
Полная версия:
Очередь смерти. Книга 1. Наследник Выживших
— Ты поел, — сказал он, взглянув на пустую тарелку. — Хорошо. Эдуард сказал, что аппетит будет. Это нормально.
— Это был Марк.
— Да.
Он сказал это сразу, без паузы, просто и спокойно, как говорят «сегодня вторник». Я ожидал чего угодно, крика, отрицания, ласковых слов про то, что мне показалось и что под наркозом людям многое кажется. Я был готов к спору, а спорить оказалось не с чем, и эта пустота там, где должен был быть спор, испугала меня сильнее, чем испугал бы крик.
— Ты знал, — сказал я. — С самого начала. Что там будет он.
— Знал.
— И ничего мне не сказал.
— Не сказал. — Отец положил планшет на подоконник, экраном вниз. — Я хотел, чтобы ты узнал позже. Через год, через два, когда сможешь понять. Ты узнал вчера. Значит, будем говорить сейчас.
Над его головой стояло 14 203 557. Я видел это число позавчера, за завтраком, накануне своего дня рождения, и неделю назад, и полгода назад, и оно было тем же самым, цифра в цифру. Шесть лет я смотрел, как это число стоит над отцом, неподвижное, как надгробная плита, и не понимал, как такое возможно, если Очередь движется для всех. Теперь я понимал, и моё понимание лежало где-то внизу, под Главным Шпилем, в белой капсуле, и каждые шесть минут кто-то другой расплачивался за то, что отец не становился ни на шаг ближе.
Я заставил себя смотреть ему в переносицу, как смотрел всю жизнь. Отец ничего не заметил, он никогда ничего не замечал, и я подумал, что за восемнадцать лет научился прятать от него только одно, а он от меня, оказывается, прятал всё. От этой мысли мне стало не легче, а только холоднее.
— Тогда говори, — сказал я.
Отец взял стул от письменного стола, поставил его напротив кровати и сел, положив руки на колени. Теперь его лицо было на одном уровне с моим, совсем близко, и я видел мелкие морщинки у глаз, которых раньше не замечал, и гладко выбритый подбородок, и тёмные, внимательные глаза. Так он садился напротив меня, когда мне было семь лет и я разбил вазу в Большой галерее, и тогда он тоже не кричал.
— Шесть лет назад сестра Марка умирала, — сказал отец. — Ты помнишь. Ты был у них в крыле, ты слышал, как она кашляет. Врачи с Медицинского уровня дали ей месяц. Лечение, которое было ей нужно, стоило больше, чем её семья заработала бы за три жизни.
— Я помню.
— Марку предложили сделку. Он отдаёт часть своих мест, её лечат. Ему объяснили, что это значит, честно, без прикрас. Он согласился сам. Я был при этом разговоре, Александр, и я его не уговаривал. — Отец помолчал. — Его сестру вылечили. Она жива.
— Ему было двенадцать.
— Да. — Отец не отвёл глаз. — На Острове в двенадцать лет работают на фильтрах. В двенадцать лет умирают по жребию, в двенадцать лет отдают годы матерям в кабинках. Двенадцать лет — это не оправдание и не обвинение. Это просто возраст.
Я молчал, потому что сказать мне было нечего. Всё, что говорил отец, было правдой, я знал это, потому что сам читал записку Марка, сам держал в руках слова «Лизку вылечат, мне это точно обещали», сам видел, как отец в капсуле не солгал мне ни разу. Каждое его слово ложилось на место, как камень в кладку, ровно и плотно, и из этих правдивых камней складывалась стена, за которой не было ничего, кроме Марка с жёлтым числом над головой.
— Он меня не узнал, — сказал я.
— Он никого не узнаёт. — Голос отца стал тише. — Это побочное действие. Память страдает первой. Ему не больно, Эдуард за этим следит.
— Он сказал: «чуть-чуть больно».
Отец ничего мне не ответил. Он смотрел на меня, и в лице его ничего не менялось, только пальцы правой руки чуть шевельнулись на колене, словно хотели взять планшет, которого там не было. За окном снова зашуршала по гравию поливальная машина, и этот звук был такой обыкновенный, такой утренний, что мне захотелось заткнуть уши.
— Где он сейчас?
— Там, где о нём заботятся. Его кормят, лечат, он спит в тепле и в чистоте. — Отец сказал это так, будто зачитывал отчёт. — Внизу, с матерью, он прожил бы меньше. Намного меньше.
— Сколько ему осталось?
— Этого я тебе не скажу.
Я знал ответ лучше, чем он думал. Меньше восьмидесяти тысяч мест, меньше года, жёлтые цифры цвета старой бумаги, и я видел, как они перещёлкнулись через границу, слышал этот щелчок у самого уха. Слова уже стояли у меня в горле, «у него меньше года, я видел, я видел его число», и я проглотил их, как глотают горячее, потому что за этими словами пришлось бы сказать и всё остальное. Отец ждал, но я молчал, и тогда он кивнул, словно моё молчание было разумным ответом.
— Почему он? — спросил я наконец. — Почему именно Марк? На Острове пять миллионов человек.
— Потому что он тебе подходил. — Отец произнёс это медленно, будто выбирал каждое слово. — Не всякий донор подходит всякому, Александр. Эдуард искал долго, и Марк подходил лучше всех. Вы с ним… — Он остановился. — Вы росли вместе. Ели одно и то же, дышали одним воздухом. Это тоже имеет значение.
Мне вспомнилась терраса, обед, хохочущий старший Ордынский, который не мог отличить нас друг от друга. Вспомнилось, как отец тогда сказал, что у меня нет брата, и как после этого Марка перестали пускать на террасу при гостях. Я хотел спросить, сколько лет он знал, что Марк мне подходит, и не спросил, потому что боялся услышать правдивый ответ.
— Вы его выпили, — сказал я. — Вы с Ганом. Ты стоял и смотрел.
— Мы взяли то, что он отдал. — Отец не повысил голос, только чуть выпрямился на стуле. — Ты думаешь, это слова. Это не слова, Александр. Это разница между грабежом и договором, и весь Остров стоит на этой разнице.
— Весь Остров стоит на том, что двенадцатилетних мальчиков кладут в капсулы?
— Весь Остров стоит на порядке. — Отец поднялся, подошёл к окну и остановился там, глядя на Купол. — Посмотри туда. Пять миллионов человек под одним небом, и за этим небом ничего нет. Пепел, ветер, мёртвая вода. Восемьдесят лет назад люди убили друг друга за еду, за воду, за место в убежище. Мой отец это видел. Я это видел, мне было шесть, и я помню, как горел горизонт.
Он говорил ровно, не оборачиваясь, и голос его звучал так, словно он повторял это много раз, себе самому, по ночам. Я смотрел на его спину, на широкие плечи под тёмной тканью, на затылок с аккуратно подстриженными седеющими волосами. Над затылком висело неподвижное белое число, и мне казалось, что оно давит ему на плечи, как давит груз.
— Очередь остановила это, — сказал отец. — Люди перестали драться, потому что драться стало бессмысленно. Каждая смерть — две, и все это знают. Но Очередь — это машина, Александр, а машине нужны люди, которые знают, как она работает. Купол, фильтры, Склады, энергия, шахты. Если каждый, кто это знает, будет уходить в свои шестьдесят, через три поколения не останется никого. Остров не протянет без нас и десяти лет. Внизу начнут резать друг друга за пакет еды, и каждая смерть будет двумя, и через месяц не останется никого, ни внизу, ни наверху.
— И поэтому вы живёте вечно.
— Поэтому мы держим небо. — Отец обернулся, и свет из окна обвёл его фигуру светлой каймой. — Мы — атланты, Александр. Это не красивое слово для тостов. Атлант стоит, и на плечах у него небо, и он не может опустить руки, даже если устал, даже если ему жалко тех, кто внизу. Атлант, который опустит руки из жалости, убьёт всех, кого пожалел.
Я смотрел на него и не мог найти ни одного слова, которое было бы ложью. Мне так хотелось, чтобы он соврал хоть раз, хоть в одном месте, тогда я ухватился бы за это место, как за край обрыва, и потянул бы, и вся его стена рассыпалась бы у меня в руках. Отец не врал, и от этого становилось только страшнее, потому что правда, сказанная таким спокойным голосом, была тяжелее любой лжи.
— Я больше туда не лягу, — сказал я.
— Ляжешь. — Отец сказал это без угрозы, почти мягко. — Не сейчас. Через год, через два, когда поймёшь. Я тоже говорил это своему отцу, слово в слово, сидя на такой же кровати. Он мне не поверил и был прав.
— Я не ты.
— Нет. — Отец подошёл, наклонился и положил ладонь мне на голову, как клал в детстве, и пальцы его были тёплые и сухие. — Ты лучше. Ты всегда был лучше, Александр. Поэтому тебе сейчас так плохо.
Я не отстранился от его руки. Мне хотелось отстраниться, сбросить его руку, ударить по ней, но тело моё, сытое и отдохнувшее, тело, в котором жили семь чужих лет, сидело неподвижно и принимало эту ладонь, как принимало всю жизнь. Я ненавидел его за это сильнее, чем ненавидел отца.
— Несколько дней ты побудешь дома, — сказал отец, убирая руку. — Денис будет рядом. Это не наказание.
— Это арест?
— Это забота. — Он взял с подоконника планшет. — И к маме сегодня не ходи. Она плохо спала, у неё мигрень.
— Я хочу её видеть.
— Завтра. — Отец уже стоял у двери. — Ещё одно, Александр. Ника Вольская спрашивала о тебе. Её отец звонил мне вчера вечером. Я сказал, что ты будешь рад её видеть.
— Ты не спросил меня.
— Я тебя знаю, — сказал отец и вышел.
Дверь закрылась мягко, без щелчка. Я слышал, как он что-то коротко сказал Денису в коридоре, как его шаги удалились к лестнице, и ещё долго сидел на кровати, глядя на стул, который он поставил напротив меня и забыл вернуть к столу. На сиденье стула осталась маленькая вмятина, и запах кофе висел в комнате ещё почти час.
* * *
День тянулся медленно, как тянутся дни, когда болеешь в детстве и тебя не пускают гулять. Я пробовал читать и не понимал ни строчки, пробовал лечь и не мог лежать, потому что тело было полно сил и требовало движения. Каждые полчаса я подходил к зеркалу в ванной, смотрел на своё число и вычитал, и число уменьшалось ровно так, как уменьшалось у всех, по десять мест в час, и от этой правильности меня мутило.
После обеда я вышел из комнаты. Денис действительно стоял в коридоре, у окна, широкий и спокойный, в сером форменном пиджаке, и при моём появлении выпрямился. Над его головой стояло белое число, лет на сорок с лишним, и я заметил, что он смотрит не на меня, а чуть выше моего плеча, как его учили смотреть на хозяев.
— Я в сад, — сказал я.
— Хорошо, Александр Викторович. — Денис отлепился от окна. — Я с вами. Хозяин велел.
Он шёл за мной в пяти шагах, по лестнице, через холл, мимо зеркала с бронзовыми листьями, у которого мы с Марком когда-то играли в отражение. Я остановился перед этим зеркалом на секунду и увидел себя, бледного, в высоком воротнике свитера, который закрывал шею до самого подбородка, и своё белое число над головой. Денис в зеркале стоял у меня за спиной, смотрел в сторону, и его число было меньше моего почти втрое.
У двери в комнаты матери я замедлил шаг. Дверь была закрыта, из-под неё не пробивалось ни полоски света, и в коридоре было так тихо, что я слышал, как за стеной тикают её старые настенные часы. Я поднял руку, чтобы постучать, и почувствовал, как Денис у меня за спиной переступил с ноги на ногу, и опустил руку.
Сад был залит ровным послеполуденным светом. Пахло хвоей, нагретой землёй и чем-то сладким, медовым, от клумб у фонтана. На дорожке у розария Илья, помощник Ефима, стоял на коленях и подрезал кусты, неумело, слишком коротко, и каждый раз, когда секатор щёлкал, я вздрагивал.
Я подошёл к белому кусту у края розария, к тому самому, на котором мы с Марком весной, шесть лет назад, сделали свою первую прививку. Ефим тогда сказал, что у нас лёгкие руки и что привой примется, и он принялся, и теперь от того места, где мы обмотали ветку садовым варом, тянулся вверх толстый побег с тремя тугими белыми бутонами. Я стоял и смотрел на эти бутоны и думал, что куст ничего не знает и цветёт себе, как цвёл бы при любом хозяине.
Под карнизом оранжереи, в тени, горела красная точка камеры. Она медленно повернулась вслед за мной, когда я отошёл от куста, и я подумал, что вчера в зале Обновления точно такая же точка смотрела на меня сверху, когда увозили Марка. Здесь, в саду, за мной смотрели всю жизнь, и я никогда не задумывался, кто сидит по ту сторону этих точек и зачем им смотреть на пустые дорожки.
* * *
Ника пришла, когда Купол начал темнеть. Я сидел на террасе, на той самой, куда после обеда с Ордынскими перестали пускать Марка, и смотрел, как небо над Шпилями наливается сначала розовым, потом сиреневым, потом глубоким синим. В восемь вечера свет начинает уходить, к девяти уходит совсем, и этот час между светом и темнотой я любил с детства, потому что в нём всё казалось мягче, чем было на самом деле.
Я услышал её раньше, чем увидел: лёгкие быстрые шаги по каменным плитам и тихий звон браслета. Она вышла на террасу из гостиной, в светлом пальто, накинутом на плечи, с маленькой сумочкой в руке, и остановилась в нескольких шагах от меня, словно не знала, можно ли подойти ближе. Денис, стоявший у двери, бесшумно отступил в дом.
— Привет, — сказала Ника.
— Привет.
Она подошла и села рядом со мной на каменную скамью, близко, так что её плечо коснулось моего. От неё пахло тем же цитрусовым запахом, что и на приёме, и этот запах на секунду вернул меня на два дня назад, в Большую галерею, к скрипкам и бокалам, к её ладоням на моих глазах. Над её головой плыло белое 9 639 642, и я пересчитал его, не успев остановиться: с вечера приёма ушло четыреста семьдесят мест, ровно столько, сколько ушло бы у любого.
— Папа сказал, ты сорвал процедуру, — сказала Ника. — Весь Шпиль уже знает. Ордынская утром звонила маме, спрашивала, правда ли, что ты кричал.
— Правда.
— Ох, Александр. — Она взяла мою руку в свои, и пальцы у неё были прохладные. — Ты хоть понимаешь, что теперь начнут говорить?
— А что говорят про то, кто лежал рядом? — спросил я. — Про это Ордынская тоже звонила?
Ника медленно отпустила мою руку. Она не отодвинулась, но я почувствовал, как напряглось её плечо, прижатое к моему. В саду за балюстрадой загорелись первые фонари вдоль дорожек, жёлтые и неяркие, и где-то у фонтана Илья гремел пустыми вёдрами, собирая инструмент.
— Ты знала, — сказал я. — Тогда, на приёме. «Не смотри в соседнюю». Ты знала, что там будет.
— Я знала, что там кто-то будет. — Ника говорила тихо и быстро, глядя на свои колени. — Я не знала, кто. Клянусь тебе, я не знала, что это будет он. Этот мальчик.
— Его звали Марк.
— Я помню, как его звали.
— Позавчера ты не помнила.
Она подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы, но голос у неё не дрожал. Я смотрел на её лицо, на волосы цвета мёда, на губы, которые я целовал тысячу раз, и пытался найти в этом лице ту девушку, которая смеялась у меня за спиной на приёме, и находил, и от этого было ещё хуже. Её пальцы снова нашли браслет и замерли на нём.
— Я хотела тебя уберечь, — сказала Ника. — Понимаешь? Мне самой никто ничего не сказал. Мне сказали: смотри вверх, на своё число, это успокаивает. И я смотрела. Я не поворачивала голову ни разу, ни на секунду. Я хотела, чтобы ты тоже не смотрел, чтобы тебе было как мне. Не страшно.
— И как тебе было?
— Хорошо. — Она сказала это тихо, почти шёпотом, и сама испугалась этого слова. — Сначала больно, а потом тепло. Ты же знаешь. Ты сам знаешь, как это.
Мне ничего не нужно было объяснять. Тепло, разливающееся по груди, медленное и густое, как горячий чай в замёрзшем горле, и тело, которое пьёт его, не чувствуя жажды. Я знал это лучше, чем хотел бы знать, и Ника видела по моему лицу, что я знаю, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.
— Кто был у тебя? — спросил я.
— Не знаю. — Ника покачала головой. — Я правда не знаю. Я видела только руку, когда её увозили. Тонкая рука, женская, наверное. А на запястье полоски такие, чёрные, как на упаковках со Склада.
Я на секунду закрыл глаза. Полоски на запястье, чёрные, разной толщины, вбитые в кожу, и ряд мелких цифр под ними, которые я так и не смог прочитать. Ника видела это полгода назад и сказала мне «прививка», и смеялась, и поправляла колье.
— А колье? — Я открыл глаза. — На приёме. Ты сказала, что обожглась щипцами. Некросетка сходит за неделю, Ника. Ган сказал, за неделю. Твоей было не полгода.
Ника долго ничего не отвечала. Она подняла руку к шее и накрыла колье ладонью, словно хотела спрятать его вместе с тем, что было под ним. Свет на террасе почти совсем ушёл, и лицо её стало серым и нечётким, как лицо на старом снимке.
— Это поддерживающая, — сказала она наконец. — Немного. Папа говорит, после первого раза надо закрепить, иначе организм отвыкает. Тысяч тридцать, не больше. Ерунда.
— Тридцать тысяч — это четыре месяца. — Голос у меня сорвался. — Четыре месяца чьей-то жизни, Ника.
— Это четыре месяца моей жизни! — Она вскинула голову. — Моей, Александр! Почему ты думаешь только о них? Почему никто никогда не думает о нас? Ты думаешь, мне было легко? Я неделю не спала после первого раза. Я плакала каждую ночь, мама приходила сидеть со мной. Потом папа сел рядом и всё мне объяснил. Они соглашаются сами. Им платят. Их семьи живут лучше, чем жили бы. Без нас Остров не продержится и десяти лет.
Она говорила словами моего отца, почти слово в слово, только быстрее и громче, словно боялась, что если остановится, то забудет, как дальше. Я слушал и думал, что Арсений Вольский, наверное, тоже сидел на краю её кровати, с такими же сухими тёплыми руками, и тоже ни разу не солгал. Где-то в доме пробили часы, девять раз, и с последним ударом Купол над нами стал совсем тёмным.
— Все так делают, Саша, — сказала Ника. — Твой отец, мой отец, Штайны, Ордынские, Ганы. Лев прошёл два года назад и ничего, живёт. Все. Это просто цена.
Я услышал это имя не сразу. Сначала я услышал всю фразу целиком, её смысл, её интонацию, мягкую и уговаривающую, как уговаривают ребёнка выпить лекарство. Потом до меня дошло, как она меня назвала, и я повернулся к ней.
— Ты назвала меня Саша.
— Да. — Ника слабо улыбнулась. — Тебе не нравится?
— Ты никогда так меня не называла.
— Я хотела быть ближе. — Она снова взяла мою руку. — Мы теперь… Понимаешь, теперь ты такой же, как я. Теперь мы с тобой одинаковые. Мне больше не надо от тебя ничего прятать, а тебе не надо прятать от меня. Разве это плохо?
Так меня звали только два человека на свете. Мать, когда мы оставались одни и когда ей было страшно за меня, и Марк, всегда, с тех пор как мы научились говорить, и ещё он звал меня Тенью, и это имя не знал никто, кроме нас троих. Теперь моё имя лежало у Ники на губах, лёгкое и привычное, как будто она подобрала его на полу, и я понял, что она пришла сюда не утешать меня и не просить прощения. Она пришла, чтобы посмотреть на мою шею и убедиться, что я теперь такой же.
Её пальцы гладили мою ладонь, медленно, от запястья к кончикам пальцев, и это было приятно, как было приятно тепло в капсуле. Я смотрел на её шею, на широкое золотое колье, на кожу у его края, где ещё позавчера чернела сетка, а теперь осталась только чуть заметная тень. Ника знала всё и улыбалась мне на приёме, и целовала в щёку, и шептала про прививку, и в ту минуту, когда она шептала, я верил ей больше, чем кому-либо в Шпилях.
— Ты принесла мне что-то, — сказал я. — В сумочке.
— А, да. — Ника оживилась, открыла сумочку и достала сложенный шёлковый платок, тёмно-серый, с едва заметным серебряным узором. — Вот. Это лучше, чем крем, крем на воротнике пачкается. Повязываешь вот так, свободно, узел сбоку. Мальчики в Шпилях так носят, когда… ну, ты понимаешь. Никто не спросит. Давай я покажу.
Она привстала, наклонилась ко мне и обернула платок вокруг моей шеи, поверх воротника свитера, и пальцы её двигались ловко и привычно, как будто она делала это много раз. Узел лёг сбоку, под левым ухом, и шёлк холодно скользнул по коже, по чёрным нитям, которых она не видела под свитером, но знала, что они там. Ника отстранилась, посмотрела на меня, склонив голову, и улыбнулась.
— Вот. Совсем как раньше. — Она помолчала, и улыбка медленно сошла с её лица. — Саша. Ты ведь ничего не будешь делать?
— Что, например?
— Не знаю. — Ника отвела глаза. — Шуметь. Задавать вопросы. Искать этого… Марка. Папа сказал, твой отец очень беспокоится. Если ты начнёшь шуметь, будет плохо. Не только тебе. Нам всем. Мне.
— Тебе?
— Мы же пара, Саша. — Она сказала это так просто, будто напоминала мне о погоде. — Все это знают. Если что-то будет с тобой, это будет со мной тоже. Папа сказал, что нам с тобой надо держаться вместе, особенно сейчас.
Я смотрел на неё и думал о том, что ещё позавчера сидел бы с ней на этой скамье совсем иначе, держал бы её руку и не замечал бы ни платка, ни колье. Теперь я замечал всё: её пальцы, которые завязали узел так привычно, тонкую тень у края колье, белое число над её головой, огромное и спокойное. Где-то глубоко под нами, под камнем Шпиля, остались белая капсула Марка и тонкая рука с полосками на запястье, которую Ника видела полгода назад, и оба наших числа выросли оттуда.
— Иди домой, Ника, — сказал я.
— Саша…
— Пожалуйста. Иди домой.
Она посидела ещё немного, не двигаясь, потом встала и запахнула пальто. Лица её в темноте я почти не видел, только светлое пятно и блеск глаз, и браслет, который тихо звякнул, когда она убрала руку с моего плеча. Она наклонилась и поцеловала меня в щёку, как целовала на прощание всю жизнь, и губы у неё были мокрые и солёные.
— Я тебя люблю, — сказала она. — Это же ничего не меняет, правда?
Я ничего ей не ответил. Ника постояла ещё секунду, ожидая, потом повернулась и пошла к двери гостиной, быстро, почти бегом, и в освещённом проёме я увидел, как она поднесла ладонь к глазам. Белое число над её головой качнулось и исчезло вместе с ней за дверью, а Денис снова шагнул на террасу и встал у стены, глядя куда-то поверх моей головы.
Я сидел на террасе до тех пор, пока не замёрз. В саду за балюстрадой погасли фонари вдоль дорожек, остались только два у фонтана, и в их жёлтом свете белый куст у края розария казался серым. Платок на шее был холодный и гладкий, и я так и не снял его, потому что развязать узел, завязанный Никой, значило бы признать, что она его завязала.
Ника не солгала мне ни разу, понял я, сидя в темноте. Ни на приёме, ни сегодня. Она сказала «прививка», и это было правдой, как правдой было и всё, что говорил отец, она сказала «чуть-чуть больно, а потом всё хорошо», и это тоже было правдой. Она просто знала, что меня ждёт, и выбрала не говорить, и улыбалась, и шептала про потолок, и выбирала так каждый день, все полгода, глядя мне в глаза, а теперь пришла посмотреть, получилось ли у них со мной то же, что получилось с ней.
В своей комнате я не стал зажигать свет. Я подошёл к окну, и тёмное стекло отразило меня, смутно, без деталей, только светлое пятно лица и серую полосу платка на шее. Над отражением дрожало мерцание, неясное и бледное, потому что в тёмном стекле чип узнавал моё лицо плохо, и я не мог прочитать ни одной цифры.
Мне и не нужно было их читать. Я знал своё число и знал, каким оно было вчера утром, до того как опустилась крышка, и разница стояла у меня перед глазами ясно, как стояла бы на любом зеркале. Эти места не были моими, они пришли ко мне по кабелям из соседней капсулы, из серого высохшего лица, из губ, повторявших чужие слова, и я носил их в себе, как носят чужое пальто, не свою вещь, которую надо вернуть.
574 869
Песочные часы стояли на подоконнике, там, где я оставил их позавчера ночью. Пепельный песок давно весь лежал в нижней колбе, ровной серой горкой. Я взял часы в руки, подержал, чувствуя пальцами холод старого стекла, и перевернул.
Песок потёк вниз тонкой струйкой, почти беззвучно, с тем едва слышным шорохом, с каким осыпается сухая земля. Ровно шесть минут, подумал я. Через шесть минут где-то на Острове кто-то дойдёт, сядет на скамейку и больше не встанет, как сел Ефим, а через двенадцать минут дойдёт следующий. Где-то далеко внизу Марк лежал в тепле и в чистоте, с жёлтым числом над обритой головой, и повторял в темноту свою молитву, а я стоял у окна и считал не минуты, а то, сколько мне нужно ему вернуть.
Глава 6
В ту ночь я почти не спал, и под утро, задолго до того, как Купол начал светлеть, я лежал на спине и считал. Считать было нечего, кроме одного числа, и я считал его снова и снова, как перебирают чётки, пока пальцы не запомнят каждую бусину. Над Марком в зале Обновления, когда его увозили к круглой двери, горело меньше восьмидесяти тысяч, и с тех пор прошло двое суток.

