
Полная версия:
Очередь смерти. Книга 1. Наследник Выживших

Добрыня Демидов
Очередь смерти. Книга 1. Наследник Выживших
Все события и персонажи вымышлены
Глава 1
Я проснулся за минуту до того, как в комнате появился свет, и лежал с открытыми глазами, слушая, как едва слышно гудит под потолком вентиляция. В Шпилях свет не включают, он приходит сам: ровно в 6:00 Купол над Главным Шпилем меняет прозрачность, и солнце, которого внизу не видели восемьдесят лет, ложится на подоконник, на ковёр и на край моей кровати так ровно, словно его отмерили по линейке. Простыня под ладонью была прохладной и гладкой, из приоткрытого окна тянуло озоном и хвоей, и этот запах в нашем доме всегда означал утро. Отец любил повторять, что так задумано нарочно, потому что человек должен просыпаться вместе с солнцем, иначе он начинает думать, будто солнце ему что-то должно.
Я лежал и слушал тишину, в которой с детства привык считать. Двести тридцать человек в сутки, девять с половиной в час, один каждые шесть с небольшим минут: эту арифметику на Острове знает любой ребёнок задолго до того, как научится читать. В первом классе учительница ставила на стол песочные часы, и весь класс молчал, пока сыпался песок, а потом она переворачивала их и говорила, что кто-то сейчас дошёл и исполнил свой долг, поэтому нам следует жить так, чтобы не было стыдно, когда дойдём мы сами.
Мне было семь, и я смотрел на тонкую струйку песка, думая не о долге, а о том, кто именно это был. Где-то на Острове в ту самую секунду человек сидел за столом, ехал в вагоне поезда или стоял у станка и вдруг переставал быть, без крика и без боли, потому что сердце просто останавливается, когда Текущий Номер доходит до твоего. Так нам объясняли в школе, так говорили дикторы на экранах, и так оно на самом деле и было: Очередь милосердна, Очередь справедлива, Очередь не ошибается.
Я перевернулся на спину и попробовал нащупать свою тяжесть, как делал каждое утро. Её почти не было, только лёгкое давление в основании черепа, похожее на прикосновение тёплой ладони, там, где под кожей с первого вдоха сидит Печать. Люди внизу, по слухам, чувствуют её как камень, который растёт с годами, а старики описывают её как гул, как зуд под костью, как мигрень, от которой не спасают никакие таблетки. Мне же в восемнадцать лет без одного дня казалось, что я вешу в Очереди меньше пуха, и тогда я искренне считал это удачей.
* * *
Зеркало в моей комнате занимало всю стену у гардеробной: старое, довоенное, в раме из тёмного дерева, которое больше нигде на Острове не растёт. В Шпилях зеркало считается не роскошью, а обычной мебелью вроде кресла или лампы, хотя внизу, как я знал из уроков граждановедения, за осколок зеркала размером с ладонь можно выменять месячный паёк. Без зеркала человек не знает, сколько ему осталось, и эта простая мысль казалась мне тогда дикой и немного неправдоподобной, примерно как рассказы о Пустоши.
Я стоял перед своим отражением, и паркет холодил босые ступни. Сначала я увидел просто себя: высокого худого парня с тёмными волосами, которые мать всё грозилась подстричь к Обновлению, с лицом, которое Ника называла слишком серьёзным для наследника, а отец называл лицом Совета. Через полсекунды, которые нужны мозгу, чтобы узнать себя, над моей головой проступили белые ровные цифры.
8 611 204
Тому, кто не умеет ждать, они кажутся неподвижными, но если смотреть долго, как смотрел я, можно заметить, как последняя цифра раз в шесть минут проворачивается на единицу. Мне всегда чудился при этом едва слышный щелчок, похожий на звук, с которым мать по вечерам закрывала шкатулку с украшениями, хотя никто, кроме меня, его не слышал, а может быть, я его просто придумал. Восемь миллионов шестьсот одиннадцать тысяч двести четыре шага Очереди отделяли меня от конца, и шагов этих было больше, чем людей на Острове, потому что в Очередь встают и те, кто ещё не родился.
Жребий ставит каждого новорождённого на его место, где-то впереди тебя или позади, и никто, кроме сервера, не знает, где именно. Разделив свой номер на двести тридцать, а потом на триста шестьдесят пять, я получал сто два года и семь месяцев, и этот расчёт я повторял каждое утро с той же тщательностью, с какой другие люди проверяют погоду. Обычный человек получает при рождении от пятидесяти до семидесяти лет, счастливчикам выпадает девяносто, и о них пишут в новостях Средних уровней, а тем, кому выпадает три года, не посвящают ни строчки.
Жребий один для всех: это первое, чему учат в школе, и последнее, что говорят над умершим, произнося привычное «он получил своё по Жребию и прожил его с пользой». Мне Жребий дал сто двадцать лет, и мать называла это счастьем, а отец предпочитал слово «ответственность». Учитель граждановедения, которого я в десять лет спросил, почему у всех детей Совета такие большие номера, долго молчал, а потом объяснил, что Совет состоит из людей, нужных Острову больше других, и Очередь об этом знает. Я поверил ему, как долго верил всему, что взрослые говорили спокойным голосом.
Есть ещё одна вещь, которую знает каждый ребёнок, хотя её объясняют не песочными часами, а страхом. Человек, умерший раньше своего номера от ножа, от обвала или от собственной глупости, не оставляет в Очереди пустого места, потому что Очередь не прощает пропусков и тут же забирает того, кто стоял первым. Две смерти вместо одной и весь Остров на шаг ближе к концу. Так звучит Закон Равновесия, из-за которого у нас почти не убивают, в Шпилях не делают перил ниже груди, а в школах закругляют все углы. Внизу толкающемуся в толпе человеку говорят «не толкайся, всех задержишь», и хотя считается, что это шутка, над ней никто не смеётся.
Я отвернулся от зеркала, однако цифры не исчезли, потому что они не исчезали никогда, и в этом заключалась моя беда. Обычный человек видит свой номер только тогда, когда видит собственное лицо, ведь Печать устроена так, что ждёт, пока мозг скажет «это я», и лишь после этого выводит цифры прямо в глаз. Отсюда зеркала, отсюда хронолинзы для тех, кто может их себе позволить, и отсюда же непреложное правило, по которому никто и никогда не видит чужих номеров, как никто не слышит чужих мыслей. Я же видел их над каждым человеком, с которым меня сводила жизнь.
Это началось зимой, когда мне исполнилось двенадцать: однажды утром я спустился к завтраку и увидел число над головой горничной. Сначала я решил, что заболел, потом подумал, что схожу с ума, а через неделю, когда числа появились над всеми, над матерью и отцом, над учителями и дикторами на экранах, понял, что меня увезут, если я скажу об этом хоть кому-нибудь. Куда именно увезут, я не знал, зато хорошо знал другое: всё, что на Острове не укладывается в Протокол, рано или поздно куда-то исчезает.
Шесть лет я молчал и за это время научился не смотреть выше бровей собеседника. Я научился не вздрагивать, когда в толпе мелькает жёлтое, и держать лицо, когда над человеком, с которым говорю, медленно проворачивается последняя цифра. Наверное, это было единственное, чему я за всю свою жизнь научился по-настоящему хорошо.
Иногда мне казалось, что во мне сидит какой-то дефект, что-то сломанное в самой Печати, а иногда в голову приходили мысли похуже. В библиотеке отца хранилась книга довоенных сказок, и в одной из них жил человек, который видел, сколько осталось жить другим, а в конце сказки начал питаться их жизнями. Мне было тринадцать, когда я её прочитал, и потом несколько ночей подряд я не мог уснуть, прислушиваясь к себе и пытаясь понять, не хочется ли мне чего-нибудь подобного. Мне не хотелось, однако я до сих пор не уверен, что та сказка закончилась на последней странице.
Я надел серый костюм с высоким воротником, какой полагается наследнику в последний день детства, и вышел в коридор. Дом Ракитиных просыпался: сорок две комнаты на трёх уровнях, оранжерея, сад на террасе и смотровая галерея под самым Куполом постепенно наполнялись шагами, голосами и запахом свежего хлеба с кухни. Жили в нём не только Ракитины, но и двадцать два человека прислуги, которых я знал по именам, а заодно, хотя никто об этом не догадывался, и по номерам.
Первой мне попалась Тоня, горничная второго этажа, с ямочками на щеках и стопкой тёплых, только что из сушилки, полотенец в руках. От полотенец пахло лавандой и горячим паром, и этот запах на секунду перебил даже хвою. Тоня шла быстро, чуть пританцовывая, как ходят люди, у которых впереди хороший день.
— Доброе утро, Александр Викторович! — Она улыбнулась на ходу и чуть замедлила шаг. — Завтра большой день, да?
— Завтра, — согласился я и улыбнулся ей в переносицу.
Над её головой горело жёлтым 58 340, то есть восемь с половиной месяцев жизни. Жёлтым её номер стал ещё прошлой весной, и она, конечно, об этом знала, ведь у прислуги в Шпилях есть доступ к зеркалам, и ради таких привилегий сюда так стремятся попасть. Она знала и всё равно смеялась, всё равно бегала по субботам на танцы в служебный ярус, и я не понимал, как такое возможно, да и сейчас не понимаю.
Дальше по коридору прошёл старший повар Арно с белым номером лет на двадцать с лишним, за ним его помощник, тоже белый, а у лестницы стоял охранник Денис, у которого белого было много. Над лестничным пролётом висела камера, и её красная точка тихо повернулась мне вслед, как поворачивалась всегда. Я привык к камерам с младенчества, как привыкают к шуму вентиляции, и верил, что они смотрят на нас ради нашей безопасности, потому что так говорили на Острове все без исключения, и с нами в самом деле ничего не случалось.
* * *
Завтракали мы в Малой столовой, где одна стена целиком была экраном, а противоположную занимало огромное окно, за которым начиналось небо. Отец сидел во главе длинного стола спиной к окну, и свет бил мне в глаза, так что его лицо приходилось угадывать против солнца: прямой и сухой силуэт в тёмном костюме, седина на висках, гладкий твёрдый подбородок. Виктор Ракитин, член Совета Выживших, был одним из тех, кто восемьдесят лет назад был ребёнком и помнил Войну, однако, не зная этого, я дал бы ему лет пятьдесят пять, не больше. Пахло кофе, тёплым маслом и его одеколоном с горьковатой древесной нотой, которую я узнал бы среди тысячи других запахов.
Над ним стояло 14 203 557, и это число я помнил столько же лет, сколько видел чужие номера. За шесть лет оно ни разу не уменьшилось, а после отцовских поездок на Медицинский уровень иногда даже вырастало на десятки и сотни тысяч. Лет в четырнадцать я осторожно спросил у матери, что отец там делает, и она ответила, что членам Совета положены процедуры, а спрашивать, какие именно, я не стал, потому что всегда умел не задавать вопросов, если по лицу собеседника видел, что ответ мне не понравится.
Мать сидела слева от него, тонкая и светлая, и кончиками пальцев разглаживала край скатерти, как делала всегда, когда волновалась. Над Еленой Ракитиной стояло 2 904 118, тридцать с лишним лет, белое число, но совсем не бесконечное. Мама была единственной в нашей семье, чей номер просто уменьшался, по одному шагу каждые шесть минут, как у всех остальных людей, и почему-то именно это успокаивало меня больше всего в этом доме.
— С добрым утром, Александр, — сказал отец, не отрываясь от планшета.
— С добрым утром.
— Последний завтрак ребёнка. — Он отложил планшет и посмотрел на меня. — Ешь как следует. Завтра будет некогда.
На экране шла Сводка с Периметра: вид с наружной стороны Купола на восточный сектор, бурое небо, лиловые разряды молний и пепельные смерчи, которые ветер гнал по мёртвому берегу. Чёрный океан катил тяжёлые маслянистые волны, а по нижнему краю экрана бежала строка о буре четвёртой категории, об уровне излучения в триста сорок единиц и о том, что Купол функционирует в штатном режиме, а гражданам рекомендуется сохранять спокойствие. Я смотрел Сводку каждое утро всю свою жизнь и ни разу по-настоящему не испугался, потому что бури в Пустоши походили друг на друга, как сёстры: та же лиловая вспышка слева, тот же смерч, ползущий вдоль берега к краю кадра.
Мне думалось, что у радиации просто нет воображения, и это мне даже нравилось, ведь снаружи был ад, но ад предсказуемый, а внутри, под Куполом, солнце приходило ровно в шесть. Потом диктор сообщил об обвале на Нижних уровнях в секторе Д-14, где «трое граждан досрочно исполнили долг», после чего Шаг Очереди был скорректирован, а гражданам было рекомендовано соблюдать технику безопасности. Следом показали открытие новой оранжереи на Средних уровнях и женщину, которой Жребий дал девяносто восемь лет, и диктор улыбался так старательно, будто каждое слово стоило ему денег.
— Завтра в десять, — сказал отец. — Эдуард проведёт всё сам. Он проводил и моё Обновление.
— Что именно он проведёт?
Я не собирался спрашивать, вопрос вырвался сам собой, и я тут же о нём пожалел. Мать перестала разглаживать скатерть, и в наступившей тишине стало слышно, как её ложечка тонко звякнула о край блюдца. Отец не повысил голоса, он вообще никогда его не повышал, потому что ему это было не нужно.
— Обновление, Александр. Ты знаешь.
— Я знаю название.
Он посмотрел на меня долгим взглядом без всякого раздражения, и я сощурился, пытаясь разглядеть его глаза против света. Так отец обычно смотрел на карты районов в своём кабинете, словно прикидывал, где пройдёт новая магистраль и что придётся снести ради неё. Мне вдруг показалось, что сейчас он прикидывает что-то похожее, только картой был я сам.
— Этого достаточно, — сказал он наконец. — Есть вещи, которые нельзя объяснить. Их можно только пройти. Я тоже задавал вопросы в твоём возрасте. Потом прошёл, и ответы стали не нужны.
— Это больно?
— Немного. Взрослеть вообще немного больно.
— Виктор, может быть, ему всё-таки стоит… — начала мать и не договорила.
— Елена, — сказал отец.
Он произнёс только её имя, ровно и мягко, но мать сразу поднялась из-за стола, словно вспомнила о каком-то деле на кухне, и вышла, оставив нетронутой полную чашку. Отец проводил её взглядом, и пока за ней не закрылась дверь, в столовой было слышно только, как ветер Пустоши беззвучно треплет на экране чёрные волны. Потом он снова повернулся ко мне так, будто ничего не произошло.
— Вечером приём. Вольские, Штайны, Ганы. Ника будет. Постарайся выглядеть счастливым. Это не так сложно, как кажется.
— Постараюсь.
— И ещё. — Он отпил кофе. — Ты опять смотришь мне в лоб. Как будто там что-то написано.
Пальцы у меня под столом похолодели так, словно я опустил их в ледяную воду, и я почувствовал, как у основания черепа, там, где сидит Печать, коротко стукнул пульс. Шесть лет я учился не смотреть выше бровей, и шесть лет у меня это получалось. Голос, к счастью, не подвёл.
— Задумался.
— О чём?
— О вещах, которые нельзя объяснить.
Он улыбнулся, по-настоящему, впервые за всё утро, и на секунду стал похож на того человека, которого я помнил с детства. Лет в шесть он сажал меня на колени в галерее под Куполом и показывал город, уходящий вниз этажами, словно лестница в темноту, и однажды спросил, знаю ли я, почему мы живём наверху. Я не знал, и он ответил сам, что дело не в том, что мы лучше других, а в том, что мы живём дольше, ведь Остров не может каждые пятьдесят лет учиться всему заново и кто-то обязательно должен помнить.
— Правильные мысли, — сказал он теперь. — Думай их дальше.
Над его головой стояло всё то же число, и последняя цифра с тихим, слышным только мне щелчком провернулась на единицу, пока он говорил. На браслете коротко завибрировало сообщение от Ники: «Жду вечером и запрещаю тебе быть серьёзным». Я убрал руку под стол, сам не зная зачем, и до конца завтрака так и не смог согреть пальцы.
* * *
После завтрака я поднялся в сад, который у нас разбит на верхней террасе под самым Куполом. В ясные дни, а в Шпилях все дни ясные, там кажется, будто над головой нет ничего, кроме неба, белёсого у краёв и густо-синего в зените. Купол становится заметен, только если долго смотреть в одну точку: тогда проступает тонкая, едва различимая сетка силовых рёбер, похожая на прожилки стрекозиного крыла.
Смотреть в одну точку я любил с детства и в такие минуты всегда думал об одном и том же. Восемьдесят лет снаружи бушуют бури, восемьдесят лет ветер несёт на Купол пепел, радиоактивную пыль и сажу сгоревших городов, и за всё это время на нём не появилось ни пылинки, ни пятна, ни серого налёта по краю. Купол оставался чище окон в нашей столовой, которые Тоня протирала дважды в день, и в школе нам объясняли это самоочищающимся покрытием, гордостью довоенной инженерии и последним, что успели сделать учёные, прежде чем мир сгорел. Мне больше нравилось думать, что каждую ночь Купол моет само небо, и этой детской мысли я не стыдился.
На фонарном столбе у розовых кустов с тихим жужжанием повернулась камера, хотя в саду не было никого, кроме меня. Я привычно отметил это краем сознания и тут же забыл, потому что увидел Ефима. Он стоял на коленях у большого куста белых роз в дальнем углу террасы, как стоял почти каждое утро, сколько я себя помнил, и от него пахло землёй, табаком и раздавленными стеблями.
Ефим работал у нас садовником всю мою жизнь и, наверное, задолго до моего рождения. Это он научил меня прививать розы, когда мне было восемь, меня и Марка, который тогда ходил за мной хвостом, а может быть, я за ним, теперь уже трудно сказать. Мы прятались от взрослых за этими самыми кустами, Ефим гонял нас, ругаясь словами, которых в Шпилях больше никто не произносил, а потом тайком угощал кислыми яблоками из оранжереи, от которых сводило скулы.
Я подошёл ближе, и слова приветствия застряли у меня в горле. Над его головой стояла девятка, чёрная и пульсирующая, словно сердце, которое бьётся слишком медленно. Ни разу за шесть лет я не видел чёрного числа так близко, на расстоянии вытянутой руки.
9
Я остановился и пересчитал дважды, будто от пересчёта что-то могло измениться: девять шагов при ровном Шаге означали меньше часа, пятьдесят пять или пятьдесят шесть минут. Во рту вдруг пересохло, и язык прилип к нёбу, как бывает перед экзаменом. Ефим тем временем срезал увядший бутон, бросил его в корзину и выпрямился, придерживая рукой поясницу, а потом заметил меня, и морщины на его лице сложились в знакомый рисунок.
— А, Александр Викторович. Проститься с розами пришли? Завтра вы человек взрослый, вам не до роз будет.
— Доброе утро, Ефим.
— Доброе, коли не шутите. — Он потёр висок и поморщился. — Гудит с самого утра. Будто улей в голове поселился.
Я молчал, потому что не мог ему ничего сказать. Сказать означало выдать себя, и это стало бы самым честным поступком в моей жизни и одновременно самым глупым. Кроме того, у нас не принято говорить о таком вслух даже с теми, кто сам видит свой номер в зеркале, ведь это так же неприлично, как обсуждать при человеке его болезнь.
Ефим посмотрел на меня внимательно, по-стариковски, снизу вверх, и я не выдержал его взгляда. Мне показалось, что он видит меня насквозь, вместе с тем, что я пытаюсь спрятать. Старик хмыкнул и покачал головой.
— Да ты не бледней так, будто покойника увидел. Хотя, может, и увидел. — Он помолчал. — Я со вчерашнего вечера на чёрном. Сам в зеркало глядел. Тебе вот первому говорю.
Колени у меня стали ватными, и я опустился на скамейку у куста, чувствуя сквозь ткань брюк, как нагрелось на солнце её дерево. Вслух о таком не говорят, а он сказал это просто и буднично, словно сообщил, что к вечеру соберётся дождь. Мне хотелось спросить, зачем он рассказал об этом именно мне, и я даже открыл рот, однако слова застряли где-то в горле.
— Чего глядишь? — Он усмехнулся. — Кому ж ещё сказать, как не тебе. У вас, у Ракитиных, всё на лицах написано, кто читать умеет. По тебе вон видно, что жалеешь старика. Отец твой научился прятать. А ты пока нет.
8
— Вам надо лечь. Я позову Арно, он…
— Чтоб я последний час на койке в служебном ярусе в потолок глядел? Нет уж. — Ефим покачал головой. — Слыхал такое: чёрным не отказывают?
— Слыхал.
— Ну вот. — Он протянул мне секатор рукоятью вперёд. — Доделай куст. Не хочу, чтоб новый садовник его кромсал. Новые всегда кромсают.
Секатор был ещё тёплым от его руки, а рукоять, отполированная за годы его ладонью, лежала в моей неудобно, словно чужая обувь. Я взял его осторожно, как берут что-то хрупкое, и встал на колени на его место, где земля ещё хранила вмятины от его коленей. Ефим сел на скамейку, вытянул ноги, сложил на животе тяжёлые коричневые руки и подставил лицо солнцу.
— Над почкой, что наружу смотрит. Под углом. Помнишь?
— Помню.
— Ну так режь.
7
Я резал сухие ветки и слепые побеги, не давшие бутонов, и ветку, которая росла внутрь куста. Розы пахли тяжело и сладко, шипы цеплялись за рукава серого костюма, и вскоре у меня заныли колени. Каждый срез отзывался в ладони коротким сухим хрустом, и мне казалось, что я слышу его громче, чем следовало бы.
— Эту оставь, — говорил Ефим, не открывая глаз. — Эту под корень. Ты чего её жалеешь? Она тебе не родня.
6
— Куст этот старше тебя, — сказал он немного погодя. — При старом хозяине привезли, ещё до твоего отца. Прутик был, думал, не примется. А он взял и принялся.
— При каком старом хозяине?
Ефим долго молчал, и в тишине было слышно, как где-то в оранжерее журчит поливалка и как гудит над кустом пчела. Мне показалось, что он жалеет о сказанном, хотя лицо его оставалось спокойным и сонным. Потом он открыл глаза и посмотрел не на меня, а на фонарный столб.
— Был тут до вас другой. Неважно. Режь.
5
Я резал, стараясь не смотреть на него и всё равно поглядывая каждую минуту, как смотрят на часы в зале ожидания. Ефим, кажется, задремал, но потом снова открыл глаза и посмотрел на меня долго и странно, будто впервые заметил во мне что-то такое, чего раньше не видел. Под его взглядом мне стало неловко, как в детстве, когда он ловил нас с Марком на краже яблок.
— Вы с тем мальчонкой тут прятались, — сказал он. — С Марком. Я вас гоняю, а вы обратно лезете, как воробьи.
— Помню.
— Ты на него похож стал. — Он произнёс это медленно, будто пробовал слова на вкус. — Сильно похож. Со спины увижу, сердце ёкает. Думаю: вернулся.
Секатор в моей руке остановился сам собой, и колючая ветка медленно выпрямилась, царапнув мне запястье. Я смотрел на тонкую красную полоску на коже и не чувствовал боли. Ответ прозвучал ровнее, чем я ожидал.
— Они уехали на Средние. Мать с детьми. Шесть лет назад.
4
— Уехали, — повторил Ефим.
Он повторил это слово без вопроса и без согласия, так, как повторяют чужое слово на незнакомом языке, пробуя, не означает ли оно чего-нибудь другого. Потом он поднял глаза на фонарный столб, где камера по-прежнему смотрела на нас, и её красная точка не мигала. Мне вдруг стало холодно на солнце, и холод этот начинался где-то между лопатками.
3
— Я вот что скажу, пока могу. — Голос его стал тише и как-то моложе, без привычной ворчливости. — Шесть лет думал, говорить тебе или нет. Думал, не моё дело. А теперь, выходит, ничьё уже не дело, кроме моего.
— Что?
— Мать его никуда не уезжала. Её…
Ефим замолчал на полуслове, и я видел, что он вовсе не передумал, а просто потерял нить, как теряют её очень уставшие люди. Он потёр висок и поморщился, потому что улей в его голове, наверное, гудел теперь так громко, что заглушал мысли. Я положил секатор на землю и подался к нему, чувствуя, как бьётся пульс в разодранном запястье.
2
— Ефим. Что с ней сделали?
Он посмотрел на меня растерянно, как человек, проснувшийся в незнакомой комнате, а потом перевёл взгляд на куст. Лицо его разгладилось, и в нём не осталось ничего, кроме спокойной стариковской гордости за работу. Мне стало ясно, что ответа я уже не получу.
— Хорошо режешь, — сказал он. — Под углом. Как я учил. Ты доделай. Там ещё три ветки. И нижнюю не жалей.
Я взял секатор дрожащими руками и срезал три ветки одну за другой, а потом и нижнюю. Делал я это очень медленно, потому что мне казалось, будто ничего не случится, пока я режу, и этой детской мысли я тоже не стыжусь. Сухой хруст каждого среза отдавался у меня в зубах.

