Кӱсото

Андрей смотрел, как она работает. Она перебрала обрезки, выбрала один, приложила к поясу, покачала головой, выбрала другой. Прорезала им отверстия — тем самым черепком, — провертела шилом. Нашла в коробе заклёпку, осмотрела, вытащила другую, осмотрела, выбрала первую. Поставила. Ударила камешком. Проверила — держит. Отложила пояс. Остаток обрезка, в палец длиной, вернула в короб.

Андрей вспомнил деда своего друга Лёшки, к которому ходил в гости в детстве, — у того в гараже стояли банки из-под кофе, набитые гайками, шайбами, гвоздями, обрезками проволоки, и дед мог полчаса искать там нужный винтик, вместо того чтобы сходить в магазин, и Андрей тогда думал, что это смешно. Дед Лёшки пережил войну и голод. Всю жизнь потом он ничего не выбрасывал.

Здесь каждый обрезок кожи был чьей-то убитой коровой, выделанной шкурой, неделями работы, а каждая бронзовая заклёпка пришла издалека через много рук, и заменить её было нечем. Этот короб был не мусором. Это был склад на случай, если что-то сломается.

Пире, мальчишка — его звали Пире, это Андрей тоже уже знал, — сидел рядом с бабкой, по-хозяйски заглядывал в короб и что-то туда добавил. Андрей увидел, что. Тот самый обрывок верёвки, который вчера вечером Андрей оторвал и бросил к порогу.

* * *

Мультитул он достал, чтобы подрезать ноготь, сорванный накануне о полено.

Инструмент щёлкнул, раскрываясь, и у Андрея в руках на секунду оказались пассатижи — а потом, когда он сложил их и выщелкнул лезвие, — нож. Он подрезал ноготь и поднял глаза.

Вокруг было тихо. Вараш смотрел на мультитул, не мигая. Старик с палкой, тот самый, что вчера не мог оторваться от молнии, остановился на полпути через двор. Пире подполз ближе на четвереньках. Даже Увий подняла голову от пояса.

Андрей медленно раскрыл инструмент заново — на этот раз показывая. Пассатижи. Нож. Маленькая пилка. Отвёртка. Ещё отвёртка. Шило. Открывалка для бутылок, в которой не было здесь никакого смысла. Он раскрывал и складывал каждую часть, и они смотрели. Не так, как вчера на молнию, — с восторгом. А так, как смотрят мастера на работу, которой не могут повторить: внимательно, почти хмуро.

Вараш протянул руку. Не взял — протянул ладонь и остановил в воздухе, вопросительно. Андрей положил мультитул ему в ладонь.

Вараш взвесил его. Раскрыл нож — не сразу, пальцы не знали, где упор, но разобрались. Осмотрел лезвие. Попробовал ногтем. Потом выдернул у себя из бороды волосок и провёл по нему лезвием — волосок распался. Вараш посмотрел на лезвие ещё раз, потом на свой нож, сточенный до узкой полоски, потом снова на мультитул. Сказал что-то Андрею — вопрос, длинный, с каким-то словом, которое повторил дважды и показал при этом на лезвие, а потом на реку, вниз. Андрей понял только, что речь опять о том, кто делает железо. Кто делал вот это? Где? Далеко?

— Завод, — сказал Андрей, как вчера про молнию. — Китай. Далеко.

Вараш не понял, но кивнул, как кивают, когда ответ и не ожидался. Сложил нож — щёлкнул, осторожно, чтобы не прищемить палец, — и вернул. Старик с палкой протянул руку следующим. Андрей отдал ему.

Телефон вытащил Пире. Опять. Андрей не успел его остановить: мальчишка нащупал его в кармане куртки, висевшей на жерди, — теперь это был его любимый предмет для охоты — и уже держал в руках, разглядывая своё отражение в чёрном стекле. Кто-то из соседских детей подбежал, заглянул тоже. Они покрутили его, постучали по нему пальцем, будто проверяя, пустой ли он внутри, приложили к уху, как раковину. Сказали какое-то слово — Андрей потом понял какое: так здесь называли гладкие речные камни, из тех, что дети собирают на отмели. Потом положили телефон на бревно и убежали. Старик с мультитулом в руках даже не повернул головы.

Андрей подобрал телефон. Самая дорогая вещь, что у него была с собой: восемьдесят тысяч, в кредит, камера, которая могла снять пятнышко на Луне. Гладкий камень. А нож с пассатижами из строительного магазина за три тысячи был здесь сокровищем.

* * *

К вечеру он попытался быть полезным ещё раз, и на этот раз у него почти получилось.

На краю двора, ближе к реке, стояла сушилка для рыбы — сейчас почти пустая, — две пары жердей, вкопанных в землю и связанных поверху перекладиной, на которую вешали тонкие жерди поперёк. Одна пара стояла ровно, а вторая шаталась: стоило налечь на перекладину, она кренилась и ходила, как пьяная. Изиви — девочка, дочь Увий, тихая, большеглазая, — пыталась развесить на неё что-то мокрое, и перекладина каждый раз наклонялась, и мокрое сползало.

Андрей подошёл, посмотрел. Потрогал. Понял сразу, как понимал это на любой стройке: четырёхугольник. Две стойки, перекладина — прямоугольник, связанный на углах, а прямоугольник не держит форму, его можно сложить, как коробку. Треугольник держит. Треугольник — единственная жёсткая фигура, это знал любой первокурсник, это была половина его профессии: вся геодезия держалась на треугольниках.

Он нашёл в стороне у поленницы длинную жердь, приложил её наискось — от верха одной стойки к низу другой, — показал Изиви: вот так. Она посмотрела на него с сомнением, но принесла верёвку.

И тут он споткнулся.

Он привязал жердь к стойке — обычным узлом, каким завязывал бы что угодно: пакет, шнурок, трос на крыше машины. Затянул. Налёг на перекладину — сушилка качнулась, узел проскользнул по гладкой коре, и жердь съехала вниз, как ни в чём не бывало. Он перевязал туже. Съехала опять. Верёвка была не та, к которой он привык — жёсткая, волокнистая, она не затягивалась намертво, а пружинила. Кора на жерди была скользкая. Узел, который держал бы синтетический шнур, здесь не держал ничего.

Подошёл Вараш — он, оказывается, давно наблюдал от дома. Ничего не сказал. Развязал Андреев узел, снял верёвку, откуда-то из-за пояса вытащил полосу луба — мягкую, влажную, — и начал сначала. Сделал на стойке зарубку ножом, неглубокую, — чтобы жердь упёрлась. Положил жердь в зарубку. Обмотал лубом крест-накрест — не одним узлом, а несколькими витками в разные стороны, — и затянул так, что луб, подсыхая, будет садиться всё туже. То же сделал сверху.

Андрей налёг на перекладину. Сушилка не шелохнулась.

Вараш посмотрел на жердь — наискось, от верха к низу. Посмотрел на Андрея. Сказал что-то, коротко, с одобрением — Андрей не понял слов, но понял тон: неплохо придумано. Потом ткнул пальцем в зарубку и в луб — и тон стал другой. Мол: а вот это — не твоё.

* * *

Вечером, при свете очага, он сел у двери на своё место и достал блокнот.

Он писал долго. Сначала — слова. Весь день он ловил их, как ловят мух: вода, огонь, рука, мать, отец, дом, рыба, нож, камень-телефон, «нет», «да» — вернее, то, что здесь было вместо «да», короткий звук горлом, — «иди», «сядь», «дай». Пире помогал охотно, как помогают играть: тыкал пальцем в предметы и выкрикивал слова, и смеялся, когда Андрей пытался повторить. Андрей записывал русскими буквами, как слышал, со своими значками — ударение, долгий звук, звук горлом, которому в русском не было буквы. Получилось сорок три слова. Из них семь были похожи на бабушкины. Он обвёл эти семь в кружок.

Потом — схему. Река. Высокий берег. Шесть домов — он нарисовал их квадратиками, с номерами. Дом Увий — номер три. Ограда для скота. Сушилка — с треугольником, он не удержался и пририсовал диагональ. Навес с поленницей. Лодки на песке. Тропа наверх — к развилке с берёзой. Направление на запад — туда, где липы. Он поставил на схеме стрелку севера, масштаб в шагах. Схема вышла кривая, без привязки, без координат — не карта, а рисунок. Но это было первое место на свете, которое он мог нарисовать по памяти.

И этого места не было ни на одной карте, которую он знал.

Он долго смотрел на рисунок. Потом отложил карандаш и сделал то, что откладывал три дня: честно, по пунктам, как в отчёте, перебрал объяснения.

Реконструкторы. Клуб исторической реконструкции, фестиваль, какая-нибудь этнодеревня для туристов. Он видел такие — с парковкой за углом, с биотуалетом за частоколом, с девушкой в льняном платье, которая в перерывах листает телефон. Нет. Здесь не было перерывов. Здесь были дети, которые родились в этом и не знали другого. Здесь были руки — руки Увий, Вараша, старика с палкой, — таких рук не бывает у людей, играющих в прошлое по выходным. Здесь не было ни одного гвоздя. Ни одного стекла. Ни одного пластикового хомута, ни одной синтетической нитки, ни одной вещи с завода — он смотрел весь день, глаз цеплялся сам, как в лесу. Никакая реконструкция не выдерживает так долго.

Глухая община. Скрытники, староверы, секта, ушедшая в лес в девяностые, — он читал про такие, в Сибири, в Коми. Но скрытники говорят по-русски. Здесь никто не знал ни одного русского слова — даже «хлеб», даже «нет», даже матерного, которое знают все и везде. Здесь не знали, что такое деньги. В двадцать шестом году, посреди России, в полусотне километров от Йошкар-Олы, не могло быть людей, ни разу не видевших денег.

Болезнь. Инсульт, опухоль, бред. Он лежит где-нибудь в канаве у Кожлаяла или в реанимации, и всё это — внутри. Но бред не бывает таким подробным. Бред не пахнет рыбой и дымом. В бреду не натирают пятку. И в бреду — он был почти уверен — не учат сорок три слова, семь из которых похожи на бабушкины.

Оставалось четвёртое. Он знал какое. Оно лежало где-то с самого первого вечера — с тишины без трассы, с просеки, которой не было, с леса без пней, — лежало, как незакрытый файл на рабочем столе, который не открываешь, потому что знаешь, что в нём.

Он не открыл его и сейчас. Он просто отметил для себя, что три объяснения из четырёх вычеркнуты. На один вечер этого было достаточно.

Потом он перевернул страницу назад — туда, где вчера, на ходу, спотыкаясь, записал столбиком шаги и азимуты обхода вокруг лип.

Он построил этот ход на чистой странице — как строил сотни ходов на объектах: точка, азимут, расстояние, следующая точка. Получилась дуга. Большая, плавная, неровная кривая, огибающая пустое место справа.

И тогда он включил телефон.

Экран засветился, резанул глаза. Шестьдесят два процента — он не выключал его с того вечера у ручья, и все эти дни телефон в кармане искал сеть, которой не было, и тихо ел сам себя. «Нет сети». Он открыл приложение с треком, пока Пире, сразу же подползший, заглядывал ему через плечо, раскрыв рот на светящийся камень. Трек был на месте. Синяя линия — от упавшей липы, вокруг корней, по дуге, до места, где оборвалась. Двадцать метров, может быть, тридцать.

Он приложил блокнот к экрану.

Масштаб был разный — в десять раз, не меньше: там, у Кожлаяла, он обходил вывороченные корни одного дерева, а здесь, вчера, — весь лес лип. Но форма… Форма была та же. Не просто дуга — дуга бывает любая. А вот эта: пологий, почти прямой заход в начале, потом плавный поворот, чуть сильнее к середине, и небольшая выпуклость наружу — там, у Кожлаяла, он огибал яму от корней, здесь, вчера, Вараш зачем-то взял на несколько шагов левее, — и снова ровно, по кругу. Как одна и та же подпись, сделанная один раз мелко, а другой раз крупно.

Он смотрел на это долго.

Потом сказал себе то, что сказал бы любой нормальный человек. Рельеф. Здесь, видимо, какие-то древние валы, гривки, остатки городища, и они повторяют сами себя в разных масштабах — такое бывает, природа любит повторения. Вараш шёл по сухому краю, как и он сам тогда, у Кожлаяла, шёл по сухому, — вот и всё. Вода и земля рисуют одни и те же кривые, какой бы масштаб ни взять. Это было научное объяснение, и он в него почти поверил.

Он посмотрел на процент заряда. Шестьдесят один. Пауэрбанк — три лампочки из четырёх.

И выключил телефон.

Не заблокировал, не перевёл в режим полёта — выключил совсем, зажав кнопку, пока экран не погас и не стал снова камнем с отражением. Пире разочарованно вздохнул. Андрей завернул телефон в обёртку от батончика — ту самую, подобранную в кустах, — и убрал на дно рюкзака, к бумажнику.

Всю жизнь телефон был первым, что он брал в руки утром, и последним, что откладывал вечером. Двадцать лет. Работа, Надя, карты, банк, фотографии, будильник, новости, музыка.

Но здесь ничего этого не было. Здесь был заряд — девяносто процентов, три лампочки из четырёх, — и этот заряд был не бесконечным, как вода из крана, а таким же конечным, как крупа в горшке у Увий. Если он хочет, чтобы телефон когда-нибудь пригодился, — по-настоящему пригодился, для чего-то, чего он пока не знает, — его нельзя тратить на то, чтобы смотреть, который час. Который час, показывали часы на руке.

Он лёг на свою шкуру у двери. Пире, устроившийся рядом с бабкой, всё ещё поглядывал на его рюкзак, где исчез светящийся камень.

Андрей подумал, что сегодня впервые в жизни что-то сберёг. Не потому, что ему велели, а потому, что сам понял: запас конечен. И подумал, что это, наверное, должно было случиться с ним намного раньше.

Глава 8. Ночь, которая другая

С утра всё было как всегда, а после полудня — нет.

Андрей не сразу понял, что изменилось. Люди делали то же, что вчера: Увий возилась у очага, Изиви носила воду, старик с палкой — его звали, как выяснилось, Лапкас, и мультитул он вернул только к обеду, с таким видом, будто отдавал внука в чужую семью, — сидел на бревне и чинил корзину. Но делали они это иначе. Быстрее. Собраннее. Как делают люди, которые знают, что к определённому часу всё должно быть готово.

Воду носили не как вчера — по ведру, когда кончится, — а подряд, одну посудину за другой, пока все сосуды в доме не стали полными. Два больших горшка, деревянная кадушка, берестяные ёмкости — и пластиковая бутылка Андрея, которую Увий так ему и не вернула, а он и не просил. Дрова заносили в дом охапками, больше, чем нужно на вечер, — складывали у стены, до самой крыши. Скотину — Андрей насчитал трёх коров, телёнка и нескольких овец — пригнали с выпаса рано, когда солнце было ещё высоко, и загнали в ограду возле домов, а не в ту, что подальше, у леса. Собак посадили на привязь.

А детей позвали домой задолго до сумерек.

Это Андрей заметил, потому что и сам помнил, как это бывает: в деревне у бабушки детей загоняли с улицы только тогда, когда совсем темно, и то с третьего раза. Здесь детей позвали при полном свете. Один раз. Они пришли сразу — все, без споров, даже Пире, который обычно делал вид, что не слышит. Пришли и сели по домам. Не играли. Андрей видел, как соседская девочка, лет пяти, сидит на пороге своего дома и не выходит за него, хотя мать её не держит.

— Почему? — спросил он Вараша. Показал на детей, на воду, на скотину, развёл руками. — Что случилось?

Вараш посмотрел на небо, туда, где на востоке, над лесом, воздух уже начинал густеть к вечеру. Сказал три слова. Два Андрей знал — он записал их вчера в блокнот: «этот» и «ночь». Третьего не знал.

Пире, сидевший рядом, пришёл на помощь. Показал пальцем вверх, в небо, потом вытянул ладонь — и перевернул её. Вверх ладонью — вниз ладонью. Как переворачивают что-то на другую сторону.

Эта ночь — другая.

— Другая? — сказал Андрей. — Какая другая? Почему?

Вараш пожал плечами. Не отмахнулся — именно пожал: так пожимают плечами, когда спрашивают, почему зимой холодно. Другая. Бывают такие. Сегодня — такая.

* * *

Солнце садилось долго. Андрей сидел у стены дома, на бревне, где утром Лапкас плёл корзину, и смотрел, как за рекой, над лесом, небо становится сначала жёлтым, потом розовым, потом каким-то зеленоватым, как старое стекло. Рядом никого не было — все сидели по домам, и поселение, всегда полное голосов, стука, звона подвесок, лая, стояло тихое, как брошенное.

Потом на востоке, над тёмной полосой леса, поднялась луна.

Полная. Огромная, какой она бывает только у самого горизонта, медно-красная, с тёмными пятнами морей. Она выплывала из-за леса медленно и тяжело, как что-то живое, и Андрей, который не видел такой луны, наверное, с детства — в городе луну не видно, в городе её загораживают дома и засвечивают фонари, — засмотрелся.

— Смотри-ка, — сказал он вслух, сам себе, по-русски. — Как фонарь.

И поднял руку, показывая на неё пальцем.

Удар пришёлся по запястью — сверху, ребром ладони, сильно, так, что рука дёрнулась вниз и отозвалась болью до локтя. Андрей обернулся.

Увий. Она стояла у него за спиной — он не слышал, как она вышла. Лицо у неё было белое и злое. Она ничего не сказала — только схватила его за руку, ту самую, которой он показывал, прижала её вниз, к его колену, и держала, крепко, пока он не перестал сопротивляться. Потом так же молча отпустила, резко повернулась и ушла в дом, и Андрей услышал, как она что-то сказала там внутри — коротко и зло, — и как кто-то ответил ей, успокаивающе.

Он сидел, потирая запястье, и не понимал, что сделал.

Он посидел ещё немного. Луна поднялась выше, побелела, уменьшилась. Из дома вышел Вараш, посмотрел на Андрея, на луну — не поднимая руки, одними глазами, быстро, как смотрят на опасное, — и кивнул на дверь. Иди в дом. Сейчас.

* * *

В доме было иначе, чем вчера.

Огонь горел ниже — Увий пригасила его, сдвинула угли, прикрыла чем-то. Окошко в стене было заткнуто — не дощечкой, как вчера, а изнутри плотно набитым мхом. Дверь заперли: Вараш опустил поперёк неё тяжёлый брус в деревянные скобы. Щель под коньком, через которую уходил дым, тоже чем-то прикрыли — наполовину, так что дым теперь стоял ниже, и приходилось сидеть почти на полу.

Перед тем как запереть дверь, в неё заглянул седой — тот, что приходил в первый вечер.

Андрей узнал его сразу — по росту, по прямой спине, по седине, которая в сумерках светилась. Имени его он всё ещё не знал; про себя называл «седым». Седой не вошёл. Он стоял снаружи, на пороге, и в руке у него была ветка — тёмная, колючая, пахучая, — можжевельник, понял Андрей по запаху, который вдруг ворвался в дымную духоту: смолистый, горький, лесной. Седой медленно провёл ладонью по дверному косяку сверху вниз — с одной стороны, потом с другой, — будто проверял, крепко ли стоит. Потом нагнулся и положил ветку на порог, поперёк, аккуратно, как кладут что-то на стол. Сказал несколько слов — ровно, негромко, распевно, почти без интонации, как говорят то, что говорили уже тысячу раз. И ушёл к следующему дому.

Когда дверь закрыли, Увий подошла к порогу изнутри. Она не трогала ветку — та осталась снаружи. Она присела на корточки, положила ладонь на порог — не на середину, а в одно определённое место, у левого косяка, где дерево было темнее и глаже, чем везде, будто его много лет трогали руками, — и подержала так. Губы у неё шевелились. Потом она встала и ушла к огню, и больше к двери никто не подходил.

Андрей сидел на своём месте — у двери, у самого порога, на краю настила — и смотрел на это место у косяка, тёмное, отполированное ладонями.

Ему было не по себе. Не страшно — просто не по себе, как бывает в чужой квартире, когда хозяева вдруг начинают говорить шёпотом. Он смотрел, как Изиви укладывает Пире у дальней стены, как Увий садится между ними и дверью. Как Вараш кладёт рядом с собой лук, — не натягивая, просто рядом. Никто не ложился спать по-настоящему. Все сидели или лежали с открытыми глазами и молчали.

* * *

Голос раздался, когда луна, по его прикидке, поднялась высоко, — часа через два после заката. Андрей посмотрел на часы, подсветив их: 23:14.

Снаружи, у самого дома, у стены за спиной Пире, женский голос позвал:

— Пи-ре.

Тихо. Ласково. Нараспев, два слога, второй — вверх, протяжно, как зовут детей домой с улицы.

Андрей узнал этот зов. Не голос — голос он слышал впервые, мягкий, молодой, с тёплой хрипотцой. Он узнал саму мелодию: два слога, второй вверх. Так звал из леса мужской голос в первый вечер, у ручья. Так же.

В доме никто не шевельнулся.

— Пи-ре.

Ближе. Теперь у самой двери.

Андрей посмотрел на мальчика. Пире лежал у стены, завёрнутый в шкуру по самый подбородок, с открытыми глазами, и глаза в свете углей блестели. Он не плакал. Не дёргался. Лежал и смотрел в потолок, в дым, и не отвечал. Изиви рядом с ним держала его за руку поверх шкуры. Увий сидела прямо, как всегда, положив руки на колени. Лицо у неё было как камень.

Голос сказал что-то ещё — несколько слов, Андрей не понял ни одного. Только имя, опять: «Пире». И ещё одно слово, которое он знал, — «ава». Мама. Как будто: это я, мама. Это твоя мама.

Мать Пире была мертва. Этого ему никто не говорил, но он знал — знал с того самого вечера, как увидел, кто укрывает мальчишку на ночь, и увидел, что это не мать. Наверное, сестра Вараша: мальчишка лип к нему так, как липнут только к родному. И тут до него дошло. Шутка. Кто-то из соседей, кто знал её голос, или просто молодая женщина, умеющая подражать, — кому-то показалось смешным пугать осиротевшего ребёнка в «другую ночь». Его затопило злостью, горячей и почти облегчающей: наконец-то что-то понятное.

Он встал. Не до конца, в дыму — пригнувшись. Шагнул к двери. Брус, опущенный в скобы, — поднять, открыть, посмотреть в лицо этому шутнику, и…

Рука сжала его запястье. То же самое запястье, по которому днём ударила Увий.

Вараш. Он оказался рядом бесшумно, одним движением, как тогда в лесу из-за ели, и держал Андрея так, что хрустнули кости. Андрей повернулся к нему — и замолчал на полуслове.

У Вараша было лицо, какого Андрей у него не видел. Ни в лесу, с натянутым луком, ни у лип, когда он молча не пускал его в обход. Сейчас на этом лице был страх. Не осторожность, не тревога — именно страх, настоящий, голый, как у ребёнка, от которого кровь отливает от губ. Губы у Вараша были серые. Рука, которой он держал Андрея, была холодная и мокрая.

Вараш покачал головой. Один раз. Медленно.

И Андрей сел.

Голос звал ещё трижды. Потом замолчал. Потом, долго спустя, по крыше, над самым коньком, будто прошло что-то лёгкое — или это ветер тронул прикрытую щель. Потом ничего.

Вараш не отпустил его руку до тех пор, пока угли в очаге не начали сереть. Он сидел рядом, плечом к плечу, и держал, не сильно уже, — будто не Андрея держал, а себя.

* * *

Утро пришло туманом.

Андрей проснулся — оказывается, всё-таки уснул, сидя, привалившись к стене, — от того, что Вараш поднимал брус. В щель двери сочился серый свет. Вараш выглянул, постоял, вышел. За ним Увий. Андрей тоже поднялся — ему давно и сильно было нужно наружу — и вышел следом.

Туман стоял такой, что не было видно собственных ног. Белый, плотный, холодный, пахнущий рекой. Андрей отошёл от двери — шагов на двадцать, в сторону от домов, к кустам за навесом, как ходил вчера и позавчера, — сделал своё дело, повернулся и пошёл обратно.

Двадцать шагов. Он всегда считал шаги.

На двадцатом шаге дома не было. Был туман и мокрая трава под ногами.

Он сделал ещё десять. Остановился. Прислушался — ни звука, ни голоса, ни стука, ни звона. Как будто поселение исчезло. Он повернул налево, прошёл десять шагов — трава. Направо — трава. Он стоял в белом ничто, в двадцати шагах от дома, в котором прожил два дня, и не знал, в какую сторону идти.

Он хотел крикнуть. Набрал воздуха — и не крикнул. Опять, как в первый вечер у ручья, рот закрылся сам. «Не отвечай, если зовут. И не зови сам».

Он стоял. Туман медленно, неохотно редел — сначала проступил тёмный силуэт куста, потом жердь, потом угол ограды, где переминались коровы. Андрей стоял в пяти шагах от ограды, в другой стороне от той, куда шёл. Он прошёл мимо дома — мимо, в двух шагах, не увидев его, — и ушёл за него. Он посмотрел на часы. Двадцать три минуты.

Туман, сказал он себе. В таком тумане и в собственном дворе заблудишься. И только где-то глубоко, под рёбрами, там, где помнился вчерашний удар по запястью: вчера я показал на неё пальцем. Он отогнал эту мысль, как муху.

У дома стоял Вараш и смотрел на стену — на ту, за которой ночью лежал Пире, у которой звал голос. Андрей подошёл. Под стеной была мягкая, сырая земля, вся в росе, — та самая земля, в которой вчера он сам, проходя, оставил отпечатки ботинок. Его отпечатки и были — вчерашние, чёткие, с протектором. И больше ничего. Ни босых ног, ни обутых, ни собачьих, ни звериных. Ничего, что подошло бы к стене ночью и стояло у неё, зовя.

Вараш посмотрел на эту землю, на Андрея — и ничего не сказал. Не удивился. Как будто и не ждал найти там следы.

Из дома, протирая глаза, выполз Пире. Бледный, взлохмаченный, в шкуре на плечах. Увидел Андрея — и, к его изумлению, улыбнулся: спокойно, как ни в чём не бывало, как улыбался вчера утром. Подошёл, дёрнул за рукав, показал на стену. Сказал:

— Ава.

И, видя, что Андрей не понимает, показал пальцами на свои глаза. Потом на дом. Потом снова на глаза. И пожал плечами, по-взрослому, как пожимал Вараш.

Смотреть. Мама приходила смотреть.

Потом добавил ещё что-то, и Андрей с трудом, из двух знакомых слов и жеста — мальчик похлопал себя по груди и помотал головой, — понял: не за мной. Она приходила не за мной. Просто посмотреть.