Читать книгу Очередь смерти. Книга 1. Наследник Выживших (Добрыня Демидов) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Очередь смерти. Книга 1. Наследник Выживших
Очередь смерти. Книга 1. Наследник Выживших
Оценить:

5

Полная версия:

Очередь смерти. Книга 1. Наследник Выживших

1

— Хорошо сегодня, — сказал Ефим, откинувшись на спинку скамейки. — Тепло.

Я сидел на коленях в земле и смотрел на единицу над его головой, зная, что впереди шесть минут, плюс-минус. Мне было неизвестно, что делать с этими шестью минутами: можно было сказать ему что-нибудь важное, можно было ещё раз спросить про мать Марка, можно было позвать свою мать, которая наверняка знала бы, какие слова говорят в такую минуту. Я не сделал ничего из этого и просто сидел, глядя, как поднимается и опускается его грудь под выцветшей рубашкой.

Солнце лежало на его лице, а пчела, одна из тех, что разводят в оранжерее, села ему на рукав и медленно поползла к локтю. Ефим не стал её сгонять. Его губы чуть шевельнулись, словно он собирался что-то сказать и ещё выбирал слова.

— Саша, — произнёс он вдруг, не открывая глаз.

Так меня звали только мать и Марк, а Ефим за всю жизнь ни разу не назвал меня этим именем. Я замер с секатором в руке, боясь пошевелиться и спугнуть то, что он собирался сказать. Пчела доползла до его локтя и остановилась.

— Ты не верь им, когда…

0

Единица мигнула, и я увидел это так ясно, как никогда в жизни ничего не видел. Чёрная цифра дрогнула, сменилась нулём, и ноль погас, причём не исчез, а именно погас, как гаснет лампа с перегоревшей нитью: короткая вспышка, а за ней темнота. Мне показалось, что одновременно с этим где-то очень далеко, на самом краю слуха, коротко и сухо щёлкнуло.

Ефим не вздрогнул, не захрипел и не схватился за сердце. Его грудь просто поднялась и больше не опустилась, а рука, лежавшая на животе, медленно съехала в сторону. Пчела повертелась на месте, словно что-то почувствовала, и улетела обратно к розам.

Над его головой больше ничего не было, совсем ничего, только солнечный свет и синее небо за прозрачным Куполом. Мне никогда прежде не доводилось видеть человека, над которым ничего нет. Я смотрел на эту пустоту, и она казалась мне страшнее любого чёрного числа.

Не знаю, сколько я так просидел, но, наверное, недолго, потому что уже через четыре минуты на террасу поднялись двое из службы дома в серых комбинезонах, с лёгкими носилками и белой простынёй. Они не бежали, им незачем было бежать, ведь когда кто-нибудь в доме доходит, Очередь сама присылает уведомление на служебный пульт. Это удобно, потому что никто не лежит неделями в пустой квартире и никто не остаётся непохороненным, и это тоже считается частью милосердия Протокола.

— Соболезнуем, Александр Викторович, — сказал старший, мельком глянув на меня.

Он посмотрел на мои руки в земле, на секатор и на куст, однако ничего не спросил. Вдвоём они переложили Ефима на носилки привычными, почти нежными движениями и накрыли простынёй, после чего старший отметил что-то в планшете, а младший поднял корзину с обрезанными ветками и унёс её с собой, наверное, тоже по протоколу. Камера на фонарном столбе с тихим жужжанием проводила носилки до самой двери.

Я поднялся на затёкшие ноги и чуть не упал, а потом принялся отряхивать брюки серого костюма, хотя это было бесполезно, потому что земля въелась в ткань. Мать расстроится, отец скажет, что наследнику не пристало стоять на коленях в грязи, подумал я и тут же устыдился того, что думаю об этом сейчас. Ефима только что унесли под белой простынёй, а я беспокоился о пятнах на брюках, словно это было самым важным из всего, что случилось сегодня утром.

Через шесть минут на террасу поднялся молодой парень в зелёном фартуке, помощник Ефима, которого, кажется, звали Ильёй, и над ним стояло белое число лет на сорок. Он неловко кивнул мне, подобрал с земли секатор, который я выронил, сам того не заметив, и шагнул к белому кусту. Я остановил его, не успев подумать.

— Этот я доделал сам. Его не трогай.

— Хорошо, Александр Викторович.

Он послушно отошёл к соседнему кусту и принялся резать неправильно, слишком прямо и торопливо, не над той почкой. Новые всегда кромсают, сказал бы Ефим, и от этой мысли у меня впервые за всё утро защипало в глазах. Я отвернулся, чтобы Илья не увидел моего лица, и долго смотрел на город внизу, уходящий этажами в темноту.

Через шесть минут сад забыл о своей потере, а где-то на Острове в это же время дошёл следующий человек, имени которого я не знал. Имя Ефима я знал, и в этом заключалась вся разница, которая тогда казалась мне огромной. Я стоял у белого куста и думал сразу о двух вещах: о том, что Ефим так и не договорил, и о том, что завтра в десять мне исполнится восемнадцать и Эдуард Ган проведёт всё сам.

В голове снова и снова звучали его последние слова о матери Марка, которая никуда не уезжала, и о том, чему мне не следует верить. Мне хотелось понять, когда именно не следует им верить и кого он имел в виду, но спросить было уже не у кого. Камера на столбе медленно повернулась и остановилась на мне.

Глава 2

К восьми часам вечера Купол над Шпилями начинает темнеть, и делает это так же точно, как утром светлеет: сначала небо у краёв наливается медью, потом лиловым, а к девяти над садами остаётся только глубокая синева с редкими искрами силовых рёбер. Я смотрел на этот закат из окна своей комнаты и думал о том, что Ефим видел его тысячи раз, а сегодня не увидел. Тело унесли ещё утром, на кухне о нём говорили шёпотом до обеда, а к вечеру перестали говорить совсем, потому что в доме готовились к приёму и всем было некогда.

Весь день я пытался найти кого-нибудь, кто сказал бы о нём хоть слово. Арно, когда я заглянул на кухню, вытер руки о фартук, сказал, что Ефим прожил своё с пользой, и вернулся к соусу. Тоня, пробегая мимо с охапкой скатертей, только сжала мне локоть, и в этом пожатии было больше, чем во всех словах, которые я услышал за день.

В половине восьмого ко мне постучала мать. Она вошла с маленькой бархатной коробочкой в руках и остановилась у двери, словно не была уверена, что ей можно войти. Платье на ней было серебристо-серое, под цвет Купола в сумерках, а светлые волосы она убрала так гладко, что лицо казалось старше и строже.

— Запонки, — сказала она и протянула коробочку. — Отцовские. Он хотел, чтобы ты надел их сегодня.

Я открыл крышку и увидел два тёмных камня в оправе из белого металла, тяжёлых и холодных на ощупь. Мать подошла ближе, взяла мою руку и сама начала продевать запонку в петлю манжета, хотя я давно умел делать это без её помощи. Пальцы у неё были холодными, а в комнате вдруг сильно запахло её духами, чем-то горьким и цветочным, что я помнил с самого детства.

— Мама, Ефим сегодня…

— Я знаю. — Она не подняла глаз от манжета. — Мне сказали.

— Я был с ним. До самого конца.

— Знаю, Саша.

Она закончила с первой запонкой и взялась за вторую, и я заметил, что её пальцы дрожат так, что металл никак не попадает в петлю. Мне хотелось рассказать ей всё: про куст, про пчелу, про последние слова Ефима о матери Марка. Вместо этого я молчал и смотрел на её склонённую голову, на тонкий пробор в светлых волосах, и не понимал, почему мне вдруг стало страшно.

— Он сказал странную вещь, — проговорил я наконец. — Про Марка. Про его мать.

Мать замерла, и вторая запонка так и осталась у неё в пальцах, не дойдя до петли. В тишине комнаты я слышал, как тикают крошечные часики у неё на запястье. Она смотрела на мой манжет так пристально, словно на нём было написано что-то, чего она не хотела читать.

— Сегодня не надо, — сказала она тихо. — Пожалуйста. Не сегодня. Завтра, после… — Она не договорила и всё-таки продела запонку. — Вот. Ты очень красивый. Совсем взрослый.

Она поцеловала меня в лоб, как в детстве, когда приходила пожелать спокойной ночи, и быстро вышла, не оглядываясь. Над её головой, когда она закрывала дверь, мелькнули белые цифры, и последняя из них, пока я смотрел, с тихим щелчком уменьшилась на единицу. Я долго стоял посреди комнаты с тяжёлыми камнями на запястьях и думал о том, что за весь разговор она так ни разу и не посмотрела мне в глаза.

* * *

Приём давали в Большой галерее, которая тянется вдоль всего верхнего этажа нашего дома под самым Куполом. Днём там гуляет солнце, а вечером, когда небо темнеет, под потолком зажигаются сотни крошечных светильников, и кажется, будто звёзды спустились пониже, чтобы посмотреть на гостей. Пол в галерее выложен белым камнем, таким гладким, что в нём отражаются огни, платья и лица, и каждый, кто идёт по нему, идёт словно по тонкому льду над вторым, перевёрнутым залом.

Пахло воском, озоном и цветами, которые привезли из оранжерей Вольских, белыми и бледно-розовыми, с тяжёлым сладким запахом, напомнившим мне утренний сад. В дальнем конце галереи играли музыканты со Средних уровней, четверо в одинаковых тёмных костюмах, и звуки их скрипок поднимались к Куполу и возвращались оттуда чуть приглушёнными, словно эхо в пустой раковине. Гости разговаривали вполголоса, смеялись негромко, и весь зал гудел ровно и сыто, как гудит улей, в котором всё в порядке.

Я стоял рядом с отцом у входа, принимал поздравления и улыбался, а над головами гостей горели номера. За шесть лет я так и не привык к этому зрелищу на больших приёмах: сотня людей, и над каждым огромное белое число, семь цифр, восемь, у некоторых ещё больше. Белое море, ровное и спокойное, в котором не было ни одного жёлтого огонька, кроме тех, что висели над музыкантами в дальнем конце зала.

Над первой скрипкой, седым мужчиной с длинными пальцами, горело жёлтым 31 004. Это означало четыре с половиной месяца жизни, а он играл так, будто у него впереди была вечность, и смотрел не на гостей, а куда-то вверх, под Купол. Я поймал себя на том, что считаю его оставшиеся дни под музыку, и отвернулся.

— Александр. — Отец положил руку мне на плечо, и я почувствовал сквозь ткань её тяжесть и тепло. — Вольские.

Арсений Вольский оказался таким, каким я помнил его всю жизнь: невысоким, плотным, с аккуратной седой бородкой и маленькими быстрыми глазами, которые всегда что-то подсчитывали. Он пожал мне руку коротко и сухо, как подписывают документ, и сказал, что рад видеть наследника Ракитиных в добром здравии. Над ним стояло 18 702 330, и я подумал, что такое число, наверное, сложно уместить даже в голове бухгалтера.

— Завтра большой день, — сказал Вольский. — Хорошее вложение, Виктор. Очень хорошее.

— Арсений всё меряет вложениями, — отец едва заметно улыбнулся. — Даже детей.

— А чем же ещё их мерить? — Вольский пожал плечами. — Дети — лучшее, во что можно вложить время. Они возвращают с процентами.

Ника подошла ко мне сзади, когда я на минуту остался один у колонны, и закрыла мне глаза ладонями. Ладони у неё были прохладные и пахли чем-то цитрусовым, а браслет на запястье тихо звякнул у самого моего уха. Я узнал бы её и без этого, по смеху, который она пыталась удержать и не могла.

— Угадай кто.

— Самая несерьёзная девушка Острова.

— Неправильно. — Она убрала руки и развернула меня к себе. — Самая красивая. Серьёзность тут ни при чём.

Она действительно была красивой в тот вечер, и я помню это так ясно, будто смотрю на снимок. Тёмно-синее платье, открытые плечи, волосы цвета мёда, собранные так небрежно, что на это наверняка ушло два часа, и глаза, в которых всегда пряталась какая-нибудь шутка. Мы знали друг друга с тех пор, как научились ходить, и все в Шпилях давно решили за нас, что когда-нибудь мы станем парой Совета, а мы с этим не спорили.

Над её головой стояло 9 640 112. Полгода назад, на следующий день после её восемнадцатилетия, её число вдруг выросло почти на два миллиона, и я тогда долго смотрел на неё, не понимая, что произошло. Спросить я не мог, потому что пришлось бы объяснять, откуда я это знаю, а этого я не объяснил бы никому, даже ей. Вопрос так и остался лежать во мне нетронутым, как письмо, которое боишься распечатать.

— Ты обещал не быть серьёзным, — сказала она, беря меня под руку. — А у тебя лицо, как на похоронах.

— Сегодня утром умер наш садовник. Ефим. Я был рядом.

Ника на секунду замолчала, и её пальцы на моём локте сжались чуть сильнее. Мимо нас прошёл официант с подносом, и бокалы на нём тонко звякнули друг о друга. Она проводила его взглядом, словно собиралась с мыслями.

— Прости. — Голос у неё стал мягче. — Он был старый?

— Старый. Он учил нас с Марком прививать розы.

— С Марком? — Она чуть нахмурилась, будто вспоминая. — А, тот мальчик из прислуги. Я его почти не помню. Они ведь уехали куда-то?

— Уехали, — сказал я.

Слово прозвучало у меня во рту так же странно, как утром у Ефима. Ника, кажется, ничего не заметила, потому что тут же заговорила о другом: о платье Маргариты Штайн, о новом оранжерейном сорте роз, о том, что Лев опять задаётся. Я слушал её и кивал, и мне было хорошо и спокойно рядом с ней, как бывает хорошо и спокойно в тёплой комнате, когда за окном идёт дождь.

Она поправила волосы, и широкое золотое колье на её шее чуть сдвинулось вбок. Сбоку на шее, под самым ухом, там, где обычно лежал гладкий золотой обод, я увидел тёмное пятно, похожее на синяк, только странный, словно под кожей проступила тонкая сетка чёрных нитей. Ника заметила мой взгляд и быстро вернула колье на место.

— Обожглась щипцами для волос, — сказала она и засмеялась. — Я ужасно неловкая, ты же знаешь.

— Знаю.

— Слушай. — Она вдруг понизила голос и наклонилась ко мне так близко, что я почувствовал её дыхание на щеке. — Про завтра. Ты не бойся, ладно? Это как прививка. Чуть-чуть больно, а потом всё хорошо, правда. Главное, не смотри в соседнюю…

Она осеклась на полуслове и прикусила губу, а её дыхание у моей щеки на мгновение остановилось. Я почувствовал, как напряглась её рука на моём локте. Скрипки в дальнем конце зала как раз взяли высокую ноту, и она повисла над галереей, долгая и тонкая.

— В соседнюю что?

— Ничего. — Ника снова улыбнулась, но улыбка вышла неровной, и она сама это почувствовала. — Не смотри по сторонам, вот что. Смотри в потолок и думай обо мне. Договорились?

— Договорились.

Она поцеловала меня в щёку и упорхнула к подругам, на ходу поправляя браслет, а я остался у колонны и смотрел ей вслед. Над её головой плыли белые цифры, ровные и спокойные. Почему-то я никак не мог перестать думать о слове, которое она не договорила, и о том, что соседним может быть только то, что стоит рядом.

Льва Штайна было слышно раньше, чем видно. Он стоял в кругу молодых людей у фонтана посреди галереи и рассказывал что-то, размахивая бокалом, а вокруг хохотали так громко, что даже музыканты на секунду сбились. Увидев меня, он раздвинул слушателей плечом и пошёл навстречу, широкий, светловолосый, в новенькой чёрной форме с серебряным кантом.

— Наследник! — Он хлопнул меня по спине так, что я чуть не выронил бокал. — Последний вечер свободы, а? Завтра станешь скучным, как твой отец.

— Ты в форме, — сказал я.

— Заметил? — Лев одёрнул китель и расправил плечи. — Ищейки. Третий день как приняли. Мать была против, а я сказал: хочешь, чтобы сын всю жизнь сидел в Совете и подписывал бумажки? Не дождёшься.

Он говорил громко и быстро, как всегда, и привычно похрустывал костяшками пальцев, перекатывая их по одной. Мы дружили с детства, если можно назвать дружбой то, что двое мальчишек всё время соревнуются, кто быстрее, выше и дальше. Лев выигрывал почти всегда, и я давно перестал на него за это обижаться.

Над ним стояло 9 118 406. Его Обновление прошло два года назад, и я помнил, как тогда его число тоже прыгнуло вверх, а он неделю ходил в водолазке с высоким горлом и никого не пускал на тренировки. Тогда я решил, что он просто стесняется синяков после неудачного падения с турника.

— Ищейки ищут людей, — сказал я. — Кого вы ищете?

— Всех, кого надо. — Лев подмигнул. — Должников, беглых, тех, кто прячет номера. Ты не представляешь, сколько внизу всякой грязи. Мы как санитары, понимаешь? Чистим.

— Звучит весело.

— Ещё как. — Он понизил голос и кивнул куда-то в дальний конец зала. — Видишь того, у окна? Это мой шеф. Гончий. Лучший охотник на Острове. Говорят, он ни разу никого не упустил. Ни разу, Саша, за тридцать лет.

Я посмотрел туда, куда он кивнул, и не сразу понял, что вижу. У дальнего окна галереи, чуть в стороне от всех, стоял высокий худой человек в тёмно-сером костюме без всяких украшений. Ему могло быть лет пятьдесят, может быть, больше, и лицо у него было спокойное, вежливое и совершенно незапоминающееся. Он держал в руке бокал, но не пил, и вокруг него, в шумной и тесной галерее, было пусто, словно гости обходили его по невидимой дуге, сами того не замечая.

Над его головой не было номера, точнее, номер был, но я не мог его прочитать. Цифры расплывались, как будто кто-то провёл пальцем по невысохшей краске, и сквозь эту муть не проступало ни одного знака. Я моргнул, потом ещё раз, но смазанное пятно над головой Гончего никуда не делось, и от него у меня по спине пробежал холод, похожий на тот, утренний, между лопатками.

— Эй. — Лев толкнул меня локтем. — Ты чего застыл?

— Ничего. Устал.

— Ну так выпей. — Он чокнулся со мной и опрокинул свой бокал. — За Ищеек! И за то, чтобы завтра ты не грохнулся в обморок, как младший Ордынский в прошлом году.

Он захохотал и вернулся к своему кругу у фонтана, а я ещё долго смотрел на человека у окна. Мне казалось, что он стоит неподвижно уже очень давно, может быть, весь вечер. Потом он медленно повернул голову и посмотрел прямо на меня через всю галерею, и я отвёл глаза первым.

Отец разговаривал с Маргаритой Штайн у высокого окна, за которым темнело ночное небо, и подозвал меня взглядом. Маргарита была самой высокой женщиной в Совете и самой красивой, если красота может быть холодной, как стекло: тёмные волосы, гладко зачёсанные назад, длинная шея, платье цвета мокрого асфальта. Она отвечала за экраны, за Сводки и за всё, что жители Острова видят каждое утро, и о ней говорили, что она никогда не повторяет одну мысль дважды.

— Александр. — Она протянула мне руку для поцелуя, и её пальцы были сухими и лёгкими. — Мои поздравления. Виктор говорит, вы смотрите Сводку каждое утро.

— Всю жизнь.

— И что вы о ней думаете?

Вопрос застал меня врасплох, потому что никто и никогда не спрашивал меня, что я думаю о Сводке. Сводку не обсуждали, как не обсуждают погоду или восход солнца: она просто была. Отец смотрел на меня с лёгкой улыбкой, и я понял, что это что-то вроде экзамена.

— Бури очень похожи друг на друга, — сказал я.

Маргарита рассмеялась, коротко и искренне, и посмотрела на отца так, будто я сказал что-то очень остроумное. Смех у неё был неожиданно тёплым для такого холодного лица. Отец не засмеялся, только чуть приподнял уголок рта.

— У мальчика хороший глаз. — Она снова повернулась ко мне. — Конечно, похожи. Никто не станет смотреть шесть часов пепла и ветра, Александр, даже ради собственной безопасности. Мы берём записи с внешних камер и монтируем их. Самые выразительные кадры, лучший ракурс, нужная длительность. Сегодняшняя буря, например, вышла очень удачно, особенно склейка на третьей минуте.

— Монтируете?

— Людям не нужна правда во всех подробностях, — сказала она спокойно, как говорят о самых обычных вещах. — Людям нужна картинка, которую они поймут. Хорошая история с понятным началом и понятным концом. Если вы когда-нибудь войдёте в Совет, вы это ещё оцените.

— Маргарита, — мягко сказал отец.

— Что? — Она подняла тонкую бровь. — Мальчику завтра восемнадцать, Виктор. Пора знать, как делается погода.

Над ней стояло 16 377 902, и последняя цифра провернулась, пока она смеялась. Я тоже улыбнулся, потому что так было положено, и подумал, что в её словах нет ничего страшного: конечно, Сводку монтируют, ведь никто действительно не стал бы смотреть шесть часов пепла. Слово «склейка», тем не менее, почему-то осталось у меня в голове, как заноза, которую не видно, но которую чувствуешь всякий раз, когда берёшься за что-нибудь рукой.

Эдуард Ган нашёл меня сам, у столов с закусками, где я пытался заставить себя съесть хоть что-нибудь. Он подошёл неслышно, на мягких подошвах, и положил мне на плечо сухую тёплую руку, словно мы с ним были старыми друзьями. Ган был самым старым человеком, которого я знал: маленький, сгорбленный, совершенно седой, с добрыми морщинами вокруг глаз и голосом, похожим на шелест бумаги.

— Александр. — Он улыбнулся, и улыбка у него была как у доброго деда на детской картинке. — Как вы себя чувствуете накануне?

— Хорошо, спасибо.

— Хорошо. — Он кивнул, будто сделал пометку в карте. — А голова? Не беспокоит? Мигрени, давление в висках?

— Нет.

— Совсем? — Он взял меня за запястье, привычно, как берут врачи, и я почувствовал, как его пальцы легли на пульс. — Это редкость в вашем возрасте. У большинства молодых людей перед Обновлением болит голова. Нервы, знаете ли.

Его пальцы были тёплыми и очень лёгкими, и держали они меня так бережно, что вырвать руку казалось грубостью. Я стоял и чувствовал, как под этими пальцами стучит моя кровь, и мне казалось, что Ган слушает не пульс, а что-то совсем другое. Над ним горело 27 450 118, самое большое число, которое я видел в своей жизни.

— А зрение? — спросил он всё так же мягко. — Не бывает странностей? Пятна, вспышки, ощущение, что видите что-то лишнее?

Мне стоило огромного труда не посмотреть ему поверх головы, туда, где горело его огромное число. Пульс под его пальцами, наверное, подпрыгнул, и я постарался дышать ровно. Шесть лет тренировки ещё никогда не казались мне такими короткими.

— Нет, — сказал я. — Всё как обычно.

— Как обычно, — повторил Ган и отпустил моё запястье. — Прекрасно. Значит, завтра посмотрим на вас поближе. Ничего не бойтесь, Александр. Я провёл больше Обновлений, чем кто-либо на Острове, и ни разу никого не потерял.

Он похлопал меня по руке и отошёл, мелко переступая, к группе стариков у фонтана. Я смотрел ему вслед, и запястье, там, где лежали его пальцы, ещё долго хранило их сухое тепло. Мне казалось, что я только что соврал человеку, который заранее знал ответ.

Аду Ган я заметил не сразу, потому что она стояла в стороне, в нише у дальнего окна, почти на том же месте, где весь вечер стоял Гончий, только теперь его там уже не было. Ей было лет двадцать семь, она работала в лаборатории отца и на приёмах всегда держалась в тени, с одним бокалом, который не допивала до конца. Тёмные волосы, убранные просто, серое платье без украшений и умные усталые глаза человека, который мало спит.

Она смотрела на меня, и я не сразу понял, что не так с её взглядом. На меня весь вечер смотрели с любопытством, с одобрением, с завистью, кто-то оценивающе, как Вольский. Ада смотрела с жалостью, и это было так неожиданно, что я подошёл к ней прежде, чем успел решить, стоит ли.

— Добрый вечер, Ада.

— Добрый вечер, Александр. — Голос у неё был тихий и низкий. — С днём рождения. Заранее.

— Спасибо.

Она поднесла бокал к губам, и я заметил её пальцы: на подушечках темнели мелкие пятна, бурые и неровные, похожие на следы от химических ожогов. Ада перехватила мой взгляд и, не смущаясь, опустила руку. От неё едва уловимо пахло чем-то аптечным и металлическим, совсем не похожим на духи остальных гостей.

— Реактивы, — сказала она. — Издержки профессии. Вы завтра будете у нас в лаборатории, я буду ассистировать отцу.

— Вы знаете, что там будет?

Она помолчала, глядя мимо меня на гостей, на белое море номеров, которого она не видела. Пальцы с бурыми пятнами медленно поворачивали бокал за ножку. Мне показалось, что она решает, сколько мне можно сказать.

— Знаю, — сказала она наконец. — Мне жаль вашего садовника. Отец получает уведомления обо всём, что происходит на территории Шпилей, я видела утром.

— Он был хорошим человеком.

— Да. — Ада посмотрела мне прямо в глаза, и в её взгляде снова мелькнуло то, что я принял за жалость. — Здесь редко бывают хорошие люди, Александр. Берегите тех, кто остался.

Над её головой стояло 3 980 214. Это было совсем немного для дочери члена Совета, меньше пятидесяти лет, и последняя цифра провернулась, пока мы говорили, так же ровно, как у моей матери. Ада кивнула мне и ушла вглубь ниши, а я стоял и думал, почему из всей сотни гостей в этой галерее только у двух женщин номера просто уменьшаются, как у обычных людей.

bannerbanner