибам, положил во внутренний карман и закрыл тайник, нажав на доску до щелчка. Потом выключил свет, вышел и запер за собой дверь, приподняв ручку и навалившись плечом на косяк, и мне показалось, что за дверью, в темноте, кто-то продолжает смотреть мне вслед.
* * *
На обратном пути я снова прошёл мимо кухни. Свет там уже не горел, на длинном столе стояли две вымытые кружки вверх дном, а мокрые круги на дереве почти высохли. Я постоял на пороге, вдыхая запах чабреца и остывшей плиты, и поднялся наверх по холодной металлической лестнице, не держась за перила.
В комнате я не стал ложиться, а сел на подоконник рядом с песочными часами и смотрел, как над Куполом медленно бледнеют искры силовых рёбер. Мне казалось, что я думаю о Марке, о тёте Ане и о Лизе, плачущей ночью у грузового лифта, но на самом деле я, наверное, ни о чём не думал. Я просто держал руку на кармане, где лежала записка, и чувствовал под ладонью её сгибы, как чувствуют сквозь ткань чужое сердце.
Ровно в шесть часов Купол над Шпилями посветлел. Солнце легло на подоконник, на ковёр и на край нетронутой кровати так же ровно, как вчера и как во все дни моей жизни, а песочные часы вспыхнули в его лучах, и пепельный песок в нижней колбе стал похож на горсть золы. Мне исполнилось восемнадцать лет, и я встретил этот день сидя на подоконнике, в мятой рубашке, с запонками отца на манжетах и с запиской Марка у сердца.
* * *
Мать пришла в половине восьмого, как и вчера, только без коробочки в руках. На ней было простое тёмное платье, волосы она собрала небрежно, и лицо у неё было бледное, с синеватыми тенями под глазами, словно она тоже не спала. Она остановилась в дверях и увидела меня на подоконнике, увидела нетронутую постель и вчерашнюю рубашку, и ничего не сказала.
— С днём рождения, Саша.
— Спасибо, мама.
Она подошла и села рядом со мной на подоконник, чего не делала, наверное, с тех пор, как я был маленьким. От неё пахло теми же горькими цветочными духами, и солнце, падавшее сбоку, высветило у неё на виске несколько седых волосков, которых я раньше не замечал. Над её головой стояло 2 903 878, и последняя цифра провернулась, пока я на неё смотрел.
— Ты ходил вниз, — сказала она. — Ночью.
— Откуда ты знаешь?
— Я… — Она чуть повела плечом. — Я знаю этот дом. Он не умеет хранить секреты. Только свои.
Я достал из кармана записку и протянул ей. Мать узнала почерк ещё до того, как развернула листок, я понял это по тому, как дрогнули её пальцы, и по тому, как она на секунду закрыла глаза. Она читала долго, гораздо дольше, чем нужно, чтобы прочитать несколько строчек, а потом сложила листок по сгибам, бережно, как складывают что-то очень старое, и вернула мне.
— Спрячь, — сказала она. — Не показывай никому. Слышишь? Никому.
— Мама, куда они уехали?
— Саша…
— Ефим вчера сказал, что тётя Аня никуда не уезжала. Он хотел сказать что-то ещё и не успел. Тоня говорит, что их увезли ночью на грузовом лифте, и Лиза плакала, а потом перестала. — Я слышал свой голос как будто со стороны, ровный и чужой. — Ты говорила, что их перевели на Средние. Что Лизу там лечат. Это правда?
Мать смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Пальцы у неё сами собой нашли край моего рукава и стали разглаживать его, как разглаживали всегда край скатерти, медленно и бережно, складку за складкой. Где-то внизу, в саду, прожужжала камера, поворачиваясь вслед за кем-то, кого я не видел.
— Лизу вылечили, — сказала она наконец. — Это правда. Это я знаю точно.
— А остальное?
— Остальное… — Она подняла на меня глаза, и в них было что-то, чего я никогда раньше в них не видел, что-то похожее на просьбу. — Не сегодня, Саша. Я обещала тебе вчера, что после… Я обещала. Только не сегодня. Сегодня тебе нужно быть сильным.
— Почему?
Она ничего не ответила на это. Вместо ответа она взяла мою руку в свои ладони и держала её так, как держат что-то, что могут отнять, крепко и в то же время осторожно. Руки у неё были холодные, несмотря на солнце, и я чувствовал, как под тонкой кожей её запястья часто бьётся пульс.
Она держала мою руку слишком долго. Я сидел неподвижно и ждал, когда она отпустит, а она всё не отпускала, и молчание тянулось, наполняясь солнечным светом и тихим гудением вентиляции. Последняя цифра над её головой провернулась ещё раз, и я понял, что мы сидим так уже шесть минут.
— Послушай меня, — сказала мать очень тихо. — Что бы ты ни увидел сегодня… Что бы там ни было. Ты не виноват. Ты слышишь? Ты ни в чём не виноват.
— В чём я могу быть виноват?
— Ни в чём. — Она сжала мою руку так сильно, что мне стало больно. — Запомни, Тень моя. Ни в чём.
Она назвала меня так впервые за много лет, и от этого слова у меня перехватило горло сильнее, чем от записки. Мать поднялась, наклонилась и поцеловала меня в макушку, туда, где когда-то Марк ставил книгу, чтобы отметить наш рост на косяке. Потом она вышла, тихо прикрыв за собой дверь, и я услышал в коридоре её быстрые шаги, которые вдруг остановились, словно она прислонилась к стене.
* * *
Отец пришёл за мной в девять. Он был в тёмном костюме, свежий, выбритый, пахнущий кофе и одеколоном, и оглядел меня с головы до ног одним быстрым взглядом, отметив, наверное, и мятую рубашку, и бессонные глаза. Над его головой стояло всё то же число, огромное и неподвижное, будто высеченное в камне.
— Переоденься, — сказал он. — Белое. Тоня принесла, всё на стуле.
— Хорошо.
— Ты не спал.
— Не спал.
— Это нормально. — Он кивнул, словно я подтвердил что-то, что он и так знал. — Я тоже не спал перед своим. Через двадцать минут у лифта.
На стуле лежала белая одежда из мягкой ткани, свободные штаны и рубашка без пуговиц и воротника, похожая на больничную. Я переоделся и переложил записку Марка в карман белых штанов, хотя понимал, что это глупо. Песочные часы остались на подоконнике, пустые сверху и полные снизу, и я не стал их переворачивать.
* * *
Лифт, который ведёт с нашего этажа к Главному Шпилю, изнутри целиком зеркальный. Я ездил в нём сотни раз и привык не замечать своего отражения, как привык не замечать камер, но сегодня, когда двери закрылись, а отец встал рядом со мной, отражения окружили нас со всех сторон. Десятки одинаковых юношей в белом и десятки одинаковых мужчин в тёмном уходили вглубь зеркальных стен бесконечными рядами, словно очередь, у которой нет ни начала, ни конца.
Над каждым из моих отражений стояли белые цифры, ровные и спокойные. Над отцовскими отражениями цифры были больше и не двигались вовсе. Я нашёл глазами ближайшее своё отражение и прочитал число, как читал его каждое утро своей жизни.
8 610 945
Я смотрел на своё лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, с оттопыренными ушами, над которыми когда-то смеялась вся кухня, и думал о том, что Ефим, увидев меня со спины, решил, будто вернулся Марк. Номера у нас разные, а лицо одно, сказал мне когда-то Марк перед зеркалом с бронзовыми листьями. Отец стоял рядом и смотрел прямо перед собой, на двери, и его рука лежала у меня на плече, тяжёлая и тёплая, как в ту минуту на террасе, когда он показал гостям, который из двух мальчиков его сын.
Лифт мягко дрогнул и пошёл вниз. Где-то над нами, на подоконнике, лежал в нижней колбе пепельный песок, а в кармане у меня лежала записка, которую я прочитал на шесть лет позже, чем следовало. Ты теперь будешь за двоих, написал Марк, и я впервые подумал, что не знаю, что это значит.
Глава 4
Лифт шёл вниз гораздо дольше, чем я ожидал. Сначала я считал этажи по лёгким толчкам под ногами, потом сбился, потому что толчки прекратились, и кабина просто скользила в глубину, ровно и бесшумно, а у меня закладывало уши, как в детстве, когда ныряешь на дно бассейна за брошенной монетой. Отражения вокруг нас не менялись, десятки юношей в белом и десятки мужчин в тёмном стояли неподвижно, и мне казалось, что вниз едем не мы двое, а вся эта бесконечная очередь.
Отец ни разу не взглянул на меня за всю дорогу. Он смотрел на двери, на тонкую тёмную щель между створками, и его рука по-прежнему лежала у меня на плече, только теперь я чувствовал в ней не тепло, а вес. Я попробовал вспомнить, сколько раз за восемнадцать лет он вот так держал меня, насчитал совсем немного, и все эти разы почему-то случались при свидетелях.
— Мы уже ниже Шпиля, — сказал я. — Я думал, зал наверху.
— Наверху то, что видят. — Отец чуть сжал моё плечо. — Здесь то, что работает.
— Ты здесь был?
— Восемнадцать раз в году, если считать обходы Совета. — Он помолчал. — И один раз так, как ты сегодня.
Кабина мягко затормозила, и мой желудок на мгновение поднялся к горлу, а потом вернулся на место. Створки разошлись без звука, и вместе с ними разошлись наши отражения, разрезанные пополам ровной вертикальной линией. За дверями не было ни солнца, ни сада, ни мраморного холла, к которым я привык за восемнадцать лет, а был только белый коридор, уходящий вперёд так далеко, что его конец терялся в собственном свете.
Свет здесь шёл отовсюду и ниоткуда. Я поискал глазами лампы и не нашёл ни одной, светились сами стены, ровно и молочно, так что ни у отца, ни у меня не было тени, и мы шли по коридору, словно вырезанные из бумаги. Пол слегка пружинил под ногами, как пружинило покрытие на служебном ярусе, только здесь он был не серый, а белый, без единого пятна и без единой царапины.
Воздух здесь тоже был совсем другой. Наверху, в Шпилях, пахнет хвоей и озоном, и я так привык к этому запаху, что перестал его замечать, как перестают замечать собственное дыхание. Здесь хвоей не пахло совсем, а пахло чем-то аптечным, острым и чистым, и ещё тёплым металлом, и я не сразу вспомнил, где уже слышал этот запах. Вчера вечером, в Большой галерее, так пахли пальцы Ады Ган, когда она протянула мне руку.
Под потолком через каждые десять шагов висели камеры. Они были меньше домашних, похожие на гладкие белые капли, и если бы не красные точки, я бы их, наверное, не заметил совсем. Каждая точка неторопливо поворачивалась нам вслед, и я поймал себя на том, что считаю их, как считал в детстве ступеньки и плитки, и досчитал до двадцати шести, прежде чем коридор кончился.
Дверь в конце коридора была круглой, с тяжёлой окантовкой, и больше походила на люк, чем на дверь. На ней не было ни ручки, ни таблички, только узкая полоса тёмного стекла на уровне глаз. Отец остановился перед этой полосой, стекло мигнуло зелёным, и люк с глубоким вздохом отъехал в сторону, выпустив нам навстречу волну прохладного воздуха.
— Виктор! Александр! — Голос был мягкий, чуть надтреснутый, будто старый фарфор. — Проходите, проходите. Мы как раз готовы.
Эдуард Ган шёл к нам через зал, протягивая обе руки. На нём был не белый халат, как я ожидал, а простой серый джемпер с закатанными рукавами, и в этом джемпере он больше походил на чьего-то деда, вышедшего в сад подрезать яблони, чем на главного врача Протокола. Очки в тонкой оправе сидели у него на кончике носа, и он смотрел поверх них с той же добродушной внимательностью, с какой смотрел на меня вчера.
— С днём рождения, Александр. — Он взял моё запястье и, не спрашивая, положил пальцы на пульс. — Сто двенадцать. Это ничего, это хорошо. Это значит, что вы живой человек, а не статуя. Не спали?
— Не спал.
— Никто не спит. — Ган ласково похлопал меня по руке. — Ваш отец тоже не спал, я помню. Он тогда был худой, как жердь, и всё время спрашивал, долго ли ещё.
— Эдуард, — сказал отец.
— Молчу, молчу. — Ган улыбнулся и отпустил моё запястье. — Старики болтливы, Александр. Не обращайте внимания.
Над его головой стояло 27 450 118, то самое число, которое я видел вчера на приёме, огромное, белое и совершенно неподвижное. За ночь в нём не провернулась ни одна цифра. Я заставил себя смотреть ему в переносицу, туда, где очки оставили на коже две маленькие красные вмятины, и подумал, что у отца над головой стоит такое же застывшее число, только поменьше.
* * *
Зал был круглый, с высоким куполообразным потолком, и в первую секунду мне показалось, что я снова попал в оранжерею, только из оранжереи вынесли все растения. Стены светились тем же молочным светом, что и в коридоре, а вдоль них стояли низкие белые шкафы с прозрачными дверцами, за которыми поблёскивали инструменты, ампулы и свёрнутые кольцами трубки. На стене напротив входа висели три больших экрана с бегущими зелёными линиями, и линии эти подрагивали, словно что-то в зале уже дышало.
Посередине зала стояли две белые капсулы. Они были похожи на огромные вытянутые яйца из белого фарфора, лежащие на низких постаментах, и у каждой была прозрачная крышка, поднятая вверх, как поднимает крылья жук перед полётом. Между капсулами, от пола до высоты человеческого роста, поднималась стеклянная перегородка, но стекло в ней было матовым и молочным, так что разглядеть, что за ним, было невозможно. Над перегородкой, на тонкой металлической колонне, висело что-то вроде кольца из светлого металла, и от этого кольца к изголовью каждой капсулы тянулись пучки тонких кабелей.
Левая капсула была открыта и пуста, и на её белом дне лежала сложенная простыня. Правую капсулу я видел только наполовину, потому что её загораживала перегородка, но было понятно, что её крышка опущена, а внутри, под запотевшим стеклом, лежит что-то длинное, укрытое белым. Я отвёл глаза и стал смотреть на экраны, потому что мне вдруг очень не захотелось знать, что там лежит.
Мать стояла у стены, недалеко от входа, в том же тёмном платье, в котором приходила ко мне утром. Я не знал, что она будет здесь, и почему-то обрадовался, а потом увидел её лицо и перестал радоваться. Она стояла очень прямо, сцепив руки перед собой, и пальцы правой руки беспрерывно разглаживали манжету на левой, складку за складкой, как разглаживали утром мой рукав.
Над её головой стояло 2 903 863. Я знал, что это число не сделало ничего особенного, просто прошло своими шагами за то время, пока я спускался в лифте, но мне всё равно захотелось подойти к ней. Мать поймала мой взгляд и чуть заметно покачала головой, и я остался на месте.
Ада Ган стояла у колонны и что-то настраивала на маленьком экране, вмонтированном в металл. На ней был белый халат, застёгнутый до самого горла, волосы были стянуты на затылке так туго, что кожа на висках казалась прозрачной. Она подняла голову, когда мы вошли, посмотрела на меня тем же долгим взглядом, что и вчера, и я снова не смог понять, что в этом взгляде, пока она не отвернулась. Мне показалось, что так смотрят на человека, которому ещё не сказали плохую новость.
— Вам рассказывали, что будет? — спросил Ган. Он снял очки и протирал их краем джемпера, неторопливо, круговыми движениями.
— Отец сказал, что это процедура. Медицинская.
— Совершенно верно. Совершенно верно. — Ган посмотрел стёкла на свет и остался недоволен. — Ваш чип сегодня примет дополнительный ресурс. Мы проведём его по мостику, который называется шунтом. Ада поставит вам кольцо на шею, вы почувствуете укол, потом холод, потом тепло. Будет неприятно в начале. Потом пройдёт.
— Ресурс — это места?
— Места, годы, называйте как хотите. — Ган надел очки обратно. — Слова здесь не так важны, Александр, как вам сейчас кажется.
— Откуда они берутся?
Отец, стоявший у меня за спиной, переступил с ноги на ногу. Я услышал этот звук отчётливо, потому что в зале было очень тихо, тише, чем в любом месте, где я бывал, и даже экраны с их бегущими линиями не издавали ни писка. Мать у стены перестала разглаживать манжету, и её пальцы замерли, вцепившись в ткань.
— Оттуда. — Ган легко кивнул на перегородку. — Там донор. Добровольный, Александр, я это подчёркиваю. Всё подписано, всё по закону Совета. Человек сделал свой выбор, и выбор этот достоин уважения.
— А налог? В кабинках берут двадцать процентов.
Ган посмотрел на меня поверх очков с таким удовольствием, словно я был любимым учеником, задавшим правильный вопрос. Глаза у него за стёклами были светлые, почти бесцветные, и в уголках собрались добрые морщинки. Мне вдруг пришло в голову, что этот человек улыбается так уже лет девяносто и давно разучился улыбаться иначе.
— Здесь налога нет, — сказал он мягко.
— Кто он? Донор.
— Александр, — сказал отец.
— Ничего, Виктор, ничего, это нормальный вопрос. — Ган поднял ладонь, и отец замолчал, чего я не видел, кажется, ни разу в жизни. — Человек, Александр. Человек, который согласился. В первый раз наследникам легче не знать подробностей, поверьте старому врачу. Подробности будут потом, когда вы станете старше, и тогда вы сами решите, хотите ли вы их знать.
— Я хочу сейчас.
— Сейчас вы хотите спать, — сказал Ган, и улыбка у него была такая добрая, что мне стало холодно. — И бояться. Это тоже нормально. Ада, мы готовы?
— Готовы, — сказала Ада. Голос у неё был ровный и тихий, без всякого выражения.
Отец положил мне руку на затылок, как клал в детстве, когда я засыпал в экипаже по дороге из гостей. Ладонь была тёплая и сухая, и я почувствовал сквозь кожу, как бьётся у него на запястье пульс, спокойно и редко, гораздо медленнее моего. Мне захотелось прижаться к этой ладони затылком, как в детстве, и от этого желания стало стыдно.
— Я лежал здесь, — сказал он негромко. — В этой самой. Мой отец стоял вон там, у стены, где сейчас мама. Потом он подарил мне часы. — Отец помолчал. — Это не больно, Александр. Это просто взрослеешь.
— Ты знал, кто был по ту сторону? Тогда?
Рука на моём затылке не дрогнула. Отец смотрел на меня сверху тем взглядом, которым смотрел на карту района, когда решал, где пройдёт новая магистраль, и в этом взгляде не было ни злости, ни смущения, а была только усталая уверенность человека, который давно всё для себя решил. Я понял, что ответа не будет, и что молчание отца и есть ответ.
— Ложись, — сказал он.
Ада помогла мне забраться в капсулу. Внутри было мягко и прохладно, ложе мгновенно приняло форму моего тела, и мне показалось, что меня кладут в форму для отливки, из которой потом выйдет кто-то другой. Над головой, прямо надо мной, поблёскивала поднятая крышка, а в изголовье чувствовалось углубление для шеи, гладкое и твёрдое, с маленькими холодными отверстиями по краям.
Ада наклонилась и стала застёгивать ремни на моих запястьях. Ремни были широкие, мягкие изнутри, и застёгивались с тихим щелчком, а она приговаривала ровным голосом, что это нужно из-за рефлексов, что тело иногда дёргается само, и лучше, чтобы ничего не задело иглы. Пальцы у неё были холодные, и на подушечках я снова увидел те бурые пятнышки, которые заметил вчера на приёме.
Застёгивая ремень на правой руке, она коснулась моего бедра и замерла. Я понял, что она нащупала сквозь тонкую ткань сложенный вчетверо листок, записку Марка, которую я, как дурак, взял с собой. Ада быстро посмотрела на меня, потом через плечо на отца, который отошёл к экранам и разговаривал там о чём-то с Ганом, а потом осторожно, двумя пальцами, задвинула листок поглубже в карман и разгладила ткань сверху.
Над её головой стояло белое 3 980 071. Вчера на приёме было на сто с небольшим больше, и я подумал, что Ада, наверное, единственный человек в этом зале, кроме матери, чьё число уходит вниз, как у всех. Она наклонилась ниже, будто проверяла застёжку у самой моей щеки, и я почувствовал её запах, аптечный и металлический.
— Смотрите вверх, — сказала она так тихо, что я едва расслышал. — Что бы ни было. Только вверх.
— Почему?
Ада ничего мне не ответила. Она выпрямилась, лицо у неё снова стало ровным и пустым, и она отошла к колонне, где уже ждал Ган. Я лежал, пристёгнутый, и думал о Нике, о её пальцах на колье и о фразе, которую она вчера не договорила, «не смотри в соседнюю». Тогда я не понял, что значит это слово, а теперь, лёжа в капсуле рядом с другой капсулой, понимал слишком хорошо.
Крышка надо мной медленно опустилась. Она не закрылась до конца, а остановилась в ладони от моего лица, и по краю её прошла тонкая полоса голубого света. Стекло потемнело, словно на него налили чернил, и превратилось в зеркало, гладкое и глубокое, в котором я увидел себя, бледного, с запавшими глазами и оттопыренными ушами, в белой рубашке без воротника.

