Кӱсото

Шемвуй смотрел на ленту с непонятным выражением. Вараш — с интересом: он даже взял однажды конец и сам пробежал, чтобы понять, как это работает. Ошви — никак.

К вечеру первого дня Андрей знал, сколько они прошли, точнее, чем знал бы кто угодно в этом мире: четырнадцать с половиной километров. И сколько осталось, если Вараш прав насчёт двух дней: примерно столько же. Он записал это, и нарисовал в блокноте кривую тропы, и отметил ручьи, поляны, место, где лежала лиса. Это была первая карта этой земли, снятая почти по-настоящему.

* * *

На привале второго дня, в полдень, у ручья, Пире сидел рядом с Андреем и болтал.

Он болтал всё утро — так, как болтают дети, которые долго молчали, а потом вдруг начали говорить и не могут остановиться: про ленту, про землянику, про барсука, про то, что у бабки дома теперь будет весело, потому что он вернулся. Андрей понимал половину и кивал. Он лежал на спине в траве, глядя в небо сквозь листья, и ему было хорошо.

Потом Пире замолчал. Андрей не сразу заметил. А когда заметил — повернул голову.

Мальчик смотрел не на него. Мимо. На траву слева от Андрея, на полшага в сторону, на пустое место у его левого плеча. Смотрел спокойно, с интересом. И улыбался — вежливо, как улыбаются незнакомому взрослому, который им понравился.

Потом Пире что-то спросил. Не у Андрея — у пустого места. Подождал. Кивнул, будто получил ответ. Засмеялся.

Андрей медленно сел.

— С кем ты говоришь? — спросил он. У него были для этого слова.

Пире посмотрел на него — удивлённо, будто Андрей спросил, с кем тот сидит у ручья. Показал подбородком на пустое место рядом с Андреем.

— С ним. Он с тобой ходит.

Андрей похолодел. Он вспомнил первый вечер у входа в поселение: мальчик, который смотрит за его левое плечо и кланяется. Вспомнил порог: «Кто вошёл с тобой?» — «Старый. Он не остаётся».

— Какой он? — спросил Андрей. Голос сел. — Какой — он?

Пире охотно начал рассказывать. Для него это было продолжением той же болтовни — ещё одна интересная вещь, как барсук или лента. Андрей слушал и понимал не всё, но Пире помогал себе руками, как всегда, и руки говорили яснее слов.

Мужчина. Не старый — не очень старый. («Старый», — сказал тогда Пире на пороге. Значит, не про годы, мелькнуло у Андрея. Давний.) Вот такой — Пире поднял руку над головой — высокий. Лицо — худое. Усы — Пире провёл пальцем над своей губой. Бровь — Пире коснулся своей левой брови и провёл поперёк неё черту: разрезана. Одежда — Пире долго искал слово и не нашёл, и показал: зелёная, как листья, только тусклая. Короткая — до сюда, до пояса, а не до колен, как у всех. А на ней — Пире показал на свою грудь сверху вниз, точками, тыкая пальцем, — вот так, в ряд, маленькие, круглые, блестят. И на груди, сбоку — круглое, большое, блестит. А на голове…

Пире замялся. Потом подобрал с земли палочку и стал рисовать на влажном песке у ручья.

Шапка. Треугольная — нет, не треугольная: длинная, узкая, с углом наверху, с вмятиной посередине, как лодочка, перевёрнутая днищем вверх. Пире нарисовал её старательно, высунув язык. А потом, посередине шапки, спереди, над самым лбом, нарисовал ещё что-то маленькое. Пять линий. Острых. Сходящихся и расходящихся.

Звезду.

Пятиконечную звезду. Неровную, кривую, детскую — но звезду, которую Андрей видел тысячу раз в своей жизни: на плакатах, на памятниках, на старых открытках к Девятому мая, на пилотках в фильмах про войну. И на фотографии в бабушкином доме.

— Красная, — сказал Пире и ткнул палочкой в звезду. — Вот тут. Красная.

* * *

Андрей сидел над рисунком на песке и не мог пошевелиться.

Фотография висела в бабушкином доме над кроватью, в простенке между окнами, в деревянной рамке, под стеклом, пожелтевшая, с отбитым уголком. Прадед Степан. Бабушкин отец. Снят где-то в сорок втором, в каком-то городе, где был фотограф, — может быть, в Йошкар-Оле, на пути на фронт, — и прислан домой в письме, и бабушка берегла её всю жизнь. Андрей смотрел на неё каждое лето своего детства, засыпая. Молодой, худой, с тонкими усами. Гимнастёрка. Пуговицы в ряд. Пилотка, сдвинутая набок, и на пилотке — звёздочка. На груди — медаль; бабушка говорила, «за отвагу», и гордилась этим так, будто это она сама. И на левой брови — шрам, поперёк: бабушка рассказывала, мальчишкой упал с дерева.

Пропал без вести в сорок третьем. Бабушке было пять лет. Она всю жизнь не знала, где он лежит.

Пире смотрел на него с любопытством.

— Ты его знаешь? — спросил мальчик.

Андрей не ответил. Он смотрел на пустое место рядом с собой — на траву, на солнечные пятна, на ручей. Ничего. Никого.

Шапка с углом. И звезда.

Пятиконечную звезду никто здесь не рисует. Андрей не видел её ни на одной вещи, ни на одном узоре, ни на одной вышивке, ни на одном бронзовом украшении за шесть недель. Здесь были кольца, птицы, ёлочки, ромбы, кресты, волны. Звезды — не было.

— Он мёртвый? — спросил Андрей. Слова пришли сами.

Пире задумался. Посмотрел на пустое место, будто спрашивая. Потом покачал головой — не «нет», а как-то иначе: неуверенно, как качают головой, когда вопрос задан неправильно.

— Не мёртвый здесь, — сказал он. И подумал ещё. — Мёртвый — там.

— Где — там?

Пире махнул рукой. Не на лес. Не на небо. Не на землю. Куда-то — вбок, в сторону, в никуда, как машут дети, когда не знают, как объяснить. Там. Не здесь. Где-то, где он мёртвый. А здесь — не мёртвый. Здесь он просто ходит рядом.

* * *

Андрей не заметил, когда подошёл Шемвуй.

Тот стоял над ними, над рисунком на песке, и смотрел — на шапку, на звезду, на Пире, на Андрея. И на пустое место. Андрей видел, как Шемвуй скользнул по нему взглядом — быстро, как смотрел в первый вечер, уходя, — и как у него на скулах проступили желваки.

Шемвуй наклонился и стёр рисунок. Одним движением ладони, плашмя, как стирают написанное мелом. Шапка, звезда — всё исчезло, остался гладкий мокрый песок.

Потом он сказал Пире что-то — тихо, но так, что мальчик сразу вскочил и отбежал к Ошви. Потом повернулся к Андрею.

Андрей хотел спросить. Он уже открыл рот. Шемвуй поднял руку — ладонью вперёд, — и Андрей замолчал.

Шемвуй говорил медленно, выбирая слова, которые Андрей знал, — впервые за всё время говорил с ним сам, без Вараша, и явно старался, чтобы его поняли. Андрей разобрал не всё. Но главное разобрал — а вечером переспросил у Вараша и убедился, что не ошибся.

Не спрашивай мальчика. Не спрашивай про этого. Не смотри туда. Если на него смотреть — если спрашивать, если называть, если думать про него, — он останется. Он сейчас ходит и уходит. Не остаётся — помнишь? Мальчик сказал: не остаётся. А если на него смотреть, он останется. И тогда будет плохо. Тебе. Мальчику. Ему. Всем.

Андрей кивнул. Шемвуй смотрел на него ещё секунду — и отошёл.

* * *

Шли дальше молча. Пире больше не бегал с лентой — Андрей не решился его позвать, а Пире не просился. Мальчик шёл рядом с Ошви, держась за её корзину, и не оглядывался.

Андрей шёл и думал. И мысль, которая пришла к нему у ручья, не отпускала, и он не мог её прогнать, как прогонял раньше. Она была слишком простой. Слишком геометрической.

Прадед Степан умер в сорок третьем году двадцатого века. Где-то под Курском, или под Орлом, или где там, в каком-то поле, в какой-то воронке, — его так и не нашли. Он был мёртвым там. В двадцатом веке. Через тысячу четыреста лет отсюда.

А здесь — в этом мире, где Андрей теперь жил, — Степана ещё не было. Он не родился. Его мать не родилась. Его прабабка не родилась. Ни его, ни его звезды на пилотке, ни войны, ни Курска, ни фотографии в бабушкином доме — ничего этого ещё не существовало. Здесь он не мог быть мёртвым. Здесь его просто не было.

«Не мёртвый здесь. Мёртвый — там».

Мальчик сказал это не про место. Андрей понял это так ясно, как понимают на объекте, что ошибка не в измерениях, а в системе координат. Все эти недели он мерил, как геодезист, — метры, шаги, азимуты — и искал ошибку в расстояниях.

А ошибка, может быть, была не только в расстояниях.

Если рядом с ним ходит человек, умерший в сорок третьем, — значит, «там» и «здесь» это не только два места. Это ещё и два времени. И что-то между ними протекает — так же, как протекает затон, который оказывается то в часе пути, то в двенадцати минутах.

Так же, как протекло однажды у упавшей липы.

Он споткнулся о корень и чуть не упал. Вараш, шедший впереди, обернулся — Андрей махнул рукой: ничего.

Он не думал об этом раньше вот так, прямо. Он попал в прошлое: как — неизвестно, почему — неизвестно, несчастный случай, провал, дыра. Он ни разу не подумал, что эта дыра не единственная. Что то, что случилось с ним у липы, случается здесь постоянно, мелко, по-разному — с затоном, с Ондо, со старухой, которая называет дочь именем бабки, с пустым местом среди могил, — и что он просто попал в самую большую.

Лес шумел. Пире впереди держался за корзину Ошви. Шемвуй шёл последним — прямой, седой, молчаливый — и Андрей знал, не оборачиваясь, что тот смотрит ему в спину. Или — чуть в сторону. Туда, где за левым плечом, может быть, прямо сейчас шёл молодой худой человек в выцветшей гимнастёрке, с медалью на груди и с красной звёздочкой на пилотке, — ничего не говоря, никуда не торопясь, — и не оставался.

Андрей не обернулся. Шемвуй сказал: не смотри.

Он и не смотрел. Он только шёл — и впервые за шесть недель ему было не страшно, что он один в этом мире.

Глава 21. Запрет охотника

Утром третьего дня Андрей позвал Пире мерить дорогу — и потом не мог себе этого простить.

Позвал, потому что мальчишка с вчерашнего полудня не сказал ни слова. Шёл рядом с Ошви, держась за её корзину, смотрел под ноги, и Андрей видел, что тот боится — не призрака, нет, а того, что сделал что-то не так, что Шемвуй сердится, что из-за него было плохо. Андрею хотелось, чтобы он снова засмеялся. Он достал ленту, отмотал свои двадцать метров, протянул мальчику конец и показал вперёд, на поляну: беги.

Пире посмотрел на Шемвуя. Шемвуй ничего не сказал. И Пире, помедлив, взял конец и побежал.

Поляна была широкая, в высокой траве по пояс, с кочками и валунами, прогретая утренним солнцем. Пире бежал через неё, и лента разматывалась за ним, трепеща, и он кричал уже своё «Всё!» — ещё не добежав, от радости, — и вдруг остановился. Не у конца ленты. Посреди травы. И закричал по-другому.

Андрей добежал до него первым.

Мальчик сидел в траве и держался за ногу, за щиколотку, и глаза у него были огромные и мокрые. На щиколотке, чуть выше косточки, — две крошечные точки, рядом. Красные. Из них медленно выступала кровь.

В траве, в двух шагах, у тёплого валуна, Андрей увидел, как что-то тёмное, узорчатое, толщиной в палец, неторопливо уползает в щель между камнями.

Гадюка.

* * *

Ошви пришла через полминуты и сделала всё так быстро, что Андрей даже не успел подумать, что сам бы сделал.

Она уложила Пире на спину, прямо в траву. Велела не двигаться — жестом, коротко, так, что мальчик замер. Выдавила из ранок кровь, сколько вышло. Промыла водой из фляги — не из Андреевой бутылки, а из своей, кожаной, куда с утра набрала какого-то отвара. Потом достала из корзины пучок травы, разжевала, приложила к укусу, замотала. Потом села рядом, положила ладонь Пире на грудь, другую — на ногу, выше укуса, и заговорила.

Это было похоже на то, что она говорила над парнем из затона, — ровно, быстро, без интонации, повторяя. Только слова были другие. Андрей уловил «змея», «камень», «назад», «зуб». И «холодный» — много раз. И ещё что-то про то, как змея уходит под камень и не выходит, пока камень не заговорит. Невозможное условие. Опять ловушка — как тогда, внизу, с рыбой, которая оставит след на сухом камне.

Три раза, слово в слово. Потом Ошви плюнула на траву рядом с валуном, где скрылась гадюка, и растёрла плевок ногой.

А потом — Андрей видел её лицо — перестала быть уверенной.

Нога у Пире опухала на глазах. К полудню она раздулась от щиколотки до колена, стала багровой, глянцевой, горячей. Мальчика вырвало — один раз, потом ещё. Он стал бледный, мокрый, вялый, глаза закатывались, и он всё время хотел спать, а Ошви не давала — трясла его за плечо, говорила с ним, заставляла отвечать.

Андрей стоял рядом с лентой в руках, со своими двадцатью метрами красно-белой пластиковой полосы, которую он дал мальчику, чтобы тот побегал, и чувствовал, как у него внутри всё медленно и тяжело проваливается.

Он знал про гадюк всё, что пишут в памятках для туристов: для взрослого укус редко смертелен, для ребёнка другое дело; покой, обильное питьё, холод, врач, сыворотка; не резать, не жгутовать, не давать спиртного. И ни одна памятка не говорила, что делать, если до ближайшего врача тысяча четыреста лет.

* * *

Решали в тени, у края поляны.

Андрей понимал не всё. Но понимал достаточно — и потом, вечером, досказал себе недостающее.

До поселения — Вараш показал рукой — прямо вон туда, на северо-восток. Если идти, как они шли, — вокруг: по краю большого болота, через ручьи, по тропе, которую знали все, — до вечера следующего дня. Полтора дня. С ребёнком на руках — дольше. С ребёнком, которого рвёт, который горит, которого нельзя трясти, нельзя оставлять одного на холоде ночью у болота, — Ошви покачала головой. Она сказала что-то Варашу, коротко, глядя ему прямо в глаза, и одно слово Андрей знал. «Не донесём».

А если прямо…

Вараш ничего не сказал. Он смотрел туда, на северо-восток. Туда, где за поляной, за полосой березняка, начинался лес. Андрей посмотрел тоже — и сначала ничего особенного не увидел. Лес как лес. Ели, тёмные, старые, и между ними — сумрак.

Потом увидел, что Вараш смотрит на этот лес так же, как смотрел в первый день у лип. Терпеливо. Как на горячую плиту.

— Туда нельзя, — сказал Андрей. Не спросил — сказал. Он уже знал это лицо.

Вараш не ответил.

Ошви посмотрела на Вараша. Потом на Шемвуя. Шемвуй сидел на камне, уперев ладони в колени, и тоже смотрел на северо-восток, и лицо у него было такое, будто его ничего не касается.

Вараш сказал — не громко, одним словом — «нет». И повторил. И тогда, впервые за всё время, что Андрей его знал, начал рассказывать. Сам. Без вопросов.

Андрей понимал с пятого на десятое. Но руки Вараша, как всегда, говорили яснее слов, и он понял.

Давно. Вараш был маленький — ладонь у колена, как Пире. Зимой. Один человек из их поселения — Вараш назвал имя, которое ничего не сказало Андрею, но потом добавил «сын Лапкаса», и Андрей вздрогнул, — пошёл этим лесом. Прямо. Потому что было быстрее: он гнался за лосем, раненым, и не хотел упустить. Он прошёл. Вышел с другой стороны. Вернулся домой — с лосем, с мясом, живой, весёлый.

А через три дня перестал есть.

Сидел у дома и смотрел на тот лес. Не спал. Не говорил. Смотрел. Его звали — не отвечал. Мать звала — не отвечал. Лапкас звал — не отвечал. На седьмой день утром его не было. Нашли у края этого леса. Сидел под елью, лицом к деревьям, прямо, как живой. Замёрзший.

Вараш показал, как он сидел: спина прямая, руки на коленях, лицо — туда. Вараш видел его сам. Ему было — ладонь у колена.