Читать книгу Очередь смерти. Книга 1. Наследник Выживших (Добрыня Демидов) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Очередь смерти. Книга 1. Наследник Выживших
Очередь смерти. Книга 1. Наследник Выживших
Оценить:

5

Полная версия:

Очередь смерти. Книга 1. Наследник Выживших

В десять часов музыка смолкла, и отец поднялся на невысокий помост у фонтана с бокалом в руке. Гости затихли и повернулись к нему, и в галерее стало так тихо, что было слышно, как журчит вода в чаше и как потрескивают светильники под Куполом. Свет падал на отца сверху, и седина на его висках казалась серебряной, а лицо спокойным и почти молодым.

— Восемнадцать лет назад, — сказал он, — я держал на руках сына и думал о том, какое время ему достанется. Время — это всё, что у нас есть. Остров научил нас этому дорогой ценой. Завтра мой сын пройдёт Обновление и станет одним из нас. Одним из тех, кто помнит. Одним из тех, кто держит.

Он поднял бокал, и сотня рук поднялась вместе с ним. Светильники под Куполом отразились в сотне бокалов, и на секунду галерея вспыхнула, словно в ней разом зажгли сотню маленьких свечей. Я поднял свой бокал последним.

— За тех, кто держит небо.

— За тех, кто держит небо, — повторила галерея нестройным хором.

Я пил вместе со всеми, и вино было терпким и холодным, а над головами гостей горели огромные белые числа, и ни одно из них не дрогнуло. Только в дальнем конце зала, над седым скрипачом с длинными пальцами, жёлтая цифра провернулась на единицу, пока он стоял, опустив смычок, и смотрел вверх, под Купол. Мне показалось, что кроме меня этого не видел никто, и что если бы даже видели, им было бы всё равно.

После тоста отец подозвал меня к себе и вручил подарок: небольшой предмет, завёрнутый в тёмную ткань. Я развернул её и увидел старинные песочные часы в оправе из тёмного дерева, очень похожего на раму моего зеркала, с колбами из чуть желтоватого стекла. Песок внутри был не белым, как в школьных часах, а серым, почти пепельным.

— Шесть минут, — сказал отец негромко, только для меня. — Ровно шесть. Им больше ста лет. Мне подарил их мой отец в день Обновления.

— Спасибо.

— Чтобы ты помнил, сколько стоит время. — Он положил ладонь мне на затылок, туда, где под кожей сидела Печать, и задержал её на секунду. — Завтра ты поймёшь, что я имею в виду.

* * *

Гости разъезжались почти до самой полуночи. Я стоял у выхода из галереи рядом с родителями, пожимал руки и благодарил, и улыбка к концу вечера стала такой привычной, что я перестал её чувствовать. Ника поцеловала меня на прощание и шепнула, что будет думать обо мне завтра в десять, а Лев хлопнул по плечу и посоветовал не падать в обморок.

Гончий покидал галерею самым последним из гостей. Он шёл через опустевшую галерею неторопливо, и его шаги по белому камню звучали странно тихо, словно он ступал не по полу, а по воздуху над ним. Отец кивнул ему, коротко и сдержанно, как кивают человеку, с которым давно знакомы и которого предпочли бы не знать.

Гончий остановился передо мной на расстоянии вытянутой руки. Вблизи его лицо оказалось таким же незапоминающимся, как издали, и я понял, что не смогу описать его, даже если меня попросят: обычный нос, обычный рот, серые глаза, в которых ничего не отражалось. Над его головой по-прежнему плыло мутное пятно, и смотреть на него вблизи было почти больно, как смотреть на солнце сквозь закопчённое стекло.

— Хорошего вам завтра, Александр Викторович, — сказал он вежливо и негромко. — Постарайтесь его запомнить.

Он слегка поклонился и вышел, и в галерее сразу стало как будто теплее. Мать рядом со мной тихо выдохнула, словно всё это время задерживала дыхание. Я заметил, что сжимаю кулаки, и с трудом разжал пальцы.

— Кто это? — спросил я у отца, когда дверь за ним закрылась.

— Гончий. — Отец смотрел на закрытую дверь. — Он работает на Совет.

— Лев сказал, что он ни разу никого не упустил.

— Лев много говорит. — Отец повернулся ко мне, и лицо у него было непроницаемое. — Тебе не нужно с ним разговаривать, Александр. Никогда. Иди спать.

* * *

В своей комнате я поставил песочные часы на подоконник и долго смотрел на них, не включая свет. Купол над Шпилями был тёмным, почти чёрным, и в стекле колб отражались далёкие искры силовых рёбер, похожие на звёзды. Внизу, под нами, этажами уходил в темноту город, и где-то там, на Средних уровнях, а может быть, ещё ниже, седой скрипач ехал домой в вагоне поезда, считая или не считая свои четыре месяца.

Я перевернул часы, и серый песок тонкой струйкой потёк вниз. Он сыпался беззвучно, однако мне казалось, что я слышу его шорох, сухой и бесконечный, как шелест бумаги в голосе Эдуарда Гана. Шесть минут, сказал отец, ровно шесть, и где-то на Острове, пока они текут, дойдёт ещё один человек, которого я никогда не узнаю.

Я сидел на подоконнике и смотрел, как пепельный песок засыпает дно нижней колбы, и думал о слове «соседнюю», которое не договорила Ника, и о том, что же будет стоять рядом со мной завтра в десять. О склейке на третьей минуте. О сухих тёплых пальцах на моём пульсе и о вопросе про лишнее, которое я вижу. Последняя песчинка упала, однако я не стал переворачивать часы снова и долго сидел в темноте, слушая тишину, в которой больше нечего было считать.

Глава 3

В половине второго ночи я понял, что не усну. Песочные часы стояли на подоконнике пустые сверху и полные снизу, и в темноте их колбы казались двумя каплями, которые никак не решатся упасть. Я лежал поверх покрывала, не раздеваясь, в рубашке с отцовскими запонками, и слушал, как под потолком гудит вентиляция, ровно и терпеливо, словно где-то в стене дышит большое спящее животное.

Каждый раз, закрывая глаза, я видел одно и то же: скамейку у белого куста, пчелу на выцветшем рукаве и пустоту над головой человека, которого я знал всю жизнь. Потом пустоту сменяло смазанное пятно над Гончим, а его сменяла рука Ники, торопливо возвращающая колье на место. Мысли бегали по кругу, как бегают в клетке белые мыши из школьной лаборатории, и каждый круг заканчивался в одном и том же месте, у слов, которые Ефим так и не договорил.

Мать его никуда не уезжала, сказал Ефим. Шесть лет я повторял себе другую фразу, гладкую и удобную, как речной камешек, и теперь эта фраза треснула, а из трещины тянуло холодом. Я сел на кровати, нащупал ногами туфли и некоторое время просидел так, держась за край матраса, будто собирался прыгнуть в воду с большой высоты.

* * *

Ночью наш дом становится другим. Днём он полон шагов, голосов, звона посуды и запаха хлеба, а ночью в нём остаются только длинные коридоры с приглушённым светом у самого пола, тени от колонн и тишина, в которой собственное дыхание кажется слишком громким. Ночники горят тускло-жёлтым, как глаза дремлющей кошки, и ковры глотают звук шагов так жадно, что идёшь словно по мху.

Над каждым поворотом висела камера, и каждая, когда я проходил под ней, поворачивала мне вслед свою красную точку. Раньше я этого почти не замечал, как не замечаешь собственного пульса, а этой ночью слышал каждый тихий жужжащий поворот и чувствовал затылком каждый взгляд. Я сказал себе, что наследник имеет право гулять по собственному дому в любое время суток, и от этой мысли мне не стало ни капли спокойнее.

Служебная лестница начиналась за неприметной дверью в конце восточного коридора, той самой, через которую прислуга носит наверх бельё и подносы. Ступени здесь были не мраморные, а из серого рифлёного металла, и перила под ладонью оказались холодными и чуть липкими от чьих-то рук. Последний раз я спускался по этой лестнице в двенадцать лет, и мне казалось, что за шесть лет она стала у́же и круче, хотя на самом деле это я стал выше.

* * *

Служебный ярус лежит под нашими жилыми этажами, как трюм под палубой корабля. Потолки здесь ниже, стены выкрашены в светлый практичный цвет, который не пачкается, а вместо ковров лежит пружинящее серое покрытие. Пахло здесь не хвоей, а стиральным порошком, крахмалом и остывающей плитой, и этот запах вдруг ударил меня в грудь так сильно, что я остановился посреди коридора.

Так пахло моё детство, во всяком случае та его половина, которая проходила внизу. Наверху были уроки, костюмы и разговоры взрослых, а здесь были мы с Марком, бегущие по этому самому коридору наперегонки, скользящие на поворотах в носках и врезающиеся в тележки с бельём. Здесь нас ругали громче, чем наверху, и любили проще, и кормили горячими сухарями прямо с противня, пока не видел старший повар.

В служебной кухне горел свет. Я заглянул в приоткрытую дверь и увидел Тоню: она сидела за длинным разделочным столом в старом вязаном кардигане поверх ночной рубашки, обхватив обеими ладонями большую кружку. Волосы у неё были распущены, и без своей дневной причёски она выглядела совсем девчонкой, младше меня.

— Ой. — Она вскочила так резко, что чай плеснул ей на пальцы. — Александр Викторович! Вы… Вам что-нибудь нужно? Я сейчас…

— Сиди, Тоня. Ничего не нужно.

— Как же ничего. — Она растерянно оглянулась на плиту, будто там мог лежать ответ. — Вы же никогда сюда не спускаетесь.

— Не спится.

Она посмотрела на меня внимательнее, и что-то в её лице смягчилось, словно она узнала во мне не хозяина, а просто человека, который бродит ночью по дому, потому что ему плохо. Потом она молча достала с полки вторую кружку, налила в неё чаю из пузатого чайника и поставила на стол напротив своей. Чай был крепкий и сладкий, совсем не такой, какой подают наверху, и пах чабрецом.

Над её головой горело жёлтым 58 168. Утром там было на сто семьдесят с лишним шагов больше, и я поймал себя на том, что пересчитываю эти шаги в часы, как пересчитывал всю жизнь. Я заставил себя смотреть ей в переносицу и думать о чае.

— Вы из-за Ефима, — сказала Тоня. Это не был вопрос.

— И из-за него тоже.

— Мы тут вечером посидели немножко, когда гости разъехались. Арно достал бутылку, сказал, Ефим бы не обиделся. — Она грустно улыбнулась. — Только Арно сказал, что тот прожил с пользой, а потом сам же и заплакал. Вы не говорите никому, ладно? Наверху не любят, когда плачут.

— Не скажу.

Мы помолчали, не глядя друг на друга. Где-то в глубине яруса гудел холодильный шкаф, и капала вода из неплотно закрытого крана, редко и звонко, как метроном. Тоня поворачивала кружку на столе, оставляя на дереве мокрые круги, которые цеплялись один за другой.

— Тоня, ты помнишь Марка?

Кружка в её руках остановилась на полпути. Тоня подняла на меня глаза и сразу опустила их, словно я спросил о чём-то не совсем приличном. Мне показалось, что на кухне вдруг стало холоднее, хотя плита ещё не остыла.

— Помню немножко. Я же как раз тогда поступила, мне шестнадцать было. Хороший мальчик. Вы с ним вечно носились тут, как два щенка. — Она чуть улыбнулась. — Я вас поначалу путала. Честное слово. Со спины прямо одно лицо.

— А когда они уехали… Ты видела?

Тоня молчала так долго, что я решил, будто она не ответит. Она смотрела на свои пальцы, и я видел, как она прикусывает изнутри щёку, а потом она встала, подошла к двери и прикрыла её плотнее, хотя в коридоре никого не было. Половицы в коридоре не скрипнули, и всё-таки она постояла у двери, прислушиваясь, прежде чем вернуться к столу.

— Не видела. Слышала только. — Голос у неё стал тихим. — Ночью это было, под утро. Я тогда в общей спальне жила, у самого лифта. Слышу, лифт приехал, служебный, грузовой. Люди ходят, не наши, шаги тяжёлые. Девочка плакала. Лиза. Громко так, а потом сразу тихо, будто ей рот закрыли. И лифт ушёл вниз.

— Вниз.

— Ну так Средние же внизу. — Тоня быстро взглянула на меня. — Куда же ещё. Утром Арно сказал, что их перевели, и чтобы мы не болтали. Мы и не болтали. Вы не думайте, Александр Викторович, тут никто плохого не говорил. Просто… — Она замялась. — Просто про Анну Сергеевну потом больше никто ни разу не вспомнил. Как не было её. Я тогда ещё подумала, что так даже с покойниками не делают.

Анна Сергеевна, повторил я про себя. Я так давно не слышал этого имени, что не сразу понял, о ком идёт речь, хотя полжизни называл её тётей Аней и таскал у неё из корзины тёплые наволочки, чтобы строить из них крепость. Мне вдруг вспомнились её руки, красные от горячей воды и крахмала, и то, как она гладила Марка по голове, проходя мимо, мимоходом, не останавливаясь. Меня она никогда не гладила, а смотрела всегда немного издалека, долго и странно, как смотрят на знакомое лицо в окне проходящего поезда.

— Их комнаты сейчас заперты? — спросил я.

— Так с тех пор и заперты. Хозяин велел. — Тоня посмотрела на меня испуганно. — Вы туда хотите? Ночью?

— Хочу.

— Ключа у меня нету. Ключ у Арно на доске, а доска под камерой.

— Мне не нужен ключ.

* * *

Комнаты, где жил Марк, находились в самом конце северного крыла служебного яруса, за поворотом, после которого коридор становился уже и темнее. Когда-то здесь жили несколько семей прислуги, но за шесть лет крыло опустело совсем: одних перевели в новый корпус у оранжереи, другие дошли, а новых сюда почему-то не селили. Ночники здесь горели через один, и между пятнами света лежали полосы такой густой темноты, что я ступал по ним осторожно, как по льду.

Дверь оказалась той самой, какую я помнил, светло-серой, с потёртой ручкой и маленькой вмятиной внизу, где Марк однажды пнул её ботинком, проиграв мне в шашки. Замок на ней был старый, механический, каких в доме почти не осталось, и Марк ещё в восемь лет показал мне, как его открыть без ключа. Нужно было приподнять ручку вверх до упора, навалиться плечом на дверь у самого косяка и повернуть. Я сделал всё это, и мне показалось, что мои руки помнят движение лучше, чем голова.

Замок щёлкнул сухо и коротко, почти как щёлкает цифра над головой, и дверь подалась внутрь. Изнутри пахнуло пылью, застоявшимся воздухом и чем-то ещё, едва уловимым, что я узнал раньше, чем успел назвать. Так пах крахмал тёти Ани, выветрившийся за шесть лет почти до конца, но всё-таки не до конца.

Я нашёл на стене выключатель, и под потолком загорелась слабая желтоватая лампа. Мебель стояла на своих местах под серыми чехлами, похожая на стадо спящих животных: стол, два стула, узкий шкаф и двухъярусная кровать у стены, на которой когда-то спали Марк и Лиза. Пол покрывал ровный слой пыли, такой нетронутый, что на нём за мной оставались чёткие следы, будто я первым ступил на свежий снег.

В углу под потолком висела камера. Я увидел её сразу, потому что её красная точка горела, ровная и немигающая, в комнате, куда шесть лет никто не входил. Она медленно повернулась, нашла меня и остановилась, и я подумал, что кто-то, наверное, забыл её отключить, ведь не может быть, чтобы все эти годы кто-то смотрел на пыльные чехлы и пустую кровать.

Отметки на дверном косяке я нашёл почти на ощупь, потому что лампа едва дотягивала до этого угла. Тонкие карандашные чёрточки шли снизу вверх по светлой краске, и возле каждой стояла буква: «М» слева и «С» справа. Марк измерял нас каждый год в день моего рождения, прикладывая к макушке толстую книгу, и каждый год записывал результат с серьёзностью землемера.

Чёрточки шли парами, и каждая пара лежала на одной высоте. В пять лет, в шесть, в семь, в восемь, год за годом мы росли так ровно, словно нас тянули вверх за одну и ту же нитку. Только в десять лет моя чёрточка оказалась на волосок выше, и я помню, как радовался этому, а Марк сказал, что это я нарочно встал на цыпочки, и мы подрались, и тётя Аня растаскивала нас за шиворот, ругаясь и смеясь одновременно.

Последняя пара стояла на уровне моего подбородка. Под ней мелким кривым почерком двенадцатилетнего мальчика было выведено «12», и выше на косяке больше не было ничего, только гладкая светлая краска до самого верха. Я приложил ладонь к последней чёрточке и почувствовал под пальцами слабую шероховатость графита, а потом прислонился к косяку спиной, как прислонялся тогда, и провёл рукой над собственной головой, далеко выше той отметки.

* * *

В доме нас с Марком звали братьями. Сначала так говорила прислуга, потом это подхватили гости, а потом даже учитель граждановедения, приходивший к нам на дом, однажды назвал нас «братьями Ракитиными» и долго потом извинялся перед отцом. Мы с Марком родились с разницей в несколько месяцев, оба темноволосые, оба худые и длинные, с одинаковой привычкой сутулиться и одинаково оттопыренными ушами, над которыми смеялась вся кухня.

У нас в доме висело большое зеркало в холле второго этажа, старое и тяжёлое, в раме с бронзовыми листьями, и в детстве мы часами торчали перед ним, играя в отражение. Один из нас был человеком, а другой его отражением, и отражение должно было повторять каждое движение, не отставая ни на долю секунды. Мы так натренировались, что Тоня, поднявшись однажды с бельём по лестнице, уронила стопку полотенец и долго стояла, прижав ладонь к губам, переводя глаза с одного из нас на другого.

— Ты моргнул, — сказал Марк. — Отражения не моргают первыми.

— Отражения вообще не моргают. Это ты моргнул, а я за тобой.

— Значит, ты отражение.

— Это ты отражение. Я тут живу, а ты в зеркале.

— Я тоже тут живу. — Марк сделал страшное лицо, и я, конечно, сделал такое же, потому что был отражением. — Слушай, а ты свой номер сейчас видишь?

— Вижу.

— И я свой вижу. — Он прищурился, разглядывая что-то над нашими головами, чего я не мог увидеть за него, а он за меня. — Смешно. Номера у нас разные, а лицо одно. Как думаешь, Очередь нас не перепутает?

Тогда мы долго хохотали над этим, представляя, как Очередь чешет в затылке и не может решить, кого из нас забрать, а потом бросает жребий. Мне было восемь, и смерть казалась мне чем-то очень далёким и не очень серьёзным, вроде экзамена в старших классах. Теперь я стоял в пыльной комнате и думал о том, что тогда я ещё не видел ни одного номера, кроме своего собственного, и что Марк в тот день, кажется, впервые спросил меня о чём-то, на что сам не знал ответа.

Отец не любил, когда нас называли братьями. Я заметил это не сразу, потому что дети вообще не сразу замечают такие вещи, но однажды летом, когда мне было девять, это стало невозможно не заметить. На террасе давали обед для нескольких семей Совета, нас с Марком отправили в сад, чтобы мы не путались под ногами, а мы, конечно, путались, носились между кустами роз и играли в Ищеек и беглецов.

Старший Ордынский, грузный весёлый человек с красным лицом, поймал нас обоих за плечи прямо у стола, развернул к гостям и громко спросил, который из этих двух мальчишек наследник Ракитиных, потому что он, хоть убей, не может их отличить. Гости засмеялись, кто-то сказал, что Виктор, видно, решил на всякий случай завести запасного, и засмеялись ещё громче. Отец не засмеялся, и я до сих пор помню его лицо в ту секунду, спокойное и совершенно белое, как лист бумаги.

— Вот этот, — сказал отец и показал на меня. — Александр, подойди.

Я подошёл, и он положил мне руку на плечо, крепко, почти больно. На Марка он не посмотрел, словно того вообще не было на террасе. Марк постоял немного у стола, а потом молча ушёл в сад, и никто из гостей этого даже не заметил, потому что разговор уже перешёл на другое.

Вечером отец позвал меня к себе в кабинет. Он сидел за столом, на котором светилась карта какого-то района, и не предложил мне сесть, так что я стоял перед ним на ковре, не зная, куда деть руки. Пахло кофе и его одеколоном, и за окном у него за спиной густо синело вечернее небо.

— У тебя нет брата, Александр, — сказал он. — Запомни это.

— Это же шутка. Все так говорят.

— Шутки повторяют, пока они не становятся правдой. — Он смотрел на меня так же, как на свою карту. — Ты наследник Ракитиных. У тебя одно имя и одно место. Ты единственный.

— А Марк?

— Марк сын прислуги. Он хороший мальчик, и пусть играет с тобой, если хочешь. Но он тебе не брат. — Отец помолчал. — Иди.

После того обеда тётя Аня больше не пускала Марка на террасу, когда наверху бывали гости. Мы всё равно встречались в саду, за дальними кустами, или внизу, на служебном ярусе, однако что-то сдвинулось, и Марк иногда смотрел на меня так, будто между нами появилось стекло. Я тогда не понимал, что отца так рассердило, и решил для себя, что он просто не любит, когда над нашей семьёй смеются, ведь над ней никто никогда не смеялся.

Лиза была младше Марка на год, и всё наше детство она бегала за нами, как маленький хвостик, которого невозможно отцепить. У неё была тонкая светлая косичка, всегда растрёпанная, исцарапанные коленки и пронзительный голос, который мы слышали издалека на любом этаже. Мы убегали от неё в сад, прятались в оранжерее за бочками с водой, а она находила нас всегда, потому что знала все наши места лучше нас самих.

— Подождите! — кричала она где-нибудь позади. — Мальчики, подождите меня! Я всё маме скажу!

— Говори! — кричал в ответ Марк, не оборачиваясь. — Мама на работе!

— Тогда я Ефиму скажу! Что вы яблоки таскаете!

Ефиму она ни разу не сказала, хотя грозилась каждый день. Однажды она упала со ступенек оранжереи и рассекла коленку до крови, и я нёс её на спине через весь сад до служебного яруса, а она ревела мне в ухо и всю дорогу больно держала меня за волосы. Марк бежал рядом и уговаривал её не реветь, потому что от этого не заживёт быстрее, а потом сам заплакал, когда увидел кровь на её белых гольфах.

Осенью того года, когда нам с Марком исполнилось двенадцать, Лиза заболела. Сначала это был просто кашель, сухой и упрямый, который не проходил неделями, а потом у неё начался жар, и она перестала выходить из комнаты. К ним в крыло несколько раз приходили люди в серых халатах с Медицинского уровня, я видел их в коридоре служебного яруса, и после каждого их прихода тётя Аня долго стояла у окна в прачечной, прижимая ко рту сложенное полотенце.

Марк в ту осень стал другим. Он перестал бегать со мной по коридорам и играть в отражение, сидел целыми вечерами у Лизиной постели и читал ей вслух старые книжки, а со мной разговаривал мало и как будто издалека. Однажды я застал его в саду у белого куста: он сидел на корточках и смотрел на прививку, которую мы сделали вдвоём весной, на тонкую чужую веточку, примотанную к стволу садовой лентой, и я не сразу понял, что он плачет.

Последний вечер я помню так подробно, словно он записан у меня где-то внутри и я могу прокрутить его назад, как запись на экране. Был конец ноября, Купол уже потемнел, и мы сидели на подоконнике в этой самой комнате, свесив ноги, а Лиза спала за занавеской на нижней койке и дышала тяжело, с присвистом. На Марке был старый свитер с растянутыми рукавами, которые он всё время натягивал на кулаки, и он не смотрел на меня, а смотрел в тёмное окно.

— Лизку вылечат, — сказал он вдруг.

— Правда? Тебе врачи сказали?

— Не врачи. — Он подумал. — Ну, врачи тоже. Мне один человек сказал. Взрослый. Сказал, что её вылечат, если я помогу.

— Кому поможешь?

— Не могу сказать. Мне нельзя. — Марк натянул рукава на кулаки ещё сильнее. — Это взрослое дело. Я сам согласился. Никто не заставлял, ты не думай.

— А что надо делать?

— Не знаю пока. Сказали, ничего страшного. Чуть-чуть больно, а потом всё хорошо. — Он помолчал. — Может, мне придётся уехать ненадолго.

— Куда?

— Не знаю, Тень. Правда не знаю.

Он звал меня Тенью с тех пор, как нам исполнилось шесть. Сначала потому, что я везде ходил за ним, а потом потому, что он везде ходил за мной, и уже невозможно было разобрать, кто чья тень. Больше меня так не звал никто, кроме матери, которая однажды услышала это прозвище, когда я лежал с жаром, и с тех пор иногда называла меня так, тихо, когда никто не слышал, словно мы делили с ней маленький секрет.

— Ты только не обижайся, если я уеду, — сказал Марк. — Ладно?

— Ладно.

— И прививку без меня не трогай. — Он наконец посмотрел на меня, и глаза у него были сухие и очень взрослые. — Весной посмотрим, принялась или нет.

Наутро Марка в доме уже не было. Я спустился в служебный ярус перед завтраком, как спускался каждый день, и нашёл дверь запертой, а за ней тишину. Я стучал, звал Марка, звал тётю Аню, потом прибежал Арно, взял меня за плечи и повёл наверх, повторяя, что не надо шуметь, что они уехали и что Александру Викторовичу здесь нечего делать.

За завтраком мать сказала, что тётя Аня нашла работу на Средних уровнях, хорошую работу, и что они переехали туда всей семьёй, а Лизу там будут лечить лучшие врачи. Она говорила это, глядя в свою чашку, и голос у неё был ровный, но пальцы ни на секунду не отпускали край скатерти. Отец читал планшет и не поднимал головы, а когда я спросил, почему Марк со мной не попрощался, ответил коротко, что так лучше для всех и что я скоро привыкну.

bannerbanner