Хроники Излома. Книга 3. Скрывающиеся в тени космоса

— Открой аварийный блок, — произнес Андрей. — Не объясняй кораблю, кто мы. Покажи, что капсулы должны уйти через разрыв.

Молодой Саа закрыл глаза. В сеть ушел образ шести камер, общего накопителя и пустоты снаружи. Корабль ответил сопротивлением: аварийная система была создана для эвакуации, но центральный приказ на запуск отсутствовал. Таар-Ил повторил образ и добавил к нему то, что чувствовали проснувшиеся. Не просьбу людей. Страх тех, кого система обязана была сохранять. На аварийном блоке вспыхнули серебристые линии.

— Пошло, — сказала Настя. — Фиксаторы снимаются. Семьдесят восемь секунд.

Арес сорвался с места. Усилители костюма приняли часть нагрузки на поврежденную сторону, магнитные крепления прошли по ферме быстрыми тяжелыми шагами, затем десантник оттолкнулся и полетел к нижнему поясу. Лиан открыл огонь раньше, чем защитники успели перестроиться. Первый снаряд ударил в крупную сферу, не пробил пластины, но заставил ее повернуться; маг сжал пальцы, и разогретая опора под машиной выгнулась, толкнув ее в сторону. Андрей выбрал вторую, почувствовал движение внутренних сегментов и ударил не по корпусу, а по вытянутому излучателю. Оружие ушло вверх. Белый луч прошил пустоту и расплавил край дальней фермы.

Обычный пистолет оставался в креплении. Андрей больше не пытался экономить силу для будущего, которого могло не наступить, но и не позволял ей разливаться бесконтрольно. Одна сфера пошла следом за Аресом — Вельский изменил ее направление ровно настолько, чтобы машина пролетела мимо. Лиан встретил ее выстрелом. Две другие раскрыли пластины одновременно; Андрей выхватил оружие Левина, трижды нажал на спуск и заставил ближайшую закрыться, а вторую прижал к ферме коротким телекинетическим толчком. Пули и сила перестали быть разными способами боя. Первые заставляли противника открыть защиту, вторая меняла траекторию, после чего Лиан завершал то, на что у каждого из них отдельно ушло бы слишком много времени.

Арес достиг блока за сорок секунд. Шесть капсул располагались вокруг общего цилиндра, похожего на темное веретено, и теперь медленно выходили из креплений вместе с ним. Один фиксатор не отпустил. Десантник закрепился возле застрявшего узла, поднял левый клинок и ударил по серебристой опоре. Энергетическое лезвие вошло наполовину. Второй рукой он воспользоваться не мог. Арес выдернул клинок, изменил угол и ударил снова. По медицинскому каналу прошел сигнал боли, который Николаич не стал комментировать, понимая, что приказ остановиться сейчас ничего не изменит.

— Тридцать две секунды, — сообщила Настя.

— Манс, я вижу тебя, — сказал Арес.

— А я вижу кусок корабля, который хочет оторвать мне крыло. Поэтому давай быстрее.

Последний фиксатор раскололся. Блок отделился, однако не пошел к выходу. Автоматика сняла крепления, рассчитывая передать его транспортной системе, которой больше не существовало. Шесть капсул и накопитель остались висеть возле пояса.

Арес уперся ногами в ферму и толкнул конструкцию плечом. Масса почти не ощущалась в невесомости, но инерция требовала усилия, а поврежденная броня не позволяла развернуться правильно. Блок медленно сдвинулся. Слишком медленно.

— Андрей, — позвал десантник.

Вельский уже тянулся к конструкции. Между ними оставались десятки метров, несколько поясов капсул и движущиеся машины, но после предыдущих попыток сознание знало, что искать. Не шесть отдельных камер. Не тела внутри. Единый корпус, направление и скорость. Сила обхватила центральное веретено. В висках снова появилась боль, однако на этот раз Андрей не пытался остановить чужое движение и не удерживал две цели сразу. Он дал блоку один точный толчок.

Конструкция пошла к разрыву. Арес оттолкнулся следом, одной рукой удерживаясь за страховочный выступ. Охранная сфера развернула оружие прямо перед ним. Десантник не успевал уклониться. Андрей увидел направление луча еще до выстрела, вложил в воздействие больше, чем собирался, и смял излучатель внутрь корпуса. Машина вспыхнула собственным зарядом. Взрыв сорвал несколько пластин, отбросил Ареса и одновременно придал аварийному блоку дополнительную скорость.

— Двенадцать секунд!

«Искатель» показался за проломом. Грузовая створка была открыта, из нее вышла широкая сеть с гравитационными фиксаторами. Манс вел корабль боком, удерживая нос от вращающегося края, а Николаич стоял внутри отсека в закрепленном медицинском скафандре и готовил переходники, которые еще не знал куда подключать. Аварийный блок пересек границу корпуса. Сеть сомкнулась вокруг него. На карте шесть синих отметок продолжили гореть.

— Груз принят, — сказал Манс. — Теперь очень желательно принять экипаж.

Арес летел следом, но взрыв изменил его траекторию. Вместо грузового отсека десантника уносило под левое крыло, к рваному краю обломка. Он включил маневровый блок. Поврежденный костюм ответил одним коротким импульсом и отключил сопла, обнаружив перегрев линии. До корабля оставалось меньше двадцати метров. До столкновения с корпусом обломка — пять.

Андрей поймал товарища силой — не остановил, а повернул движение вокруг ближайшей опоры, как Манс разворачивал гравитационную машину на гонке. Арес прошел по дуге, ударился ботинками о край грузовой створки и исчез внутри. Воздействие отдалось в голове белым светом; Лиан удержал Вельского за нагрудную пластину, пока пелена не ушла из зрения. — Еще одно такое воздействие — и я сам отключу твой костюм. Ты уже не различаешь границу силы.

— Таар-Ил остался у панели, — ответил Вельский, заставляя глаза снова сфокусироваться. За болью поднимался страх, холодный и совершенно не похожий на боевой азарт: он только что едва не потерял Ареса, а теперь видел, как второй товарищ добровольно остается в гибнущем зале.

Молодой Саа не двигался. Корабль понял эвакуацию слишком поздно и теперь пытался продолжить ее, последовательно освобождая остальные аварийные блоки. Большинство разрушалось сразу после выхода из креплений. Коллективный разум чувствовал каждую потерю, давил на Таар-Ила и требовал завершить начатое. Саа удерживал защиту, но за ней росло чужое отчаяние. Он мог закрыть связь. Для этого требовалось лишь отнять руки от панели и отвернуться от тех, кто уже признал его последней надеждой.

— Таар-Ил, мы уходим, — позвал Андрей. — Не потому, что они для нас ничего не значат. Потому что через минуту рядом не останется никого, кто сможет увезти спасенных.

Молодой Саа не отнял рук. — Они еще живы. Чувствуют нас. Каждый раз, когда гаснет капсула, остальные спрашивают, почему я позволил.

Андрей приблизился сквозь редкие вспышки, пока Лиан удерживал оба направления, и положил ладонь на плечо товарища. Простого приказа здесь было недостаточно; Таар-Ил слышал не отметки на карте, а тысячи разумов, для которых их отступление становилось последним событием жизни. — Я не попрошу тебя назвать это правильным. Передай им правду: мы забрали шестерых, сохранили их общий разум и будем искать способ вернуться. Потом отключайся. Если останешься, твоя смерть не спасет ни одной капсулы — только отнимет у них единственного, кто сумел услышать.

Таар-Ил долго не отвечал. Потом открыл связь в последний раз. Человеческие слова не дошли бы до коллективного сознания, поэтому он передал образ маленького корабля, шести сохранившихся огней и пути, уходившего к далекой планете. Добавил к нему память Андрея о Новом Гелиосе: палатки среди незнакомой долины, люди, строившие стены там, где еще недавно ничего не было, и упрямое нежелание признать невозможность окончательным ответом. Коллектив не понял места и имен. Но понял уход. Понял, что шесть его частей не исчезли, а удаляются вместе с теми, кто услышал просьбу. Давление ослабло. Не исчезло — отступило достаточно, чтобы Таар-Ил отнял руки.

Они покидали хранилище под огнем. Арес, уже находившийся на борту, передавал маршрут по собственным меткам. Настя открывала переборки через оставленные адаптеры и закрывала их сразу за группой. Манс вывел «Искатель» к первоначальной точке стыковки, не прекращая спорить с вращением обломка. Николаич подключил резервный блок к корабельной сети через три несовместимых переходника и потребовал еще мощности, хотя пилот до этого запретил трогать даже аварийный контур.

Последний коридор начал складываться прежде, чем люди добрались до выхода. Корабль не просто закрывал двери. Овальные кольца смещались навстречу друг другу, сжимая пространство и отрезая нарушителей от внешнего шлюза. Лиан нагрел одну направляющую, Андрей удержал вторую силой, Таар-Ил заставил ближайшую панель поверить, что проход уже пуст. Все три действия по отдельности не остановили бы механизм. Вместе они дали Аресу на борту возможность запустить лебедку и выдернуть товарищей наружу вместе со страховочной линией.

Андрей влетел в грузовой отсек последним. Створка закрылась за спиной, искусственная гравитация приняла его вес, и ноги сразу подогнулись. Лиан опустился рядом на одно колено, не от усталости, а чтобы проверить реакцию зрачков. Таар-Ил остался сидеть возле стены, глядя на аварийный блок. Арес лежал на медицинской платформе и пытался убедить Николаича, что сначала следует осмотреть капсулы. Врач ответил, что существа хотя бы не спорят с человеком, который собирается их лечить, и снял с поврежденного плеча первую пластину.

«Искатель» дал полную тягу. Мертвый гигант поплыл назад, медленно закрывая звезды разорванным корпусом. На внешних камерах еще некоторое время были видны капсулы, уходившие в разные стороны. Потом расстояние превратило их в точки, а точки исчезли.

Из шести спасенных сигнатур одна слабела. Николаич перенаправил к ней питание, изменил напряжение наугад и получил ответ: серебристые линии вокруг камеры вспыхнули, внутренний обмен немного выровнялся. Система принимала человеческую помощь, но каждое действие оставалось попыткой разобрать чужой язык по одному движению губ.

— До Нового Гелиоса далеко, — сказал Манс из рубки. — До станции еще дальше. Куда идем?

Андрей поднялся не с первой попытки. Голова отзывалась болью на каждый шаг, но сознание оставалось его собственным, а перед глазами горели шесть отметок, ради которых они потеряли несколько тысяч. На орбите люди не имели оборудования даже для собственного полноценного анабиоза. Магократия могла лечить живое тело, но не знала устройства чужих капсул. Совет Саа не стал бы принимать решение прежде, чем неизвестные существа умерли бы от ожидания. Оставался один представитель этой расы, достаточно старый, богатый и любопытный, чтобы нарушить порядок ради задачи, которую прежде никто не решал.

— В Пристань, — сказал Вельский. — К Аар-Таалу.

Манс не уточнил, предупредили ли главу Дома Дальних Течений о ночном визите корабля с шестью умирающими существами неизвестной расы. Пилот изменил курс, вывел двигатели на предельный продолжительный режим и только после этого сообщил, что до Тариса они доберутся быстрее расчетного времени, если «Искатель» простит ему обращение с новым реактором.

Таар-Ил закрыл глаза. Коллективный разум остался далеко позади, однако шесть слабых сознаний продолжали чувствовать друг друга через общий блок. Теперь в их страхе существовало новое ощущение. Они не знали, куда их везут, кто находится рядом и почему огромный корабль исчезает за кормой. Но впервые с момента пробуждения вокруг них что-то двигалось не к смерти. Это еще не было спасением. Только дорогой к нему.

Глава 2. Голоса, которым больно

До Тариса оставалось больше девяти часов, когда Николаич впервые разрешил Таар-Илу отойти от аварийного блока. Разрешение прозвучало именно так, хотя молодой Саа не считал себя пациентом, а врач не обладал правом отдавать ему приказы. Просто шесть спасённых сознаний удалось удержать в состоянии, при котором они чувствовали друг друга, но перестали тянуться к единственному доступному псионику при каждом изменении среды. Лиан замкнул вокруг блока слабую ментальную защиту, Николаич настроил предупреждение на любое усиление нервной активности, и только после этого Таар-Ил отнял ладони от центрального накопителя.

Он не упал. Несколько секунд простоял совершенно неподвижно, словно ждал, что отсутствие прикосновения действительно освободит его от хранилища, затем дошёл до стены и сел прямо на пол грузового отсека. На шлеме давно не было крови, костюм не показывал ранений, дыхание оставалось ровным, однако Манс, передавший управление Насте и пришедший проверить реактор, остановился в дверях. Молодой Саа смотрел на шесть тусклых отметок и продолжал вздрагивать всякий раз, когда одна из них меняла яркость.

— Ты всё ещё там? — спросил пилот, присаживаясь напротив.

Таар-Ил понял вопрос без пояснения. — Нет. Связь закрыта.

— Я спрашивал не про связь.

Ответа не последовало. В ментальном фоне Саа лежало не одно переживание, а тысячи оборванных состояний, которые он никак не мог признать чужими. Капсула срывалась с крепления, холод исчезал, разум успевал почувствовать пустоту вокруг — и гас. Потом то же самое происходило снова, только с другим телом, и каждый раз последние секунды становились частью Таар-Ила прежде, чем он успевал закрыться. Теперь никаких голосов рядом не было, но память продолжала умирать по кругу.

Манс посидел молча. Для человека, способного заполнить разговором время от запуска двигателя до выхода на орбиту, это уже являлось серьёзной попыткой помочь. Затем он поднялся, ушёл в жилой отсек и вернулся с плоской металлической флягой, которую прежде никому не показывал.

— У людей существует несколько способов переживать то, что нельзя исправить, — начал он, снова устраиваясь на полу. — Можно работать до тех пор, пока организм не отключится сам. Можно молчать и делать вид, что всё прошло. Можно найти кого-нибудь, кто согласится слушать, и наконец произнести вслух то, что внутри уже не помещается. Первые два способа очень популярны, хотя помогают отвратительно. А ещё существует старый промежуточный вариант.

Таар-Ил посмотрел на флягу. — Яд.

— Алкоголь. Ядом он становится в зависимости от количества, качества и решений, принятых после употребления. Это чача. Земной напиток, изготовленный из винограда людьми, которые считают слабостью всё, что не способно обжечь горло. Я берег её для первого серьёзного повода. Поздравлять нас пока не с чем, поэтому повод нашёлся другого рода.

— Врач запретит.

— Николаич запрещает даже лежать неправильно. Если соблюдать все его требования одновременно, придётся перестать двигаться и желательно заранее умереть, чтобы не ухудшать показатели.

— Я всё слышу, — произнёс врач из-за аварийного блока.

— Именно поэтому я говорил достаточно громко.

Николаич обошёл раму, посмотрел на флягу, потом на Таар-Ила и выразительно протянул руку. Манс прижал сосуд к груди. — Доктор, у пациента тяжёлая душевная травма. Человеческая медицина рекомендует индивидуальный подход.

— Человеческая медицина рекомендует не давать неизвестный раствор существу, обмен веществ которого мы изучали по чужим справочникам и словам его отца. Показывай состав.

Пилот нехотя передал флягу. Николаич провёл анализатором, убедился, что кроме воды, этилового спирта и растительных примесей внутри не скрывается ничего экзотического, и отмерил в маленький прозрачный стакан один глоток. Таар-Ил принял его длинными пальцами, понюхал, отчего дыхательные щели на шее сразу закрылись, и выпил.

Манс ожидал кашля, возмущения или хотя бы изменения цвета чешуи. Саа несколько секунд прислушивался к организму, затем вернул пустой стакан. — Горько. Тепло в пищевом тракте. Других последствий нет.

— Подожди немного.

Они подождали. Николаич дважды проверил кровь, дыхание и реакцию зрачков. Через пять минут организм Таар-Ила уже разложил большую часть этанола, а единственным заметным последствием осталось лёгкое расширение сосудов возле жабр.

— Я всегда говорил, что Саа подозрительно хорошо подготовлены к знакомству с людьми, — пробормотал Манс и налил больше.

Второй стакан изменил ещё меньше. Таар-Ил признал, что напиток стал понятнее, но не приятнее. Пилот оскорбился за несколько поколений предков, спорил о вкусе, выдержке и национальном достоинстве до тех пор, пока Николаич не забрал флягу окончательно.

— Если вы решили превратить медицинский отсек в лабораторию сравнительного пьянства, хотя бы проводите опыт правильно, — заявил врач. Он открыл запирающийся шкаф и достал небольшой контейнер с медицинским спиртом. — Девяносто шесть процентов. В чистом виде человеку я бы не дал даже понюхать. Для Саа — десять миллилитров под контролем. И прежде, чем ты обрадуешься, Манс: тебе не дам.

— Почему ему можно, а мне нельзя?

— Потому что его печень, судя по анализу, воспринимает этанол как кратковременное недоразумение. Твоя — как привычного противника, с которым уже устала воевать.

Таар-Ил выпил отмеренную порцию, поморщился сильнее прежнего и впервые за всё время произнёс не короткую оценку, а законченную фразу: — Если именно так люди пытаются сделать боль менее заметной, я начинаю понимать, почему после этого они разговаривают громче: иначе боль не услышит, что ей приказали уйти.

Манс медленно повернулся к Николаичу. — Работает.

— Это не лечение. Спирт только ослабил контроль, с которым он удерживает эмоции. Не путай открывшуюся рану с выздоровлением.

Врач оказался прав. Опьянение всё-таки пришло, но не человеческое. Движения Таар-Ила не стали неточными, голос не поплыл, а мысли не потеряли последовательность. Исчезла привычная внутренняя перегородка, за которой Саа держал чувства, чтобы они не мешали другим. Вместе с ней поднялась боль хранилища. Молодой Саа резко встал, попросил оставить его одного и ушёл в свою каюту прежде, чем Манс успел придумать очередной способ поддержать разговор.

Настя пришла к нему через двадцать минут. Она не принесла нового напитка, медицинского прибора или уверенности, что знает правильные слова. Просто остановилась у двери, дождалась разрешения и села на край закреплённой койки. В каюте Таар-Ила было слишком мало воды для представителя его расы и слишком много человеческих вещей для Саа, прожившего среди людей всего месяц: магнитная кружка, карта в бумажной распечатке, подаренная Мансом нелепая фигурка птицы и запасная куртка с эмблемой «Искателя».

— Манс рассказал? — спросил Таар-Ил.

— Он сообщил, что научил Саа пить чачу и совершил культурный прорыв. Николаич сообщил, что Манс чуть не отравил члена экипажа. Полагаю, истина находится между этими версиями, но пришла я не из-за алкоголя.

Таар-Ил провёл ладонями по лицу. — Мне необходимо прийти в норму.

— Хорошо.

Настя не спросила, когда это произойдёт, и не предложила способ. Она просто осталась. Молчание длилось настолько долго, что молодой Саа несколько раз собирался попросить её уйти. Вместо этого произнёс: — Я чувствовал их смерть.

Крылова медленно кивнула, не отводя от него взгляда. Она не попыталась подтвердить понимание чужими подробностями и не стала заполнять тишину готовым утешением. — Я знаю.

— Нет. Ты получила общий крик. Несколько мгновений. Я оставался в сети, когда каждая капсула выходила из корабля. Для приборов одна отметка меняла цвет. Для меня разум просыпался в холоде, понимал, что вокруг пустота, искал остальных и исчезал. Следующий уже знал о предыдущем. Их страх складывался. В какой-то момент они перестали просить спасти каждого и начали просить сохранить хоть кого-нибудь, а я слышал это и продолжал открывать крепления, понимая, что большинство блоков разрушится сразу.

Слова шли всё быстрее. Таар-Ил ожидал, что человеческая речь окажется слишком узкой для пережитого, но каждое полное предложение отделяло одно чувство от другого. Вина переставала быть огромной бесформенной массой. У неё появлялись причины, лица, последовательность решений.

— Когда Андрей приказал уходить, я ненавидел его за правильный приказ, — продолжил он. — Потом ненавидел себя за то, что подчинился. Они спрашивали, почему я позволил им умереть, хотя не знали ни моего имени, ни того, что я не мог удержать корабль. Я передал им обещание вернуться, но понимал: большая часть уже не дождётся. Теперь шесть находятся рядом и всё равно боятся, а во мне осталось столько смертей, что их невозможно отличить от воспоминаний о собственной.

Настя слушала, не перебивая. На словах о закрытых капсулах её пальцы сильнее сжали край койки, но она не стала переводить разговор на собственный плен и не доказывала, что понимает всё. — Я не могу забрать у тебя эти воспоминания. И не буду говорить, что ты не виноват: после таких слов вина обычно только начинает спорить. Но ты можешь рассказывать столько, сколько потребуется. Я никуда не уйду.

Таар-Ил посмотрел на неё. Привычный ответ Саа состоял бы из благодарности, переданной одним тёплым импульсом. После хранилища он боялся касаться чужого сознания даже с разрешения. Поэтому заговорил снова. Рассказал о первом исчезнувшем разуме, о том, как коллектив путал его с частью корабля, о страхе закрыть связь и оставить всех в одиночестве. В какой-то момент спирт перестал иметь значение. Осталась Крылова, которая задавала редкие точные вопросы и не пыталась заполнить каждую паузу утешением.

Когда слов наконец стало меньше, Таар-Ил понял, что говорит уже почти час. Не обрывками, которыми пользовался его отец, и не бесконечными построениями Аар-Таала, в которых одна мысль успевала рассмотреть себя с нескольких сторон. Обычными человеческими предложениями — достаточно длинными, чтобы другой человек понял не только факт, но и путь к нему.

— Аар-Таал говорил, что рядом с людьми нельзя экономить слова, — произнёс молодой Саа. — Я считал это одной из привычек древнего, которому нравится слушать собственную речь. Теперь понимаю: когда мысль передаётся напрямую, чувство приходит вместе с ней. В словах его приходится называть, связывать с причиной и доводить до конца. Возможно, именно поэтому говорить оказалось легче, чем молчать.

— Не привыкай слишком быстро, — сказала Настя. — Манс решит, что это его заслуга, и начнёт лечить разговорами весь экипаж.

Таар-Ил неожиданно рассмеялся. Звук получился тихим, почти журчащим, но человечески узнаваемым. Боль не исчезла. Погибшие не вернулись, а шесть спасённых всё ещё могли умереть до посадки. Однако впервые после хранилища пережитое находилось не только внутри него.

Настя поднялась лишь тогда, когда Николаич прислал требование выпить воды и лечь. У двери Таар-Ил остановил её словами, не ментальным прикосновением. — Спасибо, что ты не пыталась объяснить мне, что я должен чувствовать. Мне было необходимо не решение, а свидетель того, что это действительно произошло.

— У людей для этого тоже есть слово, — ответила Крылова. — Друг.

Она ушла. Таар-Ил остался в каюте один, но одиночество больше не повторяло пустоту между погибавшими капсулами. А когда через несколько часов вернулся к аварийному блоку, заговорил с Николаичем полными фразами. Врач заметил изменение, Манс приписал его чаче, а молодой Саа не стал исправлять ни одного. Каждый из них действительно помог. Просто не одинаково.

«Искатель» входил в атмосферу Тариса на скорости, которую Манс еще неделю назад назвал бы хорошим способом познакомить новый корабль с землей раньше положенного времени. Обшивка горела на внешних камерах ровным белым светом, линии нагрева ползли вдоль крыльев, а система предупреждала о превышении расчетной нагрузки уже не отдельными сигналами, а сплошной красной полосой над панелью. Пилот отключил ее после третьего повторения. Корабль не нуждался в сообщении о том, что ему тяжело: вибрация проходила через кресло, корпус отвечал на каждое движение глухими ударами, и даже нейроинтерфейс костюма Саа передавал Мансу раздраженное сопротивление управляющих контуров, словно «Искатель» действительно понимал, что хозяин требует от него больше обещанного.

— Потерпи, птичка, — попросил Манс, удерживая нос в узком коридоре между слоями атмосферы. — Ты хотела настоящее задание. Вот оно. Потом получишь обслуживание, новые накопители и право неделю не разговаривать с командиром.

— Я слышу, — сообщил Андрей из грузового отсека.

— Это я кораблю. Не вмешивайся в личное.

Обычно Вельский нашел бы ответ. Сейчас он стоял рядом с аварийным блоком, упирался ладонью в изогнутую оболочку крайней капсулы и следил, как по трещине растекается серебристая ремонтная смесь. Николаич не смог определить ее состав и назвал последним веществом на борту, которое хотя бы не ухудшало показатели неизвестного организма. Лиан нагревал материал короткими импульсами, Андрей удерживал края телекинезом, а Таар-Ил сидел у центрального накопителя и не позволял шести пробуждающимся сознаниям снова объединиться в крик. Их совместная работа продолжалась почти весь путь. Она не лечила. Только откладывала момент, когда поврежденная система перестанет справляться окончательно.