
Полная версия:
Очередь смерти. Книга 1. Наследник Выживших
Над моим отражением загорелись белые цифры, ровные и знакомые. Я видел их каждое утро своей жизни в зеркале ванной комнаты и сегодня уже видел в лифте. Здесь, в темноте под крышкой, они горели ярче обычного, словно кто-то прибавил им света.
8 610 934
— Крышка зеркальная, — раздался снаружи приглушённый голос Гана. — Это для вашего удобства, Александр. Наследникам нравится видеть результат. Смотрите на своё число, если хотите, это успокаивает.
Ада повернула мою голову чуть набок, и я почувствовал на шее, под затылком, что-то холодное и скользкое, похожее на гель. Потом в изголовье что-то зажужжало, и вокруг шеи сомкнулось металлическое кольцо, не туго, но плотно, как сжимается ладонь. В тех маленьких отверстиях, которые я нащупал затылком, шевельнулось что-то тонкое, и я понял, что это иглы, много игл, и все они смотрят на мой позвоночник.
— На счёт три, Александр, — сказал Ган. — Не двигайтесь. Дышите. Три.
3
Я смотрел на своё отражение и видел, как у меня дрожат губы. Белая цифра в конце числа провернулась, и я услышал этот щелчок отчётливо, громче, чем когда-либо раньше. Иглы под затылком шевельнулись ещё раз и замерли у самой кожи.
2
Мать у стены издала какой-то звук, короткий и сдавленный, и тут же замолчала. Я не мог повернуть голову и не видел её, но знал, что она прижала ладонь ко рту. Отец что-то негромко сказал ей, одно короткое слово, и она замолчала.
1
Боль пришла не сразу, а с крошечным опозданием, словно сначала тело не поверило в то, что с ним сделали. Потом она ударила вверх по позвоночнику, от шеи в затылок и в зубы, белая, ослепительная, как вспышка, и я услышал внутри собственного черепа хруст, тихий и сухой, как хрустит под ногой тонкий лёд. Во рту стало солоно и медно, я, кажется, прикусил язык, и сквозь звон в ушах до меня донёсся спокойный голос Ады, которая говорила, что фиксация есть и что контакт стабилен.
Следом за болью пришёл холод. Он разлился от шеи по плечам и вниз, по рукам, до самых кончиков пальцев, как разливается ледяная вода, когда прыгаешь в неё с разбегу, и на секунду мне показалось, что я больше не чувствую своего тела. Я лежал в белом яйце, пристёгнутый ремнями, и не знал, есть ли у меня руки, и только сердце стучало, отдаваясь в иглах, которые сидели у меня в шее.
— Мост открыт, — сказала Ада.
— Прекрасно. — Ган говорил так, будто хвалил ребёнка за первую пятёрку. — Поток пошёл. Видите, Виктор? Чистый, как из учебника.
Вслед за холодом пришло тепло. Оно поднималось откуда-то из глубины, из того места, где в шею входили иглы, и разливалось по груди медленно и густо, как разливается горячий чай в замёрзшем горле. Это было приятно, и от этого было страшнее всего, потому что тело моё радовалось, тянулось к этому теплу, пило его, как пьют, не чувствуя жажды, просто потому, что пить вкусно. Мне вдруг показалось, что где-то далеко, на другом конце длинной соломинки, кто-то другой чувствует сейчас то же самое, только наоборот.
Цифры в зеркале над моим лицом сдвинулись. Сначала провернулась последняя, потом предпоследняя, потом они побежали все вместе, сотни и тысячи, сливаясь в мерцающую полосу, и щелчки слились в один непрерывный сухой треск, похожий на звук, с которым тасуют колоду карт. Я смотрел, как моё число растёт, как перещёлкивает разряд за разрядом, и не мог отвести глаз.
8 744 210
8 917 506
9 102 388
— Видишь? — Голос отца шёл откуда-то сбоку, спокойный и довольный. — Ничего страшного.
Я хотел ответить, но горло не слушалось. Я смотрел в зеркало и видел, как по моей шее, из-под металлического кольца, медленно ползут вверх, к подбородку, тонкие тёмные нити, ветвясь и переплетаясь, как ветвятся корни в прозрачном горшке. Они были чёрные, как чернила, и я узнал их сразу, потому что видел точно такие же вчера, на тонкой шее Ники, под золотым колье, и тогда я решил, что это синяк.
— Некросетка, — сказал Ган, словно услышав мои мысли. — Сосудистый рисунок, Александр, это нормально. Сойдёт за неделю. Ваша мама подберёт вам тон, никто ничего не заметит. Ада, перегородку, пожалуйста. Мне нужен визуальный контроль донора.
Сквозь щель между краем крышки и стенкой капсулы я видел полосу зала, кусок белого потолка и край стеклянной перегородки. Молочное стекло перегородки начало светлеть. Оно светлело от краёв к середине, медленно, словно на морозном окне кто-то дышал изнутри, и сквозь него постепенно проступали очертания второй капсулы, такой же белой, как моя, с такой же откинутой теперь крышкой.
Смотрите вверх, сказала мне Ада, только вверх, что бы ни было. Я помнил эти слова и понимал, что она просила не зря. Ника вчера не договорила почти то же самое, и теперь две женщины, которые знали, что лежит за перегородкой, просили меня об одном.
Я всё-таки повернул голову вбок. Иглы в шее отозвались такой болью, что у меня потемнело в глазах, кольцо врезалось под челюсть, и где-то снаружи Ада быстро и резко сказала моё имя. Я не послушался, я тянул голову дальше, пока щека не легла на край ложа, и тогда сквозь щель под крышкой и сквозь прояснившееся стекло я увидел того, кто лежал в соседней капсуле.
Это был человек моего роста, худой настолько, что белая простыня, укрывавшая его до груди, казалась наброшенной на пустые носилки. Голова у него была обрита наголо, и кожа на ней была серая, тонкая, с голубоватыми прожилками у висков, а вокруг шеи сидело такое же металлическое кольцо, как у меня, и от кольца к колонне тянулись те же кабели. Лицо его было повёрнуто ко мне, глаза закрыты, и щёки так запали, что скулы торчали под кожей острыми углами, как торчат камни из-под тающего снега.
Я смотрел на это лицо, и что-то во мне отказывалось его узнавать. Это было чужое лицо, старое, лет на тридцать старше моего, с глубокими складками у рта и с серыми тенями под глазами, и в то же время это было моё лицо, то самое, которое я только что видел в зеркале над собой. Тот же нос с маленькой горбинкой, тот же подбородок, те же брови, сросшиеся на переносице лёгким пушком, и те же уши, оттопыренные, над которыми когда-то смеялась вся кухня. Мне казалось, что кто-то взял моё лицо и двадцать лет сушил его на солнце.
Над его головой горело число, и я увидел его сразу, потому что видел все числа, всегда, над каждым лицом. Никто в этом зале не видел того, что видел сейчас я. Цифры были крупные и ясные, и я прочитал их одним взглядом, как читал всю жизнь.
1 341 206
Число было белое и катилось вниз. Оно катилось так же быстро, как моё катилось вверх, разряд за разрядом, с тем же сухим непрерывным треском, только этот треск шёл теперь не из моего зеркала, а из-за стекла, из соседней капсулы. Иногда число вдруг замирало, прыгало вверх на несколько тысяч, словно кто-то с другой стороны доливал в него, а потом снова срывалось вниз, ещё быстрее прежнего. Я не понимал, что это значит, и не мог понять, потому что вообще перестал что-либо понимать.
— Марк, — сказал я.
Голос у меня получился хриплый и тихий, почти шёпот, и никто, кажется, его не расслышал. Человек в соседней капсуле не шевельнулся, и его веки остались закрытыми. Я набрал воздуха, сколько позволило кольцо на шее, и сказал громче.
— Марк!
— Не разговаривайте, Александр. — Ган отозвался сразу, мягко и озабоченно. — Вы нарушаете поток. Ада, давление?
— Растёт.
— Это Марк! — Я кричал теперь, и каждое слово отдавалось в иглах острой болью. — Папа! Это же Марк! Ты слышишь? Это Марк!
— Это донор, — сказал отец. Голос у него был совершенно спокойный. — Лежи тихо, Александр. Осталось недолго.
— Мама!
Мать мне ничего не ответила. Я слышал, как она дышит, часто и прерывисто, где-то у стены, и слышал, как кто-то, наверное отец, сказал ей «Елена, не надо», негромко и твёрдо, как говорят собаке, которая рвётся с поводка. Ты не виноват, сказала она мне утром, что бы ты ни увидел, ты ни в чём не виноват, и теперь я знал, о чём она говорила, и от этого знания мне хотелось выть.
Марк открыл глаза медленно, словно поднимал тяжесть. Веки у него дрогнули раз, другой, прежде чем разлепиться, и ресницы были бесцветные, почти белые. Я перестал дышать и смотрел, как он возвращается откуда-то издалека.
Глаза у него были серые, как у меня, только светлее и мутнее, словно их долго мыли в воде, и они смотрели прямо на меня, сквозь стекло, сквозь щель под моей крышкой. Я ждал, что в них что-то вспыхнет, узнавание, удивление, хотя бы испуг, и ничего не вспыхнуло. Он смотрел на меня так, как смотрят на стену, на потолок, на пустое место, и его зрачки не сужались и не расширялись, а просто стояли, как два чёрных гвоздя, вбитых в серое.
— Марк, это я. — Я больше не кричал, я говорил тихо и быстро, будто нас могли разлучить в любую секунду. — Это я, Тень. Слышишь? Тень. Помнишь косяк? Метки? Яблоки? Марк, я нашёл твою записку. Слышишь? Я её нашёл.
Его потрескавшиеся губы тихо шевельнулись. Сначала они двигались беззвучно, как шевелятся губы у спящего. Потом сквозь стекло и сквозь гудение колонны до меня донёсся голос, тихий, сиплый, совсем не тот, который я помнил, и всё-таки его голос.
— Чуть-чуть больно, — сказал Марк. — А потом всё хорошо.
Он сказал это без всякого выражения, ровно, как повторяют выученную наизусть фразу, смысл которой давно стёрся. Потом сказал ещё раз, теми же словами и тем же голосом, и я понял, что он говорит это не мне. Он говорил это, наверное, каждый раз, когда лежал вот так в белой капсуле с кольцом на шее, и говорил так давно, что эти слова стали у него вместо молитвы.
Число над его головой щёлкнуло, и этот щелчок я запомнил навсегда. Цифры перевалили через границу, которую я знал с детства, как знает её каждый на Острове. Я смотрел на них и не мог моргнуть.
83 996
Щелчок был тихий, едва слышный в общем треске, но я услышал его так отчётливо, будто кто-то щёлкнул пальцами у самого моего уха. Белые цифры над головой Марка дрогнули, мигнули и стали жёлтыми, бледно-жёлтыми, цвета старой бумаги, как цифры над Тоней и над половиной кухни. Я знал, что значит этот цвет, знал с детства, как знает его каждый на Острове, и поэтому мне не нужно было считать.
79 802
Над Марком было теперь меньше года жизни. Число продолжало катиться вниз, жёлтое и быстрое, и щелчки сыпались один за другим. Я вдруг понял, что тепло, которое разливается у меня в груди, течёт оттуда, из этой капсулы, из этого серого высохшего лица, что я пью его, как пьют через соломинку, и что мне до сих пор было приятно.
Я закричал во весь голос. Я не знаю, что я кричал, кажется, просто кричал, без слов, как кричат во сне, и рванулся вверх изо всех сил, которые у меня были. Ремни на запястьях врезались в кожу, и правый с треском поддался, вырвав застёжку из гнезда, и я ударил ладонью в крышку над собой, в собственное отражение, в белые цифры над собственной головой. Иглы в шее рванули позвоночник, словно кто-то выдирал его из меня целиком, и я почувствовал, как по шее, за воротник, течёт горячее.
— Прерываю! — Голос Гана впервые стал резким. — Ада, разобщение, немедленно! Виктор, держите ему голову, иначе мы его потеряем! Голову, Виктор!
Крышка надо мной взлетела вверх. Чьи-то руки схватили меня за плечи, за подбородок, за лоб, и вдавили затылком в ложе, и прямо над собой я увидел лицо отца, перевёрнутое, огромное, с тёмными внимательными глазами. Он держал мою голову обеими ладонями, крепко и бережно, как держат что-то хрупкое и очень дорогое, и от него пахло кофе и одеколоном, тем самым утренним запахом, который я знал всю жизнь.
— Тихо, — сказал отец. — Тихо, Александр. Всё. Всё уже.
— Пусти! Это Марк! Пусти меня к нему!
— Саша! — Это была мать, и голос её сорвался на середине слова. — Сашенька!
— Елена, выйдите, — бросил Ган, не оборачиваясь.
Мать из зала не вышла. Я слышал, как она идёт к капсуле, как её шаги вдруг останавливаются, словно кто-то загородил ей дорогу, и как она что-то говорит, быстро и неразборчиво. Колонна над перегородкой издала долгий высокий звук, похожий на стон, линии на экранах заметались, а в шее у меня что-то потянулось и с влажным хлюпаньем вышло наружу, одна игла за другой, и каждая уносила с собой кусок боли.
Ган наклонился надо мной рядом с отцом. Очки у него съехали на самый кончик носа, лицо было сосредоточенное и спокойное, и он смотрел мне прямо в глаза, близко, так близко, что я видел каждую морщинку вокруг его век. Над его головой стояло всё то же неподвижное белое число, и я смотрел на это число, потому что больше смотреть было некуда.
— Дышите, Александр, — сказал Ган очень тихо и ровно, как говорят с испуганным ребёнком. — Дышите и смотрите на меня. Вот так.
Я посмотрел ему в глаза. Что-то укололо меня в плечо, коротко и почти безболезненно, и от этого места по руке и по груди пошёл холод, не такой, как от игл, а мягкий и ватный, как будто меня медленно засыпали снегом. Руки и ноги отяжелели, крик застрял в горле и растаял там, не родившись, и я перестал вырываться, потому что больше не мог вспомнить, зачем вырываюсь.
Я не потерял сознания сразу. Я лежал, и мир вокруг меня стал медленным и тихим, словно я опустился на дно бассейна и смотрю вверх сквозь толщу воды. Звуки доходили издалека, приглушённые и растянутые, а свет стал ещё белее, чем был, и в этом свете люди двигались плавно, как водоросли в течении.
Откуда-то сбоку вошли двое в серых халатах. Я узнал эти халаты, хотя никогда раньше не видел этих людей: в таких же серых халатах приходили врачи с Медицинского уровня к маленькой Лизе, шесть лет назад, когда она кашляла по ночам. Они подошли к соседней капсуле, что-то отсоединили от колонны, щёлкнули какими-то замками у постамента, и капсула вместе с постаментом дрогнула и поехала, бесшумно, на невидимых колёсах, мимо моего изголовья к круглой двери.
Она проехала совсем рядом, так близко, что я мог бы дотянуться до неё рукой, если бы рука меня слушалась. Простыня на Марке сбилась, и из-под неё свесилась вниз его левая рука, тонкая, серая, с проступающими костями запястья, с багровым следом от ремня. На внутренней стороне запястья, там, где у людей видны голубые жилки, у Марка был штрих-код, чёрные полосы разной толщины, вбитые в кожу, а под полосами мелкий ряд цифр.
Я попытался прочитать эти цифры. Всю жизнь я читал любые цифры с одного взгляда, пересчитывал, складывал, переводил в часы и годы, не задумываясь, как дышат. Сейчас цифры под штрих-кодом расплывались и прыгали, сливались в серую рябь, и я так и не смог прочитать ни одной, и это было первый раз в моей жизни, когда я не смог ничего сосчитать.
Над головой Марка, уплывающей от меня к двери, горело жёлтое число. Оно больше не катилось, оно стояло неподвижно, бледное, цвета старой бумаги, и я смотрел на него, пока капсула не въехала в круглый проём. Марк лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, и губы его шевелились, и я знал, хотя и не слышал, какие слова он повторяет.
Люк с глубоким вздохом закрылся за ними. Под потолком, прямо над тем местом, где только что стояла соседняя капсула, висела белая камера, похожая на каплю, и её красная точка медленно повернулась ко мне. Я смотрел на эту точку, и она смотрела на меня, единственная живая вещь в этом белом мире, кроме моего сердца.
— Всё хорошо, Александр. — Голос Гана опустился на меня откуда-то сверху, мягкий, тёплый и очень усталый, и чья-то сухая ладонь легла мне на лоб. — Всё уже позади. Чуть-чуть больно, а потом всё хорошо.
Я хотел ответить, что знаю эти слова, что их сказал мне Марк шесть лет назад на подоконнике в северном крыле и что их только что повторил он же, серым голосом, из соседней капсулы. Я хотел спросить, откуда их знает Ган, и откуда их знала Ника, и почему все в этом мире говорят одни и те же слова. Белый свет надо мной начал гаснуть, медленно, от краёв к середине, как гасло молочное стекло перегородки, только наоборот, и последним погасло жёлтое число, которое я всё ещё видел, хотя смотреть уже было не на что.
Глава 5
Я проснулся от света, и первые несколько секунд мне было хорошо. Купол над Шпилями светлел, как светлел каждое утро моей жизни, ровно в шесть, и белый потолок моей комнаты медленно наливался этим светом, сначала серым, потом жемчужным, потом чистым и тёплым. Я лежал на спине, укрытый до подбородка, слушал, как за окном шуршит по гравию поливальная машина, и не помнил ничего, кроме того, что выспался так, как не высыпался, кажется, никогда.
Тело было лёгким и сильным, словно за ночь его разобрали, промыли и собрали заново. Не ныли плечи, не тянуло в затылке, не давила на виски та привычная фантомная тяжесть, которую на Острове чувствует каждый и про которую никто не говорит. Мне хотелось встать, распахнуть окно, побежать по саду до самой оранжереи и обратно, и это желание было таким чистым и таким телесным, что я даже улыбнулся в потолок.
Потом я повернул голову, и шею под затылком дёрнуло тонкой колючей болью. Пальцы сами нашли это место и нащупали под волосами пластырь, широкий и гладкий, а под пластырем несколько твёрдых бугорков, похожих на следы от укусов. Я убрал руку и долго смотрел на свои пальцы, хотя на них ничего не было, и всё, что случилось вчера, вернулось ко мне сразу, целиком, без всякого порядка, как возвращается в комнату холодный воздух, когда распахивают дверь.
Перед глазами встал белый коридор без теней и кольцо, сомкнувшееся на шее. Потом пришло серое лицо за стеклом, моё лицо, высушенное двадцатью годами. Последними пришли жёлтые цифры, уплывающие к круглой двери.
Я сел на кровати так резко, что в глазах потемнело. На мне была пижама, тёмно-синяя, из гладкой прохладной ткани, и я не помнил, кто меня в неё переодевал. Белой одежды для ритуала нигде не было, ни на стуле, ни на крючке у двери, и я вспомнил, что в кармане белых штанов лежала записка Марка, которую Ада вчера задвинула пальцами поглубже.
Мне стало так страшно, как не было страшно даже вчера в капсуле. Я сбросил одеяло, перевернул подушку, ощупал простыню, заглянул под кровать, где не было ничего, кроме пыли, которой у нас в доме никогда не бывало. Записка нашлась там, где я искал в самом начале и не заметил, потому что спешил: в наволочке, внутри, у самого шва, сложенная не вчетверо, как складывал её я, а вдвое, аккуратно, по старому сгибу.
Я развернул листок дрожащими пальцами. Почерк Марка был на месте, кривые буквы, наползающие друг на друга, «ты теперь будешь за двоих» и «твой брат навсегда», и бумага была та же, жёлтая и мягкая, как ткань. Кто-то нашёл её в кармане, прочитал или не прочитал, сложил по-своему и спрятал туда, куда не заглянет прислуга, меняющая бельё. Я подумал о матери, потом об Аде, потом о том, что этим кем-то мог быть кто угодно в доме из двадцати двух слуг и сорока двух комнат, и сунул записку обратно, в наволочку, к самому шву.
В ванной было зеркало во всю стену, то самое, в котором я каждое утро видел своё число. Я подошёл к нему медленно, как подходят к краю обрыва, и сначала смотрел только себе под ноги, на белый пол с тёплыми плитками. Потом я всё-таки поднял глаза.
Из-под воротника пижамы на шею выползала чёрная сетка. Тонкие нити поднимались от ключиц вверх, ветвились, переплетались и расходились снова, обнимая горло с обеих сторон, и самые длинные из них дотягивались до мочек ушей, как дотягиваются до края горшка корни, которым стало тесно. Нити были не синие и не багровые, как бывают синяки, а именно чёрные, ровного чернильного цвета, и на белой коже они казались нарисованными.
Я потрогал одну из нитей пальцем. Кожа на ней была чуть прохладнее, чем вокруг, и это было единственное, что я почувствовал, потому что больно не было совсем. Мне вдруг показалось, что если я надавлю сильнее, нить лопнет, и из неё потечёт что-то чужое, не моё, и я отдёрнул руку. Над моим отражением горело белое число.
9 185 803
Я смотрел на него долго. Считать я начал раньше, чем успел себе это запретить, потому что считал всю жизнь, и счёт шёл во мне сам, как идёт кровь. Вчера утром в капсуле над моим лицом стояло 8 610 934, за сутки должно было уйти около двухсот тридцати мест, а значит, мне добавили пятьсот семьдесят пять тысяч без малого.
Пятьсот семьдесят пять тысяч мест. Это две с половиной тысячи дней, почти семь лет. Семь лет, которых вчера у меня не было, а сегодня они были, и я стоял в тёплой ванной, свежий и выспавшийся, и чувствовал их в себе, как чувствуют сытость после хорошего обеда.
Потом я вспомнил число над Марком, белое, большое, миллион триста сорок с лишним тысяч, и то жёлтое, которое уплывало к двери, меньше восьмидесяти тысяч. Разница выходила больше миллиона двухсот тысяч мест, и сколько я ни пересчитывал, она не сходилась с моими пятьюстами семьюдесятью пятью. Где-то между его капсулой и моей пропало больше полумиллиона чужих мест, больше шести лет чьей-то жизни, и я не знал, куда они делись, и не мог ни у кого спросить, потому что пришлось бы объяснять, откуда я знаю число Марка.
Меня вырвало прямо в раковину, коротко и почти беззвучно. Я долго держал голову под холодной водой, пока не заломило виски, а потом выпрямился и посмотрел на себя снова. Лицо в зеркале было бледное, мокрое, с прилипшими ко лбу волосами, и это было лицо Марка, только на двадцать лет моложе.
Тоня постучала в начале девятого и вошла с подносом, не дожидаясь ответа, как входила всегда. Поднос она поставила на столик у окна, расставила чашку, молочник, тарелку под серебряной крышкой, сложила салфетку треугольником и только после этого повернулась ко мне. Глаза её скользнули по моей шее и тут же ушли в сторону, к окну, к шторам, которые она принялась раздвигать шире, чем они были раздвинуты.
— Доброе утро, Александр Викторович. Каша, яйца, хлеб тёплый. Хозяин велел, чтобы вы поели.
— Спасибо, Тоня.
— И вот ещё. — Она вынула из кармана передника маленькую плоскую баночку из матового стекла и поставила её рядом с чашкой. — Хозяйка просила передать. Сказала, тон ваш, она сама подбирала. Наносить пальцами, легко, от шеи вверх.
— Где мама?
— Хозяйке нездоровится. — Тоня поправила салфетку, которая лежала совершенно ровно. — Хозяин велел её сегодня не беспокоить.
— Что с ней?
— Не могу знать, Александр Викторович.
Над её головой стояло жёлтое 57 881, бледное, как старая бумага. Позавчера ночью, когда мы сидели с ней на служебной кухне, было на триста мест больше, и я пересчитал это машинально, как пересчитываю всё, и сразу возненавидел себя за этот счёт. Тоня стояла в трёх шагах от меня, в накрахмаленном переднике, с покрасневшими от горячей воды руками, и ей оставалось меньше восьми месяцев, а мне только что подарили семь лет, и она старалась не смотреть на мою шею.
— Тоня, — сказал я. — Ты знала? Про то, что там бывает?
Она подняла на меня глаза, и я увидел в них не страх, а какое-то усталое удивление, как будто я спросил её, знает ли она, что вода мокрая. Потом она снова опустила взгляд и разгладила передник обеими ладонями, сверху вниз. Руки у неё чуть дрожали.
— Мы ничего не знаем, Александр Викторович. Мы подносы носим. — Она помолчала. — Кушайте, остынет. И вот ещё, Денис теперь в коридоре стоит. Хозяин велел. Вы не пугайтесь, если выйдете.
Она ушла, неслышно прикрыв за собой дверь, и я остался один с подносом и баночкой. Каша пахла молоком и корицей, хлеб был тёплый и мягкий, и я вдруг понял, что ужасно хочу есть, так хочу, как не хотел никогда в жизни. Я съел всё, до последней крошки, потому что тело требовало еды, а я не мог ему отказать, и мне казалось, что я кормлю не себя, а то чужое, что сидело теперь во мне и росло.
* * *
Отец пришёл ко мне около десяти. Я услышал его шаги в коридоре задолго до того, как он открыл дверь: ровные, неторопливые, на полтона тяжелее, чем у прислуги. Потом голос Дениса сказал «доброе утро, хозяин», и дверь открылась без стука.
Он был уже одет для Совета, в тёмный костюм, свежий и гладкий, и в руке держал свой планшет, как держал его всегда, словно без планшета его рука не знала, что ей делать. Вместе с ним в комнату вошёл запах кофе и одеколона, утренний запах, который я знал всю жизнь и который вчера был последним, что я чувствовал перед уколом. Отец не стал садиться рядом. Он прошёл к окну, встал спиной к свету, и лицо его оказалось в тени, а я сидел на краю кровати и смотрел на него снизу вверх.

