Кӱсото

Потом дописал внизу, мельче:

«Пункт 6 — практический. И не только практический. Одно не отменяет другого?»

Он закрыл блокнот. Угли почти догорели. Из глубины дома, из темноты, доносилось ровное дыхание Пире, спокойное, как у всех детей, которым ничего не снится.

Он лёг на свою шкуру у порога — у того самого порога, в двух ладонях от ямы с будущим летом, — и долго смотрел в темноту за левым плечом.

Глава 11. Холодные лета

Сеяли на четвёртый день после того, как он чуть не утопил будущее лето в горшке с водой.

Земля подсохла. Андрей узнал об этом не по погоде, а по Увий: утром она вышла за порог, присела, взяла щепоть земли у стены, растёрла между пальцами, понюхала — и что-то сказала Изиви таким тоном, каким у них на работе говорили «всё, выезжаем». Через час пол-поселения было на поле.

Полем это можно было назвать с натяжкой. Это была вытянутая поляна ниже по склону, между домами и лесом, — пятна чёрной земли среди старых пней, почерневших от времени и торчащих там и сям, как гнилые зубы. Андрей понял не сразу, а когда понял — удивился: они не пахали. Не было ни плуга, ни сохи, ни лошади в упряжке — ничего из того, что он смутно представлял себе как «древнее земледелие». Было несколько кусков земли размером с его однокомнатную квартиру, расчищенных от леса когда-то раньше, — и люди с деревянными мотыгами, с заострёнными кольями, с какой-то штукой вроде лопатки из толстого дерева, окованной по краю железом, которую передавали из рук в руки, как драгоценность.

Женщины и старики рыхлили землю, разбивали комья. Мужчины выкорчёвывали то, что проросло за год, — молодые берёзки, кусты, корни. Дети носили в корзинах камни на край поляны и сваливали там в кучу — к валуну, который лежал на краю, наполовину уйдя в землю: серый, облизанный, огромный, в человеческий рост, с глубокой ямкой наверху, в которой стояла дождевая вода. Когда Андрей, передыхая, прислонился к нему спиной, Пире, пробегавший с корзиной, что-то крикнул ему и засмеялся. Андрей разобрал одно слово — и не поверил.

— Онар? — переспросил он.

Пире закивал, довольный, что его поняли, показал на валун, потом высоко над головой, выше, ещё выше, — огромный, — и изобразил, как великан несёт камень под мышкой и бросает: бух. Лапкас, работавший рядом, что-то добавил, не разгибаясь, — и Пире, посерьёзнев, перевёл руками: давно. Очень давно. Лапкас показал на себя, потом ладонью назад, за плечо, раз, другой, третий: отец, отец отца, отец отцова отца. При том их здесь уже не было.

Андрей погладил шершавый бок валуна. Онар. Бабушка рассказывала: жил великан Онар, такой большой, что, когда он вытряхивал землю из лаптей, получались холмы. Андрей слушал это лет в шесть, засыпая, вместе с другими сказками, и забыл вместе с ними. А здесь это была не сказка. Здесь это было — давно. При отцовом отце отцова отца их уже не было. Как говорят про какой-нибудь старый колхоз или про царя: давно, но было.

Он улыбнулся. Потом перестал улыбаться и снова взялся за кол. Андрею дали кол и показали: разбивать, вот так. Он разбивал. Через полчаса у него горели ладони, через час — вздулись волдыри. Лапкас, работавший рядом — медленно, но без передышки, как заведённый, — посмотрел на его руки, хмыкнул и показал: не так держишь. Не сжимай. Пусть работает вес.

Семена из ямы у порога Увий вынесла сама — в коробе, прижав к груди. Прежде чем бросить первую горсть, она постояла над полем, глядя на него, и что-то сказала — тихо, не людям. Бросила горсть — не вперёд, а на землю перед собой, к ногам. Потом пошла ровными шагами, разбрасывая зерно широкими полукругами, и Изиви шла за ней с граблями из сучьев, заделывая.

* * *

За работой разговаривали. Андрей понимал больше, чем неделю назад, — не фразы, но куски фраз, слова, которые вдруг вспыхивали в потоке речи, как рыба в мутной воде. «Зерно». «Лето». «Холодно». «Отец». «Тогда».

Разговор начал Лапкас. Андрей не уловил, с чего, — может быть, с того, что Увий разбрасывала семена очень скупо, пересчитывая горсти. Лапкас распрямился, опёрся на кол, посмотрел на небо — ясное, высокое, с ослепительным майским солнцем — и сказал что-то, от чего все вокруг приостановились.

Андрей услышал «солнце». И слово, которое знал как «холодный». Потом Лапкас поднял руку и показал на солнце ладонью, развернув её так, будто закрывал солнце, но не до конца, — и сказал ещё что-то. И повторил слово «белое».

— Солнце белое, — перевёл себе Андрей. — Холодное солнце.

Лапкас говорил долго. Остальные слушали, кивали, иногда кто-нибудь добавлял. Андрей не понимал почти ничего — только отдельные слова и то, что показывали руками. А показывали они вот что. Лапкас — ладонью у земли: росток, маленький. Потом ладонью — он не растёт. Потом пальцем на свою голову, седую, и на небо, и — холод, он обхватил себя руками, поёжился. Лето. Холод. Лето — снова холод. Он поднял два пальца. Три. Кто-то рядом возразил и поднял четыре. Спорили — сколько.

Потом рыжебородый — Андрей уже знал, что его зовут Рывыж — «лис», что он двоюродный брат покойного мужа Увий и что с Варашем они не ладят, — сказал что-то, стукнул себя в грудь, и все засмеялись, кроме Лапкаса. Вараш, работавший неподалёку, наклонился к Андрею и, с помощью слов, которые Андрей знал, и жестов, которые оба уже понимали, перевёл: Рывыж говорит, мать говорила, он родился в то лето, когда иней лёг два раза. Среди лета — белая земля. Два раза. Он потому такой рыжий: солнца не хватило.

Все смеялись. Лапкас не смеялся.

Он сказал ещё что-то — негромко, уже не для всех. Вараш не стал переводить. Но Андрей видел: Лапкас сказал, и Увий, разбрасывавшая семена, на секунду замедлила шаг. И кто-то из женщин положил руку на голову своему ребёнку, как кладут, чтобы проверить, здесь ли он.

Потом он выяснил — через несколько дней, с трудом, — что сказал тогда Лапкас. Что в то лето ели кору. Что его первенец умер той зимой, не дожив до весны. И что его отец говорил: солнце заболело, и все боялись, что оно не выздоровеет.

* * *

Солнце без тепла.

Андрей разбивал комья и думал об этом весь день, и чем дольше думал, тем меньше ему это нравилось.

Он где-то это читал. Не в учебнике — в интернете, в какой-то статье, которая одно время гуляла по всем лентам, с кричащим заголовком вроде «Самый страшный год в истории человечества». Он прочитал её в очереди в МФЦ или в пробке — рассеянно, между делом, как читают всё в интернете. Там было про извержение вулкана — где, он не помнил; в Исландии? в Америке? — после которого по всему миру на полтора года опустилась мгла, солнце светило, как луна, летом шёл снег, неурожаи, голод, чума. Какой-то византиец писал, что солнце было тусклым целый год. В Китае летом выпадал снег. Потом ещё одно извержение, через несколько лет. Самое холодное десятилетие за две тысячи лет. Он запомнил статью только потому, что там была цифра, похожая на номер его школы: пятьсот тридцать шесть.

Пятьсот тридцать шестой год.

Он отложил эту мысль, как горячее. Положил её на самый край и не трогал.

Мало ли когда бывают холодные лета. Вулканы извергаются постоянно, голодные годы бывали и в девятнадцатом веке, и в двадцатом. Не было причины привязывать «белое солнце» Лапкаса к одной статье, прочитанной в пробке.

Никакой, кроме той, что здесь, в этом мире, не было ни одного гвоздя.

* * *

Вечером он попробовал спросить Вараша, какой сейчас год.

Это было глупо, он понимал, что это глупо, ещё не начав. Но ему нужно было. Они сидели у реки — Вараш чинил сеть, Андрей держал её край, — и Андрей, подбирая слова, как подбирают ключи к чужому замку, спросил: сколько. Сколько зим. С того лета, когда белое солнце. Сколько зим прошло?

Вараш поднял на него глаза. Понял. Удивился.

А потом засмеялся — тем коротким, хриплым смехом, каким смеялся в первый день над его «вюд».

Он показал на Лапкаса, который сидел у дома на своём бревне. Потом — ладонью от земли — маленький. Потом поднял ладонь выше — большой. Потом снова на Лапкаса — старый. Потом на Увий, выходившую из дома, — и ладонь от земли, совсем низко: девочка. Была девочка. Потом на себя, пожал плечами: а меня не было.

Вот так. Когда Лапкас был молодым мужчиной, а Увий — маленькой девочкой. Когда отец Вараша ещё не был отцом Вараша. Вот сколько зим. Какая тебе ещё разница?

Андрей смотрел на Увий. Ей было лет пятьдесят — может быть, чуть меньше, здесь люди, наверное, выглядели старше. Маленькая девочка — лет пять, семь, десять. Значит…

Значит, сорок лет назад. Около сорока. Плюс-минус.

Вараш всё ещё посмеивался, сматывая сеть. Вопрос был для него не трудным, а пустым. Время здесь считали не зимами, а людьми: «когда Лапкас был молодым», «когда отец моего отца ходил на охоту», «в год, когда Рывыж родился рыжим». Каждая дата была чьей-то жизнью.

Андрей записал в блокнот, на правой странице: «Холодные лета (белое солнце, иней летом ×2, кора, голод) — ок. 40 лет назад. Увий — ребёнок. Лапкас — молодой. Рывыж родился в тот год».

Цифру «536» он не написал. Он держал её в голове и не пускал на бумагу, как будто, записанная, она стала бы правдой.

* * *

Через два дня, вечером, Андрей сказал глупость, и ему ответили лучше, чем он заслуживал.

Посевы были закончены. Было тепло. Река кипела рыбой — пошла какая-то рыба, мелкая и не очень, и мужчины с утра до ночи пропадали на воде, и каждый вечер у домов на жердях висели новые связки, и воздух пах дымом коптилен и рыбьей чешуёй. В лесу повсюду вылезла зелень, которую ели: он уже знал, какую, — Пире показал, — молодую крапиву, сныть, какие-то стебли, которые можно было грызть сырыми. Каждый день Изиви приносила из леса корзину чего-то съедобного. Андрей ел досыта впервые с того вечера у ручья и чувствовал, как у него прибывают силы.

Он сидел вечером у дома, смотрел на жерди с рыбой, на корзины, на детей, жующих сладкие стебли, и сказал Увий — самыми простыми словами, какие знал, по-детски:

— Еды много.

Увий, развешивавшая рыбу, остановилась. Посмотрела на жерди. На него.

И сказала одно слово — «сейчас». Он знал это слово.

Сказала без упрёка, просто, как поправляют ребёнка, который назвал кошку собакой. Еды много — сейчас. Потом повернулась и продолжила развешивать. И Андрей увидел — впервые увидел — то, на что смотрел всю неделю и не замечал: рыбу не ели. Почти не ели. Ели мелочь, обрезки, головы, варили похлёбку из того, что не годилось для сушки. А всё хорошее, всё крупное, всё, что можно было сохранить, — чистили, солили чуть-чуть драгоценной солью или вообще без соли, вешали, коптили, сушили. Не для сегодня. Для зимы. Для той зимы, которая была ещё в полугоде отсюда, за летом, за осенью, но о которой здесь думали каждый день — так же, как сегодня, в мае, у Лапкаса болело то давнее лето, когда солнце было белым.

«Еды много» здесь не говорили. Говорили: сколько мы успеем отложить, пока её много.

* * *

Шемвуй пришёл на четвёртый день после сева, когда рыба шла уже вовсю.

Он собрал людей у дома Лапкаса — не всех, человек восемь — и говорил недолго. Андрей понял меньше половины. Но понял главное, потому что Шемвуй показывал рукой — вниз по реке, туда, где она, петляя, уходила в лес на восток и потом, наверное, куда-то сворачивала. Туда. Далеко. Лодки. Говорил о людях — «нижняя вода», «наши там», — о рыбе, о чём-то ещё, что требовало, судя по интонации, порядка и уважения. Несколько раз повторил слово, которое Андрей уже слышал на поле, когда Увий бросила первую горсть к ногам, — то, что говорят не людям.

Вараш потом объяснил — долго, у огня. Ниже по реке, в двух-трёх днях на лодке, живут люди, с которыми этот дом в родстве: оттуда была родом бабка Вараша; туда когда-то вышла замуж его сестра, мать Пире; там живёт отец Пире и вся его отцова родня. Весной, когда идёт большая рыба, там собираются люди с нескольких рек — ловить вместе, меняться, решать дела, и делать то, что делают весной у воды. Шемвуй придёт туда позже. Отсюда отправятся две лодки, скоро, через несколько дней. Вараш — поплывёт. Пире — поплывёт, к отцовой родне; его давно там ждут.

Андрей слушал. Нижняя вода. Большая рыба. Две-три дня на лодке. Люди с нескольких рек.

Реки текут в реки. Он знал это лучше всего на свете — это была его профессия, его ремесло, первое, что он понимал в любой местности: куда течёт вода. Эта река текла на восток, потом, наверное, на юг — все реки здесь, в итоге, текли на юг. В большую воду. В Волгу — если она здесь была. Если он был там, где думал. Волга, которую не спутаешь ни с чем. По Волге он узнал бы… что-нибудь. Где он. Кто вокруг. Может быть, увидел бы других людей, которые знают больше. Может быть, увидел бы… он не знал что.

— Я поплыву, — сказал он Варашу. Сначала по-русски, потом — теми словами, которые знал. Я. Лодка. Тоже.

Вараш посмотрел на него долго. Потом на Увий. Увий пожала плечами — не отказом, а тем же жестом, каким пожимал Вараш: как хочешь, твоё дело. Но потом добавила что-то — и Вараш кивнул. Андрей понял: за тебя отвечает этот дом. Значит, поплывёшь с тем, кто из этого дома. С Варашем. И будешь делать, что скажут.

— Да, — сказал Андрей. — Буду.

* * *

В ту ночь он долго не спал.

Лежал на своей шкуре у порога, в полуметре от ямы, в которой больше не было семян, и смотрел в темноту, в дым под коньком, в щель, где светилось небо.

Пятьсот тридцать шестой. Плюс сорок.

Он запретил себе считать — и сосчитал. Это получилось само, как всё, что касалось чисел. Пятьсот семьдесят пять — плюс-минус. Может быть, ничего общего с той статьёй, может быть, совсем другое лето, другой вулкан, другой век. Может быть, тысяча какой-нибудь год, или восьмисотый, или вообще до нашей эры. Он не знал. Он не историк. У него не было ничего, кроме одной статьи, прочитанной в пробке, и старика, у которого умер ребёнок.

Но одно он знал теперь точно, и это знание наконец легло на своё место, без спроса, как ложится камень, который долго держали на весу.

Четвёртое объяснение.

Он не в лесу у Кожлаяла. Не в секте. Не в бреду. Не в реконструкции. Он — давно. Очень давно. Там, где нет ни Кожлаяла, ни Йошкар-Олы, ни России, ни, может быть, даже слова, от которого потом произойдёт слово «мари». Где его город, его девятиэтажка, его машина на обочине ещё не существуют, и не будут существовать сотни, может быть, тысячу с лишним лет.

Система его не найдёт. Никогда. Никакие собаки не возьмут след, который оборвался на иле. Никакой вертолёт не долетит туда, где он сейчас. Надя позвонит в офис, и найдут машину, и будут искать — неделю, две, месяц, — прочешут лес вокруг рощи, пройдут с собаками по полю, по ложбине, по тропе к ручью. И не найдут ничего. И однажды перестанут. И Надя будет сидеть над телефоном, в котором висит его последнее сообщение — «Перезвоню вечером. Не обижайся», — если оно вообще дошло.

Он лежал и смотрел в дым, и дышал медленно, как учили когда-то на курсах по технике безопасности — вдох на четыре, выдох на шесть, — и это не помогало.

А потом у дальней стены во сне что-то пробормотал Пире, и Увий, не просыпаясь, протянула руку и поправила на нём шкуру. И Андрей подумал — неизвестно почему, может быть, от той же усталости, — что эти люди тоже живут так. Всегда. Без системы, которая найдёт. Без вертолёта. Без МЧС. Сорок лет назад у Лапкаса умер ребёнок, и никто не пришёл его спасать, потому что некому было приходить. И Лапкас этой весной снова разбивал комья на поле, медленно, без передышки, как заведённый, — и снова сеял.

Он не знал, сколько сейчас лет от Рождества Христова. Он знал, что через несколько дней поплывёт вниз по реке, что рыба идёт, что семена в земле и что за него отвечает этот дом. Этого хватило, чтобы наконец уснуть.

Часть II. Реки

Глава 12. Вода вместо дороги

Собирались три дня, и Андрей только к концу второго понял, что сборы — это тоже дорога, просто её часть, которую проходят на берегу.

Сначала он думал, что всё будет, как в походе: покидал вещи в рюкзак, сел в лодку, поплыл. Он даже удивился, когда на следующее утро после объявления Шемвуя никто не стал никуда плыть. Вместо этого Увий сняла с балки два мешка сушёной рыбы, вытряхнула их на чистую шкуру у порога и стала перебирать — по одной, каждую рыбину поднося к носу, сгибая, простукивая ногтем, как простукивают дыню. Хорошие — в одну кучу. С пятнышком плесени — в другую: эти съедят дома, сейчас, а в дорогу нельзя. Треснувшие, пересохшие до крошки — в третью: на похлёбку. Через час из двух мешков в дорожный отобралось меньше половины.

Потом она отсыпала крупы — из того немногого, что осталось после сева, — в берестяной туес с плотной крышкой, и Андрей видел, как она несколько раз отсыпала и снова досыпала, прикидывая на глаз, и в конце концов отсыпала обратно одну горсть. Потом завернула в лист кусок чего-то жирного, белого, — топлёного сала или жира, — и положила сверху, как кладут самое ценное.

Вараш чинил снасти. Сеть, которую они вдвоём перебирали по вечерам у реки, он разложил на траве во всю длину — метров десять, прикинул Андрей, — и прошёл её от конца до конца, ячея за ячеёй, связывая порванное, подтягивая ослабшее, заменяя перетёршиеся концы новой ниткой. Потом взялся за другие снасти, которых Андрей не знал: мотки лесы с костяными и железными крючками, какую-то плетёную из прутьев ловушку, длинную, суживающуюся в горло, как воронка, пару острог с зазубренными железными наконечниками. Каждый крючок он осмотрел. Два — выпрямил на камне. Один — выбросил. Нет, не выбросил: положил в тот же мешочек, где лежал обломок ножа.

А груз — то, что везли вниз, к родне, в обмен и в подарок, — отбирали всем поселением.

Андрей не ожидал, что это будет такое дело. Мужчины приносили к дому Увий то, что хотели отправить: связку шкурок — белка, куница, ещё какие-то, тёмные, мягкие, — выделанных за зиму и сложенных мехом внутрь; несколько деревянных чаш, которые долгими вечерами резал Лапкас, гладких, тёмных, с узором по краю; пучок стрел, сделанных Варашем при Андрее; берестяные короба; моток толстой верёвки. Женщины — полотно, свёрнутое в тугие рулоны, и маленькие кожаные мешочки, завязанные наглухо, о содержимом которых не говорили. И всё это надо было уложить в две лодки. А в лодках должны были поместиться ещё люди, еда, снасти — и при этом лодки не должны были сесть в воду глубже, чем на ладонь от края.

Вараш с Рывыжем спорили об этом весь третий день. Андрей слышал, как они спорят, — сдержанно, но упрямо, как спорят люди, которые друг друга не любят, но знают, что один без другого не справится. Про каждую вещь: берём — не берём. Рывыж хотел взять больше шкурок. Вараш — больше еды. В конце концов связку шкурок разделили пополам и половину оставили.

В чём дело, Андрей сообразил, только когда увидел лодки.

* * *

Их было две, и лежали они вверх дном на песке у реки, там, где он видел их в первый вечер. Он подходил к ним уже десяток раз и ни разу не смотрел по-настоящему.

Теперь, когда их перевернули, он посмотрел.

Каждая лодка была деревом. Не сделанная из дерева — а именно деревом: одним стволом, выдолбленным изнутри. Длинная, шагов в семь, узкая — поставить поперёк двух человек плечом к плечу не выйдет. Нос и корма сходились клином, слегка задираясь вверх. Снаружи, по бокам и по дну, ствол был обтёсан ровно, почти гладко, и на тёмной древесине виднелись короткие, частые следы ударов — будто рябь на воде, — там, где когда-то проходило лезвие. Внутри — выбрано до тонких стенок, в два пальца, не больше, и на дне оставлены поперечные перемычки, как рёбра, — Андрей потрогал одну: это не вставлено, это сам ствол, эти места просто не стали выдалбливать, оставили для прочности. Лодка пахла сырым деревом, рыбой и смолой.

Он прикинул. Ствол, из которого её сделали, был толщиной в обхват взрослого мужчины и прямой — без сучков, без гнили, без кривизны — на всю длину. Он представил, сколько лет росло такое дерево. Где его нашли. Как свалили, вот этим самым топором с проушиной или таким же. Как тащили к реке. Сколько ударов, сколько дней, сколько рук ушло на то, чтобы выбрать изнутри всё лишнее, ни разу не пробив стенку. Он вспомнил, как Вараш делал стрелы, — сто касаний ножом на одну. Здесь были тысячи. Десятки тысяч.

И вот этого — было две штуки на всё поселение. Две лодки. Больше не было.

Теперь стало ясно, почему весь третий день спорили о связке шкурок.

Лодки спускали вчетвером — Вараш, Рывыж, его сын, долговязый молчаливый подросток лет шестнадцати, и Андрей. Лодка оказалась тяжелее, чем выглядела, и легче, чем он боялся, — её несли, взявшись с боков, подсунув под днище руки, и опустили на воду так бережно, как ставят на стол полную миску. Она закачалась, успокоилась и застыла — тёмная, узкая, живая.

Увий подошла последней. В руках у неё была его пластиковая бутылка — полная, с водой. Андрей не просил её обратно и был уверен, что больше её не увидит. Увий протянула бутылку не ему, а Варашу, сказала что-то, — Андрей разобрал «дорога» и «нужнее», — и Вараш кивнул и сунул бутылку под перемычку, в нос. Потом Увий посмотрела на Андрея. Не сказала ничего. Только поправила на нём ворот рубахи — одним движением, как поправляют сыну, — и отошла.

* * *

Первые полчаса в лодке Андрей провёл, вцепившись в борта.

Он знал, что делать. В теории он знал про лодки всё, что знает человек, окончивший технический вуз: центр тяжести, метацентр, остойчивость, момент опрокидывания. Узкое судно с высоким центром тяжести неустойчиво. Надо сидеть низко, по оси, не делать резких движений, не перевешиваться через борт. Всё это он знал словами. Тело не знало ничего.

Он сел — лодка качнулась. Он вцепился в борта — лодка качнулась сильнее. Он попытался выпрямиться — и она накренилась так, что по борту плеснула вода, а Пире, сидевший на носу, взвизгнул и засмеялся. Андрей замер в какой-то нелепой позе, полусогнувшись, растопырив локти, и чувствовал, как всё его тело — каждая мышца — пытается удержать равновесие, и именно от этого равновесия не было.

Вараш с кормы сказал одно слово. Спокойно. Потом ещё раз, настойчивее. Андрей понял: сядь. Не так — ниже. Совсем.

Он опустился на дно — прямо на мокрое дерево, между перемычками. Вытянул ноги вперёд. Руки — на колени, не на борта. Вараш сказал ещё что-то, и до Андрея дошло и это: не держись. Не держись за лодку. Лодка держит тебя. Ты — груз. Будь грузом.

Он отпустил борта. И лодка — он почувствовал это спиной, задницей, всем телом — вдруг успокоилась. Не сразу, но успокоилась, как успокаивается испуганная лошадь, когда всадник перестаёт дёргать поводья. Она покачивалась теперь сама по себе, мелко, с водой, а не с ним, и он покачивался вместе с ней.

Вараш оттолкнулся шестом от берега, и они поплыли.

Лодка шла тихо. Вараш стоял на корме — стоял, не сидел, в узкой вёрткой долблёнке, — и работал шестом: упирался в дно, толкал, перехватывал, упирался снова, мягко, почти лениво, и лодка скользила вдоль берега, где было мельче, быстро и ровно, как по рельсам. Когда дно уходило глубоко, он брал весло — короткое, широкое, одно — и грёб то с одной стороны, то с другой, и ни разу не плеснул. Позади, в двадцати шагах, шла вторая лодка: Рывыж на корме, его сын с веслом посередине, груз — горой, укрытой шкурой.

Андрей сидел на дне, как ему велели, и смотрел.

И постепенно, через час, через два, до него дошло, что это не путь по реке. Это дорога.

Он всегда думал о реках как о препятствиях: на любом объекте река — это мост, труба, охранная зона, пойма, которую не застраивают. Реку пересекают, преодолевают, обходят. Реку не используют.

А здесь река была единственной дорогой, которая вообще куда-то вела. Лес по обоим берегам стоял стеной — тот самый, трудный, завальный лес, по которому он два дня продирался от ручья до поселения. По нему нельзя было нести груз. Нельзя было вести ребёнка. Нельзя было пройти за день больше, чем они сейчас проходили за час, сидя. А по воде — лодка шла сама, течение несло её, и один человек с шестом вёз троих людей и груз, который трое не унесли бы и за неделю.

Вся эта земля была устроена вдоль воды. Поселения — на реке. Родня — вниз по реке, вверх по реке. Новости, соль, железо, шкуры — по реке. Лес был тем, что между.

* * *

Он пытался вести карту.

Блокнот лежал у него на коленях, завёрнутый в полу куртки от брызг, и он отмечал: время по часам, направление реки по компасу, примерную скорость — прикидывая по берегу, — повороты. Получалась ломаная линия, уходившая на восток и понемногу — к югу. Всё правильно. Всё, как он ожидал.

Но очень скоро карта начала обрастать другим.

Пире, которому скоро надоело сидеть смирно, развлекался тем, что называл места. Всё, мимо чего они проплывали, — всё имело имя. Не как на картах — «ручей Безымянный», «урочище такое-то», — а как у людей. Вот мыс, где стоит сухая сосна: это место, где сосна. Вот песчаная отмель: там дети с того берега купаются. Вот высокий обрыв, белый, с полосами, — туда Лапкас в молодости ходил за глиной для горшков, Пире показал на свой горшок, потом на обрыв, потом махнул рукой назад, в сторону дома. Вот тихая заводь — где отец Рывыжа поймал рыбу, большую, вот такую, Пире раскинул руки так, что чуть не вывалился, и Вараш с кормы рявкнул.