Кӱсото

И никто на него не наступал.

Андрей стоял на краю поляны и смотрел, как люди идут мимо. Женщина с корзиной — обогнула. Двое мужчин с носилками — обогнули, хотя им пришлось перехватывать носилки на повороте. Даже дети — обогнули, не глядя, как обходят то, что обходили всегда.

Он спросил у Вараша. Показал на пустое место. Вараш посмотрел туда и ничего не сказал — отвернулся.

Тогда Андрей спросил у женщины, проходившей мимо, — у той полной, добродушной на вид, что утром причитала громче всех. Показал: что там? Кто? Она посмотрела на пустое место, потом на него, и сказала — просто, как говорят очевидное:

— Там лежит.

Кто-то лежит. Похоронен. Андрей кивнул.

А через минуту, у самой опушки, он спросил снова — у старика, который шёл последним, опираясь на палку. Показал туда же. Старик посмотрел, пожевал губами и сказал — так же просто, так же уверенно:

— Там никого нет.

Андрей переспросил. Старик повторил. Никого. Пусто. Никто там не лежит.

Андрей стоял между двумя ответами, как между двумя противоположными показаниями приборов. Там лежит — там никого нет. Оба сказаны без тени сомнения. Оба — людьми, которые знали эту поляну всю жизнь.

Он вспомнил свою ошибку в первые дни, когда спросил у детей имя, и вспомнил, как тогда всё замолчало. Но сейчас ничего не замолчало. Сейчас ему просто ответили — два раза, и по-разному.

* * *

Пире, оказывается, был рядом.

Мальчик стоял у опушки, отстав от мачехи, и смотрел туда же, на пустое место в ряду. Смотрел долго, внимательно, прищурившись от солнца. Потом сказал — не Андрею, никому, — спокойно, как говорят о погоде:

— Там стоит.

Андрей похолодел. Он посмотрел на пустое место — трава, солнце, сосновая тень. Никого.

— Кто стоит? — спросил он. Он знал эти слова.

Пире открыл рот, чтобы ответить.

И не успел. Сзади подошла Ошви — быстро, бесшумно, — и положила ему руку на плечо. Просто положила — не сжала, не дёрнула, как дёргала Увий. Сказала одно слово, тихо. И Пире закрыл рот и опустил голову. Ошви посмотрела на Андрея — коротко, без всякого выражения — и увела мальчика к мачехе.

А Андрей сделал то, чего делать было нельзя. Он пошёл к пустому месту.

Не на него — к нему. К краю. Ему нужно было посмотреть. Он был геодезист, и перед ним была аномалия: ряд с равными промежутками и пропуск в ряду, которого все избегают, про который одни говорят «лежит», а другие «никого». Это можно было проверить. Можно было посмотреть, есть ли просадка грунта — могила всегда даёт просадку, даже через много лет. Можно было поискать края ямы. Можно было, в конце концов…

Его схватили за руку, когда до края пустого места оставалось три шага.

Рука была сухая, тяжёлая, с длинными пальцами — и на запястье, под задравшимся рукавом, Андрей увидел блестящую, стянутую, неровную кожу ожога.

Шемвуй.

Андрей не знал, что он здесь. Не видел, когда тот пришёл. Может быть, утром, пока готовили тело; может быть, только что. Шемвуй держал его за руку выше локтя и смотрел ему в лицо — не зло, но так, что у Андрея пересохло во рту. Сказал одно слово. Потом ещё. Андрей понял оба. Первое — то самое «нельзя». Второе — «не твоё».

Андрей попытался — у него хватило глупости — объяснить. Показал на пустое место, на соседние могилы, на ряд. Сказал, как мог: одни говорят — там лежит. Другие — никого. Почему? Кто прав?

Лицо Шемвуя стало каменным.

Он ничего не объяснил. Он просто развернул Андрея за локоть — силой, как разворачивают упрямого телёнка, — и повёл к опушке, к тропинке, прочь от пустого места. И отпустил, только когда они вошли под сосны. И пошёл дальше, не оглядываясь, прямой, седой, быстрый, догоняя процессию.

* * *

По дороге назад, когда они отстали от остальных, Пире, шедший рядом, вдруг потянул Андрея за рукав.

Андрей наклонился. Мальчик показал глазами вперёд — на прямую спину Шемвуя, шагавшего далеко впереди. И прошептал, приблизив губы к самому уху Андрея, так, как дети шепчут самые важные тайны:

— У него рука — не от огня.

Андрей не понял. Переспросил. Пире повторил, медленнее, показав на своё запястье, на то место, где у Шемвуя начинался ожог:

— Не огонь. Обожгло — не огонь.

— А что? — спросил Андрей.

Пире пожал плечами — точно так, как пожимал Вараш. Не знаю. Просто не огонь. И побежал вперёд, к мачехе, будто ничего не говорил.

Андрей шёл по сосновому лесу, глядя в спину Шемвую, и думал.

Сегодня ему дважды не ответили — и не потому, что не знали. «Там лежит» и «там никого нет», и ни один из двоих не удивился вопросу. К пустому месту его не пустили. Ему сказали «не твоё». Мальчика, который видел, кто там стоит, увели, не дав договорить.

Он всё это время думал, что здешние люди просто не умеют объяснять. Что у них есть правила без объяснений, потому что объяснения потерялись — как потерялся смысл рюмки водки на бабушкином столе. Что знание утекло сквозь поколения, как вода сквозь пальцы, и осталась одна привычка.

А сегодня он впервые подумал о другом. Может быть, объяснения не потерялись. Может быть, их прячут. Не от него одного. От всех. Нарочно.

* * *

Вечером, в доме Пюнчо, считали.

Андрей сидел у стены и слушал, и понимал теперь больше, чем утром, — может быть, потому, что считают на любом языке одинаково. Брат покойного, старший из мужчин, вдова, двое соседей. Сеть Пюнчо — кто будет ставить? Брат. Лодка, которую Пюнчо тесал весной, — та самая, из-за которой он погиб, — недотёсанная, лежит на катках у воды. Кто будет доделывать? Пёртан — если возьмётся; а если не возьмётся — никто, и лодки не будет. Дрова на зиму — кто? Соседи — по очереди. Вдова с младенцем и двумя малышами — куда? К своим, вверх по малой реке, к отцу, — осенью, когда соберут то, что посадили. Рыба, которую Пюнчо должен был наловить на большом ходе, — рыбы этой не будет. Её надо поделить — кто сколько даст из своего.

А Пире?

На этом вопросе все посмотрели на Вараша. Вараш ответил одним словом, коротко, как отвечают на то, что давно решено. Андрей понял: к нам. Домой. К бабке.

Пире сидел в углу, у огня, рядом с младенцем, который наконец уснул, и не поднимал головы. Он так и не заплакал.

Андрей смотрел на мужчин, раскладывающих по пальцам сеть, лодку, дрова, рыбу. В его мире человек умирает — и начинается бумажная работа: свидетельство, справки, наследство, пенсия по потере кормильца. Здесь его работу раскладывали по живым в тот же вечер, над ещё не остывшим очагом. Кто закинет его сеть. Кто дотешет его лодку. Кто накормит его детей.

Мёртвым — старый топор. Живым — всё остальное.

Он подумал о своей однокомнатной квартире на седьмом этаже, о своей ипотеке, о своей работе — и о том, кто, если он не вернётся, будет делать его работу. Никто. Её просто отдадут кому-нибудь в отделе. Его сеть никто не будет ставить. У него не было сети.

Пире в углу, не поднимая головы, пошарил у себя за пазухой, достал что-то маленькое и зажал в кулаке. Андрей не видел что. Может быть, камешек. Может быть, обрывок той самой верёвки.

Глава 19. Когда сеть рвётся

Большая рыба пошла на пятый день после похорон, и на берег вышли все.

Андрей никогда не видел столько людей в одном месте с того вечера, как провалился в этот мир. Люди приплыли с трёх рек — на лодках, на плотах, связанных из брёвен, — и берег у нижнего поселения превратился в табор: шалаши, кострища, вешала, связки прутьев для коптилен, дети, собаки, лодки, лодки, лодки. Говорили на трёх говорах сразу, и Андрей, который за три недели научился отличать верхних от нижних, теперь слышал третий — людей с малой тёмной реки, которые растягивали слова ещё сильнее нижних и вместо «да» кивали подбородком вверх, как будто показывали на небо.

Утром, до того как начали, Шемвуй и седобородый старик из нижних вышли к самой воде. Постояли. Старик держал в руках первую рыбу — ту, что вытащили на рассвете, крупную, ещё бьющуюся. Шемвуй сказал что-то — длинно, распевно, ровно, повторяя одни и те же слова, — и старик опустил рыбу обратно в воду. Живую. Первую. Андрей видел, как она, опомнившись, ударила хвостом и ушла в глубину.

Потом взялись за сети.

* * *

Большая сеть была не одна. Она была сшита из нескольких.

Андрей разглядел это не сразу, а разглядев, долго изучал места сшивок. Каждый дом приносил свою сеть — ту, которую плёл зимой, чинил весной, берёг, как берёг Вараш свою десятиметровую, — и здесь, на берегу, их связывали вместе, край к краю, крепко, толстыми нитками, в одну длинную стену. Варашева сеть тоже была там — Андрей узнал её по узлам, которые они вдвоём перевязывали по вечерам наверху, у реки. Она легла в середину, между сетью Рывыжа и чьей-то нижней.

Сверху по всей длине стены шёл ряд поплавков — кусочков коры, свёрнутой бересты, лёгкого сухого дерева, — чтобы верхний край держался на воде. Снизу — ряд грузил: обожжённые глиняные кольца, камни с проточенной бороздкой, обвязанные нитью, — чтобы нижний край ложился на дно. Всё это Андрей видел руками: его поставили привязывать грузила, и к середине дня пальцы у него были в порезах от нитки.

Сеть завели в реку ниже поселения — там, где протока выходила из поймы в основное русло и рыба шла из травы в реку широким потоком. Завели на лодках, поперёк протоки, от берега до берега, дугой. А потом два десятка людей — мужчины, женщины, подростки — взялись за верёвки на обоих концах и потянули к берегу.

Андрей тянул тоже. Верёвка была мокрая, толстая, скользкая, и тянуть надо было не рывками, а ровно, всем весом, откидываясь назад, — и все вокруг тянули в одном ритме, и кто-то впереди задавал этот ритм голосом, коротким выкриком на каждый шаг назад. Андрей сначала сбивался — тянул, когда другие отпускали, отпускал, когда тянули, — и мужик позади него, огромный, пахнущий рыбой, беззлобно толкал его в спину: не так. С голосом. Слушай голос. На третьем заходе Андрей поймал ритм — и вдруг почувствовал то, чего не чувствовал никогда: что он не тянет верёвку, а что верёвку тянут все, и он — часть этого «все», как одно звено в цепи.

Сеть вышла на мелководье, и вода в ней закипела. Рыба билась, выпрыгивала, блестела серебром, и дети с визгом кидались в воду с корзинами, и Пире был среди них — впервые за эти дни Андрей видел, как он кричит и смеётся. Рыбы было столько, что Андрей не верил глазам. Корзины, корзины, корзины. Её выбрасывали на берег, и женщины тут же, на песке, начинали потрошить — быстро, ловко, не глядя, как лущат семечки.

Так было три дня. Утром — сеть, днём — рыба, вечером — коптильни, ночью — песни у костров, которых Андрей не понимал, но которые почему-то не хотелось переставать слушать. Он спал по пять часов, пальцы у него распухли от ниток и рыбьих плавников, и он был счастлив — просто, глупо, по-детски счастлив, как не был, наверное, с тех пор, как ездил на лето к бабушке.

На четвёртую ночь пошёл дождь.

* * *

Дождь шёл не здесь. Здесь только накрапывало — до утра, мелко, лениво. Ливень прошёл выше, на трёх реках, откуда приплыли люди, — ночью над лесом на севере мигали зарницы, но грома не было слышно. Никто не придал этому значения. Сеть с вечера оставили стоять в протоке, как оставляли все три ночи: к утру в неё набивалась рыба.

Андрей проснулся от крика.

Кричали на берегу. Он выскочил из шалаша — ещё серело, туман, — и увидел, что вода изменилась. Река, вчера спокойная, прозрачная, теперь была мутной, бурой, и шла быстро, и несла на себе ветки, траву, пену, клочья тины. Уровень поднялся — Андрей видел это по отмели, на которой вчера потрошили рыбу: её больше не было, над ней текла вода. На ладонь, на две — за одну ночь.

А там, где протока выходила в реку, где стояла сеть, — из воды торчали корни.

Огромное дерево. Вывороченное с корнем где-то выше, смытое подмытым берегом, принесённое ночной водой, — оно шло вниз по течению, как таран, и въехало в сеть. Андрей видел, как люди бегут по берегу, как спихивают лодки, как кто-то кричит, срывая голос. Видел, как на воде, вокруг корней, болтаются клочья — обрывки поплавков, кусок сети, вздувшийся пузырём, — и как ствол, медленно поворачиваясь, тащит за собой всю стену сети, скручивая её вокруг себя, как нитку вокруг пальца.

Её вытаскивали полдня. Сначала — дерево: рубили ветки прямо с лодок, отталкивали шестами, тянули верёвками к берегу, чтобы оно не утащило сеть дальше, в реку. Потом — саму сеть: из-под ствола, из-под корней, из путаницы веток, по кускам. Андрей стоял по грудь в холодной мутной воде и тащил, и распутывал, и снова тащил, и в какой-то момент, когда сеть зацепилась за сук, дёрнул сильнее, — и услышал, как с треском лопнуло несколько ячей. Огромный мужик рядом с ним — тот, что учил его тянуть с голосом, — схватил его за руку и молча показал: не рви. Распутай. Андрей распутал.

Когда сеть наконец вытащили на берег и расстелили на траве во всю длину, все замолчали.

Середины не было.

Не совсем не было — были клочья, обрывки, спутанный ком, лохмотья ячей, свисающие, как паутина с разорванной паутины. Дерево прошло прямо через середину стены и разорвало её, как рвут бумагу. Кусок длиной шагов в двадцать был уничтожен. Ещё столько же — порван местами, спутан, перекручен.

Андрей посмотрел, чья это середина.

Варашева. И Рывыжа. И та, нижняя, что между ними.

* * *

Он ждал ссоры. Он был уверен, что будет ссора: кто виноват, кто не убрал сеть, кто не посмотрел на небо, кто не заметил зарниц на севере. Он знал, как это бывает у людей. На любом объекте, когда что-то ломалось, первым делом искали виноватого, потом — крайнего, а потом уже думали, как чинить.

Ссора была — короткая. Рывыж кричал на кого-то из нижних, что сеть надо было убрать с вечера, что он говорил, что видел зарницы. Нижний кричал в ответ, что три ночи стояла — и ничего. Потом седобородый старик из нижних, тот, что утром отпускал первую рыбу, сказал что-то — одно слово, — и они замолчали.

А дальше было не то, чего ждал Андрей.

Никто не стал искать виноватого. Старики — трое, от трёх рек — сели в круг на берегу, возле растерзанной сети, и стали считать. Андрей сидел рядом и слушал, и через Вараша, через Пире, через свои полторы сотни слов понимал главное.

Не кто виноват — а кто сколько даст. Сеть рвали не Вараш и не Рывыж. Сеть рвала вода. Но рыба, которую не поймают в эти дни, — это рыба всех, кто тянул. Значит, и чинить — всем, кто тянул. Нитки — от каждого дома, сколько у кого есть с зимы. Руки — от каждого дома, сколько у кого свободно. Рыба, пойманная целой частью сети, — делится как прежде, по домам, но дома, чья сеть порвана, получат больше, потому что их сеть приняла на себя дерево.

Андрей слушал и думал: страховка. Никто не придумывал этого слова, никто не подписывал полисов, а работало так же: беда одного раскладывается на всех, потому что завтра она может случиться с любым. Только вместо страховой компании были три старика на берегу, считавшие нитки.

* * *

Чинили сеть пять дней. Андрей чинил вместе со всеми — сначала неумело, потом лучше.

Ему дали иглу — плоскую, деревянную, длиной в ладонь, с вырезом на одном конце и острым носом на другом, — на которую была намотана нитка. И кусок сети, натянутый между двумя кольями. И показали: вот так. Нитку — через ячею. Петлю — вот так. Узел — вот так, затянуть. Следующая ячея — по мерке, по дощечке, чтобы все были одинаковые. Ещё раз. Ещё. Ещё.

Он сидел над сетью с утра до вечера. Пальцы онемели, потом заболели, потом опять онемели. Спина горела. Он считал — не мог не считать. Одна ячея — полминуты, если хорошо идёт, — у женщин рядом шло втрое быстрее. В одном шаге сети по длине и по высоте — он прикинул — ячей сотни. В двадцати шагах разорванной сети — тысячи. Десятки тысяч узлов. Каждый — руками.

Он вспомнил, как в прошлом году, собираясь на рыбалку с приятелем на Кокшагу, зашёл в магазин и купил сеть. Ему даже не понравилась — слишком мелкая ячея, — но переделывать было лень, и он купил. Пятнадцать минут. Тысяча двести рублей. А потом потерял её на коряге, выругался и не стал нырять, потому что вода была холодная. Он даже не помнил, как она выглядела.

Здесь нитка кончилась на третий день. Женщины принесли ещё — из всех домов, у кого что осталось с зимы. На четвёртый день нитки не хватило снова, и половину дыр стали штопать старыми нитками, выдранными из самой сети, — из тех кусков, что порвались так, что их уже не спасти. Рвали мёртвое, чтобы зашить живое.

* * *

Старики тем временем считали дальше. И от их счёта Андрею становилось всё тревожнее.

Сеть починят — но не всю. Двадцать шагов не спасти, нитки нет. Сеть станет короче. Короче сеть — меньше рыбы, каждый день, до конца большого хода. Большой ход кончится через несколько дней — и если бы сеть была целой, этих дней хватило бы, чтобы засушить столько, сколько нужно на зиму. А теперь — не хватит.

Значит — осенью ловить больше. Осенью рыба другая, ловить её труднее. Значит — больше охоты. Значит — мужчины уйдут в лес раньше, и их не будет на полях, когда созреет зерно. Значит — женщинам больше работы на полях. Значит…

И обмен. Вараш вёз вниз шкурки, стрелы и чаши Лапкаса, чтобы выменять у людей большой реки — иногда они поднимались сюда — на железо и соль. Теперь меньше рыбы — меньше, что сушить, меньше, что отдать своим в долг, меньше, что можно обменять. Меньше железа. Меньше соли. Сломанный нож Вараша, который он носил с собой в мешочке с мхом, — скорее всего, так и останется сломанным.

Андрей сидел над своей сетью, тыкал деревянной иглой в ячею и думал, что одно дерево, принесённое ночной водой с лесистого берега где-то на севере, перестроило жизнь трёх рек до самой зимы. Просто вода поднялась, пока все спали.

Он записал на левой странице, в «Опасностях»: «Сеть — 20 шагов потеряно. Нитки нет. Рыбы на зиму — меньше. Железа, соли — меньше. Всё из-за одного дерева». И подчеркнул «одного».

* * *

Железо нашли на пятый день, когда разбирали последний, самый спутанный ком — тот, что вытащили из-под корней.

Нашёл Андрей. Он распутывал обрывки верхней части сети — той, что с поплавками, — и пальцы наткнулись на что-то твёрдое, холодное, тяжёлое. Оно сидело в ячеях так плотно, будто его вплели: обрывки нитки обмотались вокруг, затянулись, и вытащить его сразу не получилось. Он расковырял ножом мультитула — осторожно, чтобы не резать живую нитку, — и вытащил.

Кусок железа. Рыжий, тёмный, изъеденный, в чешуе ржавчины, тяжёлый не по размеру — длиной в ладонь, узкий, с одним концом острым, а другим обломанным. Как наконечник — копья? стрелы? — только сломанный. И погнутый: острый конец загибался вбок, как будто тот, во что его воткнули когда-то, повернулся.

Андрей держал его на ладони и смотрел.

Потом посмотрел на сеть. Это была верхняя часть. Та, что с поплавками. Та, что всё время шла по поверхности или у самой поверхности. А железо тонет. Оно не могло приплыть по течению и застрять в поплавках. Оно могло лежать на дне — и попасть в нижнюю часть сети, с грузилами, там, где сеть волочится по дну. Но не в верхнюю.

Только железо сидело не среди комьев земли и не среди корней. Оно сидело в ячеях. Обмотанное ниткой. Туго. Будто кто-то привязал.

Он показал его Варашу. Вараш взял — посмотрел, повертел, — и Андрей увидел, как у него дрогнуло лицо, как тогда, в первый день, на слове «Кожлаял». Вараш показал железо седобородому старику из нижних. Старик посмотрел — и не взял в руки. Сказал что-то Варашу. Андрей уловил «старое». И ещё: «не наше». Не нашей работы. Не наших рук.

Потом железо показали Шемвую.

Шемвуй посмотрел на него долго. Очень долго — дольше, чем смотрел на Андрея в первый вечер. И тоже не взял в руки. Андрей видел, как его левая рука — та, с ожогом, — сама собой, будто без его ведома, потянулась к правому рукаву и одёрнула его, до самого запястья, хотя рукав и так был опущен. Потом Шемвуй поднял глаза на Андрея и сказал слово, которого Андрей не знал.

Вараш потом перевёл, как понял: «Твоё». Раз ты нашёл — значит, твоё.

Никто не хотел брать. Здесь, где каждый обломок ножа носили с собой как деньги, где за заклёпку спорили, — кусок железа длиной в ладонь, почти целый наконечник. И никто не протянул руки.

Андрей завернул его в тряпицу, которую дала Ошви для пятки, — пятка уже зажила, — и положил на дно рюкзака. Рядом с выключенным телефоном в обёртке от батончика. Рядом с бумажником, в котором лежали две тысячи сто рублей.

Самое ценное здесь — рядом с самым бесполезным. И он пока не знал, что из этого что.

Глава 20. Кто идёт рядом

Назад шли пешком. Почему — Андрей сообразил не сразу, а сообразив, удивился, как не догадался раньше.

Лодки оставались внизу, с Рывыжем: ему предстояло ещё несколько дней выменивать свои шкурки на то, что приплыло с трёх рек, и потом — долго, трудно, против течения, с грузом — подниматься домой. Вверх по реке лодка шла втрое медленнее, чем вниз, и двое людей на шесте за день продвигались меньше, чем один человек пешком за полдня. Река, которая вниз была дорогой, вверх становилась работой.

А пешком — Вараш показал на пальцах — два дня. Может быть, чуть больше. Через лес, напрямик, по тропам, которые знали только те, кто по ним ходил.

Шли впятером. Вараш. Андрей. Пире, у которого теперь не было другого дома, кроме дома бабки наверху. Шемвуй. И Ошви.

Ошви шла, потому что её позвали наверх. Там, в поселении, была женщина, которой скоро рожать, — Андрей её помнил, соседку Увий, молчаливую, с тяжёлой походкой, — и у неё прошлые роды кончились плохо. Шемвуй, уходя вниз, обещал ей привести Ошви. И вёл. Ошви шла с двумя корзинами за спиной, набитыми горшочками и туесками, быстро, не отставая, и по дороге то и дело сворачивала в сторону, срывала что-то, нюхала, клала в корзину, и снова догоняла, не сбавив шага.

Прощались на берегу, рано, по росе. Андрей оглядывался на нижнее поселение, пока оно не скрылось за деревьями. На гриве, у последнего дома, стоял старый вяз, и у его корней, он знал, лежал свежий кусок коры с двумя горками каши. Шоныви стояла у порога и смотрела им вслед — маленькая, прямая, неподвижная. Потом повернулась и ушла в дом.

Ондо, когда они проходили мимо, сидел на перевёрнутой лодке и смотрел вверх по реке. Не на них.

* * *

Лес в середине июня был другим, чем в мае, когда Андрей продирался через него от ручья.

Тогда он был мокрым, серым, голым, завальным, и Андрей видел в нём только препятствия. Теперь лес стоял зелёный до черноты, густой, тёплый, звенящий, и пах так, что кружилась голова: смолой, нагретой хвоей, прелью, земляникой. Земляника! Андрей увидел её на первой же поляне — красные капли в траве, — и остановился, и Пире, засмеявшись, упал на колени и стал рвать и есть горстями, и Андрей рядом с ним тоже.

Но и теперь он видел не всё — и знал уже, что не видит.

Вараш шёл впереди и читал лес, как всегда. Показывал: здесь прошли кабаны, вчера — вот, земля перерыта. Здесь лось ел кору, давно, зимой. Здесь, на песчаном пятне, — след, длинный, узкий, с когтями: барсук. Здесь — Вараш остановился, присел, показал на примятую траву — лежала лиса, днём, на солнце, и ушла, когда услышала их. Андрей смотрел на примятую траву и видел примятую траву. Но он уже не спрашивал «откуда ты знаешь». Он запоминал.

А Ошви читала другой лес. Андрей поначалу не понимал, что она делает, — сворачивает, срывает, снова идёт. Потом разглядел: она собирает. Не всё подряд — избирательно, как хозяйка на рынке. Вот эту траву — с этой поляны, а не с той. Эти листья — только молодые, верхние. Этот корень — здесь, у ручья, а в сухом месте такой не годится. Она срывала что-то с жёлтыми цветами, растирала в пальцах, нюхала, иногда давала понюхать Андрею — и называла, и объясняла жестом: для живота, для раны, для сна. Андрей узнал немногое. Зверобой — кажется, он. Тысячелистник — точно. Подорожник — тот самый, что был у него на пятке. Остальные — нет. Он видел травы, которые видел всю жизнь по обочинам, и впервые понимал, что каждая из них для кого-то — лекарство, еда или яд, а для него — просто трава.

Шемвуй шёл последним и молчал.

* * *

Андрей мерил дорогу.

Он начал это ещё в первый день, по привычке, как делал на реке, — считал шаги, засекал время, смотрел на компас. А потом придумал, как делать это быстрее и точнее, и привлёк Пире.

У него оставался рулон сигнальной ленты — почти весь, красно-белый, — и он отмотал от него кусок длиной, по рулетке, ровно в двадцать метров. Один конец держал сам, другой давал Пире, и Пире бежал вперёд по тропе, пока лента не натягивалась, — и останавливался, и ждал. Андрей подходил к нему, отмечал в блокноте «один», забирал конец, и Пире бежал снова. Двадцать метров. Ещё двадцать. Мерная лента — так мерили землемеры сто лет назад, цепью, только у него была лента вместо цепи и мальчик вместо помощника.

Пире был в восторге. Это была игра — лучшая игра на свете, — и в ней он был главным: бежал, натягивал, кричал «Всё!», когда лента звенела, как тетива. Андрей видел, что мальчишка оживает — впервые с тех пор, как умер отец. Он бегал по тропе с красно-белой лентой, как с флагом, и смеялся, и не думал о свежей могиле у бора.