
Полная версия:
Очередь смерти. Книга 1. Наследник Выживших
Двое суток по двести тридцать мест выходило четыреста шестьдесят. Значит, сейчас, в эту самую минуту, над его обритой головой стояло меньше семидесяти девяти с половиной тысяч, а это около трёхсот сорока пяти дней, если никто больше не нальёт себе из него, как налили вчера мне. Я повторил эту цифру шёпотом, в темноту, и она прозвучала так буднично, так по-домашнему, что мне захотелось ударить кулаком в стену.
Триста сорок пять дней были почти год. Ещё три дня назад это показалось бы мне огромным сроком, за который можно успеть что угодно, выучить язык, вырастить розовый куст, влюбиться и разлюбить. Теперь я лежал и понимал, что это ничто, потому что Марк лежал где-то внизу, в тепле и в чистоте, и кто угодно мог в любой день прийти и забрать у него ещё.
За окном было темно, только у фонтана горели два дежурных фонаря, и их жёлтый свет падал на потолок моей комнаты двумя бледными пятнами. Я смотрел на эти пятна и думал о том, что отец сказал мне вчера, будто я ещё лягу туда сам, через год или через два. Он сказал это так уверенно, словно уже видел меня в капсуле, повзрослевшего и всё понявшего, со спокойным лицом и с чужим мальчиком за матовым стеклом.
Мне вдруг стало ясно, что он прав. Пройдёт год, может быть два, и я лягу, если останусь здесь, в этой комнате, с этим окном и с Денисом в коридоре. Я привыкну к платку на шее, как привыкла Ника, привыкну смотреть вверх, на своё число, и однажды утром проснусь отдохнувшим и сильным и не вспомню, чьё лицо было за перегородкой.
Я сел на кровати и опустил ноги на пол. Пол был тёплый, как всегда, и комната пахла чистым бельём и немного хвоей из приоткрытой форточки. Мне надо было найти Марка, и эта мысль пришла ко мне не как решение, а как простое знание, такое же ясное, как знание о том, что утром Купол посветлеет в шесть.
Я не знал, где он, и не знал, как туда попасть. Я не знал даже, в какую сторону идти, потому что за восемнадцать лет ни разу не спускался ниже Медицинского уровня, а о том, что лежит под ним, знал только по Сводкам и по рассказам прислуги. Всё это не имело значения, и я впервые в жизни сказал себе не «надо спросить отца», а «я найду», и сам удивился, как легко это слово легло на язык.
* * *
Завтракать меня позвали в малую столовую, и я понял, что что-то изменилось, ещё на лестнице. У двери моей комнаты стоял не один Денис, а двое: рядом с ним, чуть поодаль, у окна, ждал незнакомый мне человек в тёмно-сером форменном костюме без нашивок. Он был сухой, жилистый, с коротко стриженными светлыми волосами и с таким лицом, какие бывают у людей, привыкших подолгу стоять неподвижно.
— Доброе утро, Александр Викторович, — сказал Денис. — Это Ласло. Он теперь тоже при вас.
— При мне?
— По ночам, — сказал Ласло. Голос у него был тихий и ровный. — Днём Денис, ночью я. Распоряжение хозяина.
Над Ласло висело белое число, лет на тридцать с небольшим, и я машинально пересчитал его, прежде чем успел отвести глаза. Он смотрел не на меня, а на мою шею, на серый платок, завязанный узлом под левым ухом, и смотрел так внимательно и спокойно, как смотрят на замок, который придётся охранять. Мне захотелось поднять воротник выше, и я не поднял.
Отец уже сидел за столом, с планшетом слева от тарелки и с чашкой кофе в руке. Он кивнул мне, не вставая, и я сел напротив, на своё обычное место, откуда в окно была видна оранжерея и край розария. Место матери, справа от отца, было пустым, и на нём не стояло даже прибора, словно её никогда не было за этим столом.
— Ты видел Ласло, — сказал отец.
— Видел.
— Хорошо. Он из охраны Совета. Маргарита рекомендовала. — Отец сделал глоток и поставил чашку на блюдце, точно в середину. — Ночью у ворот будут стоять ещё двое. Ищейки, из людей Гончего. Маргарита предложила, я согласился. Лев сам вызвался дежурить, он рядом живёт.
— Ищейки, — повторил я. — У нашего дома.
— У нашего дома, у дома Вольских и у дома Ордынских. Это обычная мера, Александр. — Отец разрезал яйцо пополам, аккуратно, одним движением ножа. — После таких историй в Шпилях бывает неспокойно. Люди говорят лишнее, кто-то внизу слышит, кто-то делает выводы. Это ради твоего же блага.
— А мой браслет?
Я спросил наугад и сразу понял, что угадал, потому что отец на секунду поднял глаза от тарелки. Браслет на моём левом запястье, тонкий, металлический, с тёмной вставкой, я носил с десяти лет. Он открывал мне двери дома, пассажирский лифт к Главному Шпилю и ворота в сад Вольских, и я никогда о нём не думал, как не думают о собственных ногтях.
— Твой браслет пока не открывает лифты, — сказал отец. — Это ненадолго. Несколько дней.
— Ради моего блага.
— Да. — Он не услышал насмешки или сделал вид, что не услышал. — Ешь. Эдуард сказал, тебе нужно есть.
— Я хочу видеть маму. Ты обещал. Ты сказал «завтра».
Отец положил нож и вилку на край тарелки, параллельно друг другу. Над его головой стояло всё то же неподвижное 14 203 557, и я смотрел ему в переносицу, как смотрел всегда, и чувствовал, как это число давит мне на глаза, не давая поднять взгляд выше. За окном Илья катил к розарию тачку с землёй, и колесо тачки поскрипывало на каждом обороте.
— Мама нездорова, — сказал отец. — Эдуард был у неё вчера вечером, дал ей капли. Она много спит. Ей нужен покой, Александр, а ты сейчас не тот человек, рядом с которым можно отдохнуть.
— Я её сын.
— Именно поэтому. — Отец снова взял чашку. — Ты расстроен, она расстроена. Вы будете плакать друг у друга на плече, а потом она не уснёт до утра. Подожди пару дней. Я скажу тебе, когда можно.
Я молчал и смотрел на пустое место справа от него. Три дня назад, утром перед ритуалом, мать сидела там и держала мои пальцы так долго, что отец дважды посмотрел на часы, и сказала мне, что бы я ни увидел, я не виноват. Теперь от неё не осталось даже чашки, и отец пил свой кофе и читал планшет, и в столовой пахло свежим хлебом и маслом, как в любое другое утро.
* * *
После завтрака я спустился в служебный ярус. Денис шёл за мной, отставая на пять шагов, и не сказал ни слова, когда я свернул с парадной лестницы на узкую служебную, по которой хозяева не ходили. Ступеньки здесь были не каменные, а металлические, рифлёные, и они гулко отзывались под ногами, так что я слышал и свои шаги, и его, тяжёлые и ровные.
Внизу пахло крахмалом и горячим паром из прачечной, и этот запах ударил меня так неожиданно, что я остановился на последней ступеньке. Так пахли руки тёти Ани, когда она гладила нас с Марком по головам, и так пахла её серая рабочая одежда, висевшая на крючке у двери крыла. Прачечная работала, как работала всегда, за приоткрытой дверью шипели прессы, и две незнакомые мне женщины в белых косынках складывали простыни, не поднимая глаз.
Я прошёл мимо них по коридору, к общей спальне, туда, где когда-то жила Тоня. Коридор кончался широкой металлической дверью, выкрашенной в серый цвет, с панелью на стене, и я знал эту дверь, хотя никогда к ней не подходил. Это был служебный грузовой лифт, тот самый, о котором Тоня рассказывала мне три ночи назад, тот самый, который приехал однажды под утро и увёз вниз плачущую Лизу.
Перед дверью стоял стул, и на стуле сидел ещё один человек в сером костюме без нашивок. Увидев меня, он поднялся, и я заметил, что панель на стене заклеена полосой белой ленты, а на ленте кто-то написал от руки: «На обслуживании». Над человеком висело белое число, долгое и спокойное.
— Лифт не работает, Александр Викторович, — сказал он вежливо. — Ремонт.
— Давно?
— Со вчерашнего дня.
Я постоял перед серой дверью ещё немного, разглядывая её так, словно мог увидеть сквозь неё шахту и уходящие вниз тросы. Денис у меня за спиной переступил с ноги на ногу, как переступал вчера у двери матери, и я понял, что он ждёт, когда я уйду. Отец закрыл мне всё, что можно было закрыть, и сделал это вежливо, заботливо, с белой лентой и надписью от руки, чтобы никто не мог сказать, что это тюрьма.
Обратно я шёл медленно и смотрел по сторонам. В служебном ярусе было много дверей, гораздо больше, чем я помнил, и за многими из них что-то гудело, шипело или постукивало, ровно и неутомимо, как стучит сердце. В самом конце коридора, у поворота к северному крылу, где жил Марк, была ещё одна дверь, узкая и низкая, с табличкой «Технический этаж. Посторонним вход воспрещён», и на ней висел обычный механический замок.
Марк знал все тайники в этом доме. Он говорил, что ему мама рассказывала, и я никогда не спрашивал, откуда тётя Аня, прачка, могла знать о доме больше, чем знал мой отец. Я прошёл мимо узкой двери, не замедлив шага, и запомнил её так, как запоминают лицо в толпе.
* * *
День прошёл, как проходит день в больнице, когда ждёшь врача. Я сидел у себя, листал книги, не видя страниц, и каждый час подходил к окну, за которым по саду медленно двигались садовники и садовые машины. Денис сидел в коридоре на стуле, который ему принесли, и когда я выглядывал, он каждый раз поднимался, вежливо и терпеливо, как поднимаются перед хозяином.
Тоня принесла обед и потом ужин, и оба раза задерживалась в комнате дольше, чем нужно, поправляя салфетку и шторы. Над ней стояло жёлтое 57 536, и я уже не пересчитывал, сколько ушло со вчерашнего утра, потому что знал это и без счёта. Вечером, ставя поднос, она вдруг наклонилась ко мне ближе, чем позволяла себе обычно, и я почувствовал запах мыла от её рук.
— Хозяйка про вас спрашивала, — сказала она почти беззвучно. — Через дверь. Я ей суп носила, а она через дверь спросила, поели ли вы.
— Она заперта?
— Не могу знать, Александр Викторович. — Тоня выпрямилась и сказала уже громко, обычным голосом: — Кушайте, пока горячее.
Она ушла, и я долго смотрел на закрытую дверь. Суп был густой и горячий, с белым хлебом и сметаной, и я съел его весь, хотя есть не хотелось, потому что тело по-прежнему требовало еды, много, больше, чем раньше. Мне казалось, что я кормлю не себя, а те семь чужих лет, которые сидели во мне и тоже хотели есть.
Купол потемнел в девять, и почти сразу же за дверью сменилась охрана. Я слышал, как Денис сказал «спокойной ночи», как Ласло ответил ему что-то коротко, как скрипнул стул, на который он сел. Потом в замке моей двери тихо, почти неслышно провернулся ключ, и этот звук, сухой короткий щелчок, был таким знакомым, что я вздрогнул.
Так щёлкали цифры над головой человека, когда его число становилось на одно место меньше. Так щёлкнуло число Марка, когда перешло из белого в жёлтое, у самого моего уха, в зале под Главным Шпилем. Я лёг в кровать, не раздеваясь, и укрылся одеялом до подбородка, на случай если Ласло откроет дверь и заглянет.
Я не спал, но всё-таки, наверное, задремал, потому что не услышал, как открылась дверь гардеробной. Я услышал только шорох, совсем тихий, похожий на шорох песка в часах, и потом почувствовал, как кто-то сел на край моей кровати. Матрас прогнулся, и от того, кто сел, пахло лавандой и чем-то горьким, аптечным, незнакомым.
— Тише, — сказала мать. — Саша, тише. Это я.
Я рывком сел, и она поймала мою руку и сжала её обеими ладонями, сильно, до боли. В комнате было почти темно, только из окна падал бледный свет дежурных фонарей, и в этом свете я видел её лицо, серое, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Волосы она собрала в простой узел на затылке, и на ней было не домашнее платье, а тёмный свитер и тёмные брюки, каких я никогда на ней не видел.
— Мама. Как ты…
— Через гардеробную. — Она кивнула в сторону приоткрытой двери, за которой чернела вешалка с моими костюмами. — Там за задней стенкой служебный проход. Им носят бельё, чтобы прислуга не ходила по хозяйским коридорам. Дверь заперли позавчера, но ключи от этого дома у меня все. Восемнадцать лет я в нём хозяйка.
— Отец сказал, ты больна.
— Отец сказал. — Она чуть заметно усмехнулась, и усмешка вышла кривой. — Эдуард дал мне капли. Я их не пью. Выливаю в раковину и сплю днём, чтобы ночью не спать.
Над её головой горело белое 2 903 230, и я пересчитал его прежде, чем успел остановиться. С утра ритуала ушло шестьсот тридцать с небольшим мест, ровно столько, сколько должно было уйти почти за трое суток, и её число по-прежнему шло так, как шло у всех, без прибавок и без остановок. Я смотрел на это число и думал, что она одна в нашем доме ничего ни у кого не взяла, и от этой мысли мне стало одновременно легче и страшнее.
— Он запер тебя, — сказал я. — Из-за меня. Из-за того, что ты не вышла из зала.
— Он запер меня, потому что боится. — Мать говорила тихо и быстро, не отпуская моей руки. — Не меня боится, Саша. Того, что я тебе скажу. Слушай. У нас мало времени, и я не знаю, сколько у меня хватит сил, поэтому слушай и не перебивай.
Она наклонилась и достала с пола у кровати что-то тёмное, мягкое, свёрнутое валиком. Это оказалась одежда: серая куртка на молнии, с высоким стоячим воротником, серые штаны из грубой плотной ткани и тяжёлые ботинки на толстой подошве. От одежды пахло крахмалом и паром, тем самым запахом прачечной, который ударил меня утром на служебной лестнице.
— Это рабочее, из прачечной, — сказала мать. — Так одеваются техники, которые ходят по нижним этажам. Воротник закроет шею. Переоденься, только тихо.
— Мама…
— Переоденься, Саша.
Я переодевался в темноте, на ощупь, и мать отвернулась к окну, как отворачивалась, когда я был маленьким и стеснялся её. Ткань была жёсткая и колючая, совсем не похожая на ткани, которые я носил всю жизнь, и ботинки оказались чуть велики, так что пришлось затянуть шнурки до упора. Воротник куртки поднялся до самого подбородка и закрыл шею целиком, вместе с чёрными нитями, которые я почти перестал чувствовать.
Платок Ники я снял последним. Узел, который она завязала вчера, развязался не сразу, пальцы путались в гладком шёлке, и мне пришлось долго тянуть за кончик, прежде чем ткань соскользнула с шеи. Я сложил платок вдвое и положил его на подушку, на то место, где только что лежала моя голова, и тёмно-серый шёлк с серебряным узором остался там, как оставляют на кровати записку.
Потом я сунул руку в наволочку, к самому шву, и достал записку Марка. Она была на месте, сложенная вдвое, как сложил её неизвестно кто, и я переложил её во внутренний карман куртки, застегнул карман на пуговицу и прижал ладонью. Мать смотрела на меня через плечо и ни о чём не спросила, и я тоже ни о чём её не спросил.
— Сядь, — сказала она. — Сюда, ближе.
Я сел рядом с ней на край кровати. Она достала из кармана брюк маленький круглый футляр из тёмного, почти чёрного рога, гладкий от многих прикосновений, и вложила его мне в ладонь. Футляр был тёплый, нагретый её телом, и внутри него что-то чуть слышно стукнуло о стенку.
— Это моя хронолинза, — сказала мать. — Внизу зеркал мало. Там они дорогие, их не держат в каждом доме. Тебе нужно будет знать своё число, а спрашивать о нём ты никого не сможешь.
— Твоя? — Я сжал футляр в пальцах. — Я никогда не видел, чтобы ты её носила.
— Я носила её каждое утро. Шесть лет. — Мать помолчала, и пальцы её нашли край одеяла и стали разглаживать его, медленно, от себя к себе, как разглаживали край скатерти за столом. — С тех пор, как увезли Аню с детьми. Я надевала её утром, перед зеркалом, смотрела на своё число, считала. Потом снимала. Мне надо было видеть, что оно уменьшается. Что я… что я хотя бы в этом не такая, как он.
Я хотел сказать ей, что знаю это, что я видел её число каждый день и видел, как оно уменьшается, по десять мест в час, ровно и честно. Слова уже стояли у меня во рту, и я закрыл рот и сжал футляр так, что его край впился мне в ладонь. Мне не нужна была её линза, чтобы видеть числа других людей, но своё число я видел только в зеркалах, и там, куда я собирался, зеркал, по её словам, было мало.
— Дальше, — сказала мать. — Запоминай. Записывать нельзя.
Она назвала мне шесть цифр, медленно, по одной, и заставила меня повторить их три раза, сначала вслух, потом шёпотом, потом про себя, шевеля губами. Это был код служебного грузового лифта, того самого, у которого теперь сидел человек в сером. Лифт, сказала она, ночью стоит не у нас, а внизу, на нижнем техническом этаже, где его загружают к утру, и с того этажа на панели можно набрать код и вызвать кабину, не поднимая её в дом.
4 0 9 1 7 2
— Этот код не менялся двадцать лет, — сказала мать. — Его ставил ещё прежний хозяин. Виктор про него, наверное, давно забыл. Он никогда не спускался ниже кухни.
— Прежний хозяин? — переспросил я. — Какой хозяин?
— Потом. — Мать покачала головой, быстро, словно отгоняла муху. — Не сейчас, Саша. Потом, когда-нибудь. Слушай дальше.
Третьей она дала мне плоскую пластинку размером с ноготь, тёмную, с крошечным золотистым краем. Это был кредитный чип, такой, какие носят на Средних уровнях, и мать сказала, что на нём записано имя Ян Мирош и что это имя ничего не значит и никому не принадлежит. На чипе были кредиты, немного, на неделю скромной жизни, и чип будет чистым, пока его не начнут искать.
— Где ты его взяла? — спросил я.
— Не спрашивай. — Она сжала мои пальцы вокруг пластинки. — Трать быстро. Еда, ночлег, одежда, если понадобится. Не жалей. Его найдут, Саша, рано или поздно найдут, и тогда лучше, чтобы на нём уже ничего не осталось.
Мы сидели рядом в темноте, и я держал на коленях всё, что она мне дала, футляр, чип и цифры, которые повторял про себя. Мать молчала, глядя на окно, и я видел её профиль, тонкий, усталый, с прядью, выбившейся из узла. Где-то внизу, в саду, ветер шевельнул ветки, и тень от них пробежала по потолку и исчезла.
— Ты видела его, — сказал я. — В зале. Ты видела Марка.
— Видела. — Голос у неё стал совсем тихим. — Я узнала его раньше тебя, Саша. Раньше, чем ты повернул голову. Я увидела его затылок, когда открыли перегородку, и сразу узнала. Я двенадцать лет смотрела на этот затылок в саду, рядом с твоим.
— Ты знала, что он там будет?
— Нет. — Она повернулась ко мне, и в слабом свете я увидел, что глаза у неё сухие. — Клянусь тебе, нет. Шесть лет я думала, что их увезли на Средние. Мне так сказали, и я себе так сказала, и повторяла каждый день, пока не поверила. Аня и дети на Средних уровнях, у них маленькая квартира, Лизу вылечили, Марк учится. Я даже придумала ему школу.
Она замолчала и долго не говорила ничего. Пальцы её снова нашли край одеяла и стали разглаживать его, и я смотрел на эти пальцы, тонкие, с коротко остриженными ногтями, и вспоминал, как они держали мою руку утром перед ритуалом. Где-то в глубине дома часы пробили два, глухо и неторопливо, и после второго удара стало ещё тише.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

