Кӱсото

Денис Пожидаев

Кӱсото

Часть I. Чужой лес

Глава 1. Линии на экране

На экране роща была похожа на след от мокрой кружки.

Андрей развёл пальцами масштаб, и след послушно распался на вершины полигона — сорок семь точек, у каждой номер, высота и дата. Он снимал этот контур в апреле, по последнему снегу, и помнил почти каждую: где нога проваливалась в наст по колено, где приходилось продираться с вехой через малинник, где на двадцать третьей точке приёмник полчаса не мог поймать фиксированное решение, потому что над головой смыкались липы толщиной в два обхвата. Теперь всё это было тонкой зелёной линией на сером фоне. Вокруг неё, делая аккуратный крюк, шла красная — ось будущей линии электропередачи.

Крюк стоил триста сорок метров провода, две лишние опоры и месяц переписки.

Изначально ось шла прямо. Андрей сам её и провёл — зимой, в тёплом офисе на Первомайской, по ортофотоплану, по рельефу, по здравому смыслу: от подстанции к новой ферме, по сухому водоразделу, через край леса, где всё равно ничего не растёт, кроме старых лип и крапивы. Потом были общественные слушания в клубе Кожлаяла, и туда пришли женщины. Не активисты с распечатками, не люди из района — просто женщины, человек двенадцать, в пуховых платках поверх вязаных шапок, в куртках, из-под которых торчали цветастые подолы. Сели в первые два ряда и молчали, пока представитель заказчика рассказывал про киловольты и про то, как ферма даст деревне рабочие места.

Потом одна из них, маленькая, с тёмным лицом, встала и сказала по-марийски:

— Там нельзя.

Не «мы против», не «это наше наследие», не «мы будем жаловаться». Просто «там нельзя» — так говорят ребёнку про горячую плиту, не утруждаясь объяснением. Подумала и повторила по-русски, для приезжих:

— Нельзя там.

И села.

Представитель заказчика что-то записал в блокнот и сказал, что все пожелания жителей будут учтены. Андрей сидел в третьем ряду с ноутбуком на коленях. Женщина, произнося свои два слова, смотрела почему-то на него, и он понял почему: скулы, разрез глаз, что там ещё узнают свои. Она говорила ему, как своему, на языке, на котором он когда-то понимал почти всё, а отвечал всегда по-русски. Он вежливо кивнул и опустил глаза в экран.

Через три недели ось перенесли. Роща прошла в бумагах как «объект, обладающий признаками объекта культурного наследия», и в охранную зону от её края легли ещё пятнадцать метров. Андрею поручили снять контур. Он снял — сорок семь точек, аккуратно, по периметру, ни шагом внутрь. Внутрь было не нужно.

Сейчас, в начале мая, он доснимал новый участок трассы вдоль ручья и сидел в машине на обочине грунтовки, с открытой дверью, потому что в салоне пахло мокрыми ботинками. Ливень прошёл ночью, такой, какого в эту пору не бывает: гроза ходила над республикой до трёх часов, и утром, подъезжая, Андрей видел, как вода несёт по кюветам сухие стебли вместе с пластиковыми бутылками. Лес стоял тяжёлый, чёрный от влаги, с каждой ветки капало. В деревне кто-то затопил баню, и горьковатый берёзовый дым тянуло через поле, мешая с запахом мокрой земли. На западе, за полями, едва слышно гудела трасса — фуры шли на Казань. Поле между грунтовкой и лесом было не совсем ровным: наискось через него тянулась едва заметная ложбина, и в ней после ливня блестели длинные лужи. Андрей знал, что это такое, — старое русло ручья, распаханное ещё при колхозе. На топографических картах семидесятых годов оно было тонкой синей ниткой, на нынешних от него не осталось ничего.

Работы оставалось на полчаса. Приёмник сел на последней точке, раньше, чем обещал производитель, и лежал теперь в кофре на заднем сиденье, как уснувший зверь. Не страшно: основное Андрей снял ещё днём. Беспокоила одна точка — временный знак на берегу ручья, металлический штырь, вбитый в землю у ольхи, с деревянным колышком рядом, выкрашенным красным. От него шёл весь ход вдоль воды. Если ночная вода его подмыла или унесла, завтрашняя съёмка превращалась во вчерашнюю ошибку. Проверить можно было и без приёмника: дойти, посмотреть, сфотографировать. Семьсот метров по тропе вдоль края рощи, вниз к ручью, и назад.

Он уже вылезал из машины, когда зазвонил телефон.

— Ты где? — спросила Надя без «привет».

— На работе.

— Я знаю, что на работе. Где?

Андрей посмотрел на поле, на банный дым, на тёмную стену лип.

— Под Кожлаялом.

Пауза в трубке была такая, что он успел пожалеть о правде.

— Три километра, — сказала сестра. — Андрюш, три километра. Заедь в дом, а? После такого дождя. Там над сенями шифер ещё осенью поехал, я тебе говорила. Если течёт, надо хоть плёнкой…

— Надь, у меня точка поплыла. Мне до темноты…

— Ты и в октябре был «до темноты».

Он промолчал. В октябре он сдавал объект под Медведевом, сроки горели, заказчик звонил по три раза в день, и когда бабушка сказала в трубку — не попросила, а именно сказала, спокойно, как про погоду, — «приезжай, Андрей, я посмотреть на тебя хочу», он ответил: «Кова, через две недели, честно, сдам и приеду». Кова — так он звал её с детства, по-марийски; русское «бабушка» у него почему-то никогда не выговаривалось. Через две недели он приехал. На похороны.

— Ладно, — сказала Надя другим голосом, уставшим. — Не заедешь, так не заедешь. Только через старые места не ходи.

— Через что?

— Через рощу. Бабушка говорила, туда без дела не ходят.

Андрей засмеялся — вышло громче, чем хотелось.

— У меня как раз дело. Я эту рощу с приёмником по периметру обошёл, сорок семь точек. Ничего она мне не сделала.

— Ты по периметру, — сказала Надя. — А внутрь?

Он не нашёлся, что ответить, и она, будто поняв, что перегнула, заговорила о другом. Тимоша третью ночь плохо спит, просыпается, плачет, говорит, что кто-то стоит у окна. В садике, наверное, кто-то напугал. Она уже и свет оставляла, и к себе брала.

— И знаешь, что помогает? — Надя хмыкнула. — Я ему бабушкино говорю. По-марийски. Он же ни слова не понимает. А засыпает. Смешно, да?

— Смешно, — сказал Андрей.

Ему не было смешно. Он вдруг увидел, очень ясно, как будто кто-то включил старый проектор: низкий потолок в бабушкином доме, крашенные голубым доски, ходики с гирькой в виде еловой шишки, запах печи и лука, который въелся в бабушкины руки навсегда. Ему семь, может, восемь, его отправили в деревню на всё лето, и он боится темноты, потому что в темноте за окном стоит чёрный огород, а за огородом — лес. Бабушка не включает свет. Она садится на край кровати, так что продавленный матрас кренится в её сторону, и кладёт ему на лоб сухую ладонь, и говорит несколько слов — коротких, мягких, с тем бабушкиным распевом, где голос в конце фразы не падает, а чуть приподнимается, словно ставит невидимый вопрос.

«Спи. Я посторожу».

По-марийски это звучало короче и как-то круглее. Однажды он спросил: «От кого?» Бабушка помолчала и сказала: «Спи». Он уснул, так и не получив ответа, а потом вырос и решил, что ответа не было.

— Ты слушаешь? — спросила Надя.

— Слушаю.

— Андрюш. Мы дом продавать не будем.

Опять. Он потёр переносицу.

— Надь. Кто там будет жить? Ты? Я? Тимоша?

— Никто. Пусть стоит.

— Дом без людей — это не память. Это… — он поискал слово и нашёл самое плохое из возможных, — …это расходы.

В трубке стало тихо. Потом Надя сказала — не зло, а как-то очень просто, как та женщина в клубе:

— Она тебя ждала.

— Надь, у меня связь пропадает, — сказал Андрей. — Я перезвоню.

И нажал красную кнопку.

Связь не пропадала: на экране горела одна уверенная палочка, как весь день. Он посидел, глядя на эту палочку. Потом набрал: «Перезвоню вечером. Не обижайся». Отправил. Сообщение повисло с маленькими часиками рядом — одной палочки хватало на голос, но не всегда на остальное. Ладно. Дойдёт, пока он ходит к ручью.

Он сунул телефон в нагрудный карман куртки, закинул на плечо рюкзак и захлопнул дверь.

* * *

Тропа шла вдоль края рощи — не внутрь, а вдоль, как ходили здесь всегда, судя по тому, как глубоко она была натоптана. Слева стояли липы, серые, с чёрными потёками на коре, между ними темнел густой подрост, пахло прелым листом. Справа тянулся луг, ещё бурый, с редкой зелёной щетиной, и над ним всё так же тянуло банным дымом. Тропа полого спускалась к ручью. Андрей шёл быстро, по привычке считая шаги — не специально, просто голова так была устроена: восемьдесят шагов — пятьдесят метров, плюс-минус.

Земля раскисла. Ботинки уходили в неё с чавканьем, и на каждом шаге приходилось чуть выдирать ногу. Трекинговые, водостойкие, за одиннадцать тысяч. По марийской глине после ливня их хватило до третьей лужи.

На четырёхсотом шаге тропа кончилась.

Поперёк неё лежала липа — старая, в полтора обхвата у комля, с дуплом, в котором вполне поместился бы ребёнок. Её вывернуло с корнем: корневая тарелка стояла торчком, выше человеческого роста, и с неё ещё стекала рыжая вода вместе с комьями глины. Ствол перегораживал тропу, а крона, огромная, спутанная, ушла вниз по склону, в луговую сторону. Там, где у корней раньше была земля, зияла яма, быстро заполнявшаяся мутной водой, а ниже по склону ливень промыл в глине канаву — метров восемь шириной, по колено, с жидким дном, по которому, как лава, сползала к ручью рыжая жижа.

Андрей остановился и автоматически, не думая, начал отмечать. Выворотень. Диаметр у комля около метра. Промоина шириной восемь-девять метров, глубина до полуметра, направление — на северо-восток, к ручью. Если такая же прошла у знака, знака больше нет. Он достал телефон, сфотографировал корни, промоину, ствол — для отчёта. Потом, подумав, открыл приложение и включил запись трека: пусть в отчёте будет не только фото, но и где именно эта красота лежит. Приложение пискнуло и нарисовало синюю точку с маленьким кругом точности — четыре метра. Хорошо.

Вариантов было три. Лезть через ствол — мокрый, скользкий, в сучьях, и за ним вниз, в ту же жижу. Идти через промоину — по колено в глине, с риском оставить в ней ботинок. Или обойти по верху, вокруг корневой тарелки, по сухому.

По сухому было — внутрь.

Он посмотрел на экран. Синяя точка стояла ровно на зелёной линии, на его собственной границе, между тридцать первой и тридцать второй вершинами. Обход вокруг корней уводил за линию метров на двадцать, не больше.

«Там нельзя».

Андрей хмыкнул и пошёл по сухому.

Земля и правда вела сама. Сразу за корнями начиналось что-то вроде невысокой гривки — вытянутый бугор, покрытый прошлогодней листвой, и он был сухой, почти пружинистый, а слева и справа от него стояла вода в неглубоких западинах. Гривка изгибалась. Он шёл по ней, огибая упавшую крону по широкой плавной дуге, и сам удивлялся, насколько правильной выходит эта дуга, словно кто-то прочертил её циркулем. Липы внутри были другие, чем с краю. Толще, темнее, с корой, собранной в глубокие складки. Под ними было тихо той особой тишиной, какая бывает в старом лесу после дождя, когда капли уже не падают, а только висят. Он поймал себя на том, что старается ступать мягче, и разозлился на себя за это.

Где-то на середине дуги он остановился, потому что что-то изменилось.

Не сразу понял что. Постоял, прислушиваясь. Капала вода. Где-то над ним возилась птица. Всё как было.

Нет. Трасса.

Весь день, с утра, за спиной у него, на пределе слуха, гудела федеральная трасса — не звук даже, а фон, как шум холодильника в квартире, который замечаешь, только когда он выключается. Сейчас он выключился. И собака в деревне, которая лаяла с перерывами полдня, замолчала тоже.

И пахло иначе.

Андрей втянул воздух. Банный дым, горький, берёзовый, который тянуло через поле, — пропал. Вместо него пахло холодной водой, мокрой корой и чем-то сладким, густым, почти приторным. Черёмуха, понял он. Так пахнет черёмуха. Он огляделся — черёмухи нигде не было видно, да и рано ей, неделя ещё, а то и две. Он же видел утром у дороги: кусты стояли голые, с тугими зелёными кистями.

Он пошёл дальше. Гривка кончилась, дуга замкнулась, и он спустился вниз по склону, туда, где за кроной упавшей липы тропа должна была продолжаться к ручью.

* * *

Тропы не было.

Андрей спустился метров на сорок, до самой воды, и только тогда заметил, что под ногами нет натоптанной земли — лишь листва, мох и корни. Промахнулся, подумал он. Обход увёл правее, чем казалось. Бывает.

Ручей был не тот.

То есть ручей был — вода, берег, течение. Но тот ручей, у которого он с утра бил знак, был узкий, по колено, с глинистыми берегами, заросшими ивняком. Здесь вода шла широко, почти рекой, бурая, быстрая, с воронками, и несла на себе ветки и клочья пены. Высокая вода, половодье — ну хорошо, ночной ливень, могло подняться. Но берег… Берег под ногами был крутой, почти обрыв, в полтора человеческих роста, и в нём, как в разрезе, была видна земля: чёрный слой, под ним рыжий, под ним серая глина с белыми прожилками. Такого обрыва здесь не было. Андрей знал этот берег, он его снимал.

И за ручьём должна была быть просека.

Не просека даже — старая трасса списанной линии связи, двадцатиметровая полоса, заросшая берёзовым молодняком, с покосившимися деревянными столбами, на которых ещё висели обрывки проводов. Прямая, как по линейке. Он весь день по ней ориентировался: с любой точки у ручья её было видно, светлый коридор в тёмном лесу. На неё он утром привязывал ход.

Просеки не было.

За ручьём стоял лес — сплошной, тёмный, старый. Ели, каких он не видел даже в заповеднике: прямые, неохватные, с нижними ветвями, мёртвыми и седыми от лишайника. Между ними — ни просвета, ни столба, ни провода. Он смотрел туда, где должен был быть коридор, минуту или больше, и лес не сдвинулся.

Ладно.

Он достал телефон. Экран пришлось вытереть о куртку — ладони были в глине.

Офлайн-карта открылась послушно. Подложка — космоснимок прошлого лета, поверх — его слои: зелёный контур рощи, красная ось, синие точки съёмки, жёлтый ход вдоль ручья. Синей точки его местоположения на карте не было. Вместо неё по экрану расползался бледный круг — сто метров, сто пятьдесят, двести, — а в углу мигала надпись: «Поиск GPS».

Лес, сказал себе Андрей. Крона, мокрые листья, облачность. Приёмник в телефоне не геодезический.

Он посмотрел на значок сети. Палочки не было. Вместо неё — крестик.

Сообщение Наде висело с часиками.

Он увеличил масштаб там, где телефон видел его в последний раз, и сравнил. По карте ручей в этом месте делал плавный изгиб влево, огибая мыс, и на мысу, у ольхи, стоял знак. В реальности вода уходила вправо. Мыса не было. Ольхи тоже. Трек, подумал он. Трек покажет.

Трек показал. Синяя линия шла от упавшей липы вверх, красиво огибала корни по дуге, почти по окружности, — и обрывалась на середине. На том месте, где он остановился, чтобы послушать тишину. Дальше не было ничего: телефон потерял спутники и перестал записывать.

Надо вернуться к липе. От неё — к тропе, по тропе — к машине. Знак подождёт до завтра.

* * *

Он пошёл назад вверх по склону, по собственному следу.

Сначала шёл уверенно: вот здесь спускался, вот этот корень перешагивал, вот мох, на котором поскользнулся. Потом склон стал круче, чем был, а потом кончился, и он вышел на ровное место, под липы, и остановился.

Липы стояли. Большие, тёмные, в складчатой коре. Такие же, как только что. Упавшей среди них не было.

Он повернулся кругом. Ни корневой тарелки в человеческий рост, ни ямы, наполненной рыжей водой, ни кроны, распластанной по склону. Ни промоины. Там, где полчаса назад глина сползала к ручью, как лава, лежала ровная прошлогодняя листва, прибитая дождём, бурая, с чёрными прожилками.

Не то место, сказал он себе. Он и к ручью вышел не там. Липа где-то рядом, в сотне метров: упавшее дерево такого размера не прячется.

Он постоял. Потом сделал то, что сделал бы на любом объекте, где потерял ориентир: пошёл по своему следу, но теперь медленно, глядя под ноги.

И почти сразу понял, что следа нет.

Земля была мокрая насквозь. Он шёл по ней полчаса назад, тяжело, с рюкзаком, в ботинках с глубоким протектором, — по такой земле его ноги должны были оставить борозду, как трактор. Он видел, как оставались следы на тропе: каждый — чёткий, с водой, набиравшейся в отпечаток. Сейчас позади него, от того места, где он стоял, вниз к ручью, тянулась цепочка свежих отпечатков — те, что он только что сделал, поднимаясь. И всё. Дальше, выше, в ту сторону, откуда он пришёл, листва лежала нетронутая.

Андрей присел на корточки и прижал ладонь к земле. Ладонь ушла в мягкое, холодное, и когда он её поднял, в листве остался отпечаток: пять пальцев, бугор под большим пальцем, и в углублении медленно выступила вода.

Земля принимала следы. Просто его старых следов в ней не было.

Он выпрямился, вытер руку о джинсы. Вокруг стояла та же тишина, без трассы и без собаки, и пахло черёмухой, которой не было видно. Над головой, в прорехе между кронами, небо было светлое, вечернее, с розовым краем. До темноты оставалось часа два.

Андрей достал из рюкзака полевой блокнот — жёлтый, в клеёнчатой обложке, с разбухшими от сырости углами, — и карандаш. Руки делали это сами: когда не понимаешь, что происходит, записывай факты. Время, место, что видишь.

Он посмотрел на часы. Написал:

«18:52. У ручья. Выворотня (липа, ~1 м у комля) на месте нет. Промоины нет. Своих следов выше точки возврата нет. Просеки за ручьём нет. GPS — поиск. Сети нет».

Подумал и добавил строку ниже, крупнее, как пишут в журнале замечание, которое нельзя пропустить:

«Потерял привязку».

Глава 2. За упавшим деревом

Сначала он проверил приборы. Так было положено: когда не сходится, сначала исключи инструмент, потом исполнителя, и только потом местность.

Компас был старый, пластиковый, с прозрачным основанием и царапиной поперёк шкалы, купленный ещё на втором курсе для полевой практики и с тех пор ездивший в каждом рюкзаке. Андрей положил его на ладонь, дождался, пока стрелка перестанет дрожать, и развернул корпус. Север был там, где и должен был быть: солнце, низкое, желтеющее, стояло над лесом справа от линии запада, как ему и полагалось в начале мая в семь вечера. Стрелка и солнце не спорили. Он отложил подальше телефон и мультитул, повторил — то же самое.

Часы — простые, электронные, в чёрном пластике, с подсветкой и календарём — показывали 19:04, понедельник, четвёртое мая. Секунды бежали ровно. Он сверил их с телефоном: тот же понедельник, та же минута, разница в две секунды, как всегда.

Телефон держал шестьдесят четыре процента заряда. Сети не было. «Поиск GPS» сменился коротким «Нет данных о местоположении». Андрей закрыл карты и открыл то, чем почти никогда не пользовался: приложение с барометрическим высотомером, которое показывало высоту по давлению воздуха. Цифры поплясали и остановились: сто сорок два метра.

Он открыл съёмку. Отметки по краю рощи — от ста тридцати восьми до ста сорока шести.

Высота совпадала. Направления совпадали. Время совпадало. Не совпадало всё остальное.

Он попробовал 112. Телефон подумал, показал «Вызов…», потом «Нет сети» и сбросил. Попробовал ещё раз, подняв руку над головой, как будто полметра что-то решали. Потом опустил руку и почувствовал себя глупо.

Ладно. Инструмент исправен — значит, исполнитель. Заблудился в семистах метрах от машины, на участке, который сам снимал. Неприятно и стыдно, но понятно: грибники выходят из леса за двадцать километров от того места, где вошли, и клянутся, что шли прямо.

* * *

Андрей сел на корень, стянул рюкзак и вытряхнул содержимое на куртку, расстеленную изнанкой вверх. Это тоже было из полевой привычки: прежде чем решать, куда идти, посмотри, с чем идёшь.

Бутылка воды, пол-литра, отпита на треть. Два батончика с орехами. Бутерброд с сыром в пищевой плёнке, раздавленный, — сделан утром, в шесть, на кухне, пока закипал чайник. Пауэрбанк, полный. Провод к нему. Ключи от машины с брелоком сигнализации. Бумажник: две тысячи сто рублей бумажками, три карты, права, скидочная карточка строительного магазина. Мультитул в чехле. Рулетка на пять метров. Рулон сигнальной ленты, красно-белой, на три четверти полный. Блокнот, три карандаша, ластик. Зажигалка — синяя, прозрачная, газ виден на просвет, чуть меньше половины. Он бросил курить два года назад, а зажигалку носил, как носят ключи от квартиры, где больше не живут: подпалить обтрёпанный конец шнура, прожечь дырку в ремне, дать прикурить кому-нибудь на объекте. Упаковка бумажных платков. Таблетка от головной боли в блистере, одна.

Он разложил всё это в ряд и некоторое время смотрел.

Странно, но первым, о чём он подумал, были не деньги и не карты. Он подумал: сколько часов до темноты. Солнце уже цеплялось за верхушки. В мае здесь темнеет поздно, но в лесу — раньше, чем в поле. Час, полтора. Может быть, два, если считать сумерки, в которых ещё можно различить ствол перед лицом, но уже нельзя — корень под ногой.

Машина. Семьсот метров на запад, по прямой; даже если ошибся на триста — выйдет к грунтовке, к полю, к чему угодно, что тянется с севера на юг. Сидеть и ждать было глупо: никто не знал, где его искать.

Он собрал всё обратно в рюкзак. Подумал и вынул рулон ленты.

* * *

Азимут двести семьдесят. Андрей оторвал полосу ленты длиной в локоть и завязал её на ветке орешника, на уровне глаз, бантом, чтобы легко развязать. Точка ноль. Засёк время. Пошёл.

Он шёл, как ходил сотни раз по чужому лесу на изысканиях: взгляд на компас, выбрать ориентир впереди по линии — приметное дерево, выворотень, светлый ствол берёзы, — дойти до него, снова взгляд на компас, новый ориентир. Считал шаги — сто шестьдесят на сотню метров, — и на каждой сотне завязывал на ветке ленту. Сто. Двести. Триста. Лента трепетала за спиной красными и белыми вспышками, и от этого становилось спокойнее: он оставлял след, который никакая земля не проглотит.

Лес был трудный. Под ногами слишком много всего: валежник в несколько слоёв, поваленные стволы, заросшие мхом так, что их можно принять за бугры, ямы от корней, затянутые папоротником. Деревья старые, с широкими юбками корней, и между ними густой молодняк, тянувшийся к свету из каждой прорехи.

На трёхсотом метре он понял, что его беспокоит.

Не было пней. Ни одного. Считая от рощи, он прошёл по этому лесу уже с полкилометра, в трёх километрах от деревни, где мужики, как во всякой деревне, веками брали дрова, где стояли когда-то колхозные делянки, где он сам видел утром штабель брёвен у дороги. И ни одного пня со срезом пилы. Ни одной старой вырубки, заросшей березняком. Ни одной колеи от трактора, ни одной ржавой банки, ни одного пакета, выцветшего на суку, ни одной бутылки. Он, конечно, не искал их специально. Но глаз геодезиста цепляется за следы человека сам, как язык цепляется за скол на зубе: колея, межевой столбик, обрывок провода. Здесь зацепиться было не за что. Лес был как будто нетронутый. Как будто в нём никто никогда не жил.

Заказник, сказал он себе. Старый участок, до которого не добрались. Он не помнил здесь никакого заказника, но мало ли.

Семьсот метров.

Он остановился. Впереди был лес. Справа был лес. Слева, немного ниже, лес расступался, и там что-то блестело.

Никакой грунтовки. Никакого поля. Никакого луга с бурой щетиной и банным дымом над ним.

Он завязал ленту — седьмую, — постоял и пошёл дальше. Восемьсот. Девятьсот. На девятистах он вышел к тому, что блестело.

Это был ручей.

Не тот, у которого он стоял час назад, — поменьше, быстрый, прозрачный, с песчаным дном и рыжими от железа камнями, и тёк он поперёк его пути, с севера на юг. На карте между рощей и грунтовкой никакого ручья не было. Андрей знал это не по карте — по ногам: он ходил там сегодня трижды, с вехой и приёмником, и ноги у него были сухие. Была, правда, ложбина в поле — старое русло, распаханное при колхозе, — мелькнуло и тут же погасло: по ложбине он ходил в ботинках, в ней стояли только лужи, и вокруг неё было поле, а не лес. Здесь ручей был. Чистый, звонкий, с ледяной водой, которая, если опустить в неё руку, ломила пальцы до самого запястья.

Он опустил руку и подержал, пока не заломило.

Андрей сел на берегу, на сухой бугор, заросший черникой, и впервые за вечер позволил себе не думать минуту. Просто сидеть.

Потом достал бутылку и выпил — жадно, не считая глотков, и оторвался, только когда на дне осталось на палец. Вода была тёплая, пластиковая, невкусная. Рядом тёк целый ручей ледяной воды, и ему даже в голову не пришло пить оттуда. Он допил остаток, закрутил крышку и сунул пустую бутылку в боковой карман рюкзака.

Солнце ушло за деревья. Ручей из золотого стал серым.