Эфемерида звёздного света

– А, кусок в горло не лезет, да? – Фёдор подошёл к раздаточным склянкам, но его взгляд не отрывался от сына. – Всё выучил?

Этот простой вопрос обрушился на Рому новой волной сомнений. Учить-то он учил. Но выучил ли? Знания, ещё вчера казавшиеся твёрдыми и ясными, сегодня расползались в памяти, как эта самая каша в тарелке. Чем больше ты узнаёшь, тем явственнее понимаешь, что это – лишь капля в океане неведомого. И эта капля грозила раствориться без следа в панике предстоящего дня.

– Вроде, – выдавил Рома, отводя взгляд. – Правда, не все даты запомнил. Путаюсь.

– Ерунда! – отец махнул рукой, с характерным звоном поставив свою порцию на стол. – На экзамене у тебя просветление наступит. У меня всегда так было! В нужный момент всё всплывает.

– Хотелось бы, – вздохнул Рома, с горьковатым чувством зависти глядя на его непоколебимую уверенность. Неужели отец никогда не чувствовал этого леденящего комка в животе, этой пустоты в голове за секунду до начала? Если нет, то он его сейчас попросту не поймёт. Между ними лёг невидимый барьер опыта и страха.

Они ели молча. Звук ложек о пластик казался невыносимо громким.

– Сколько тебя не будет? – спросил Фёдор, словно только сейчас сообразив, что сын уезжает.

Парень взглянул на него и пожал плечами:

– Целый день. От рассвета до отбоя.

– Вас там покормят? – в голосе отца прозвучала та самая, немного удушающая, бытовая забота, которая сейчас раздражала больше всего. Аппетит у Ромы так и не проснулся. В голове и без того бушевала своя каша – взбитая из цифр, имён, формул и параграфов. Пихать в себя ещё и физическую, безвкусную массу не хотелось категорически.

– Да, покормят, – коротко ответил он. – Мы на маршрутном шаттле будем собирать абитуриентов с жилищных кораблей. Потом – в Академию. Там и будет всё… это.

Рома заставил себя доесть последнюю ложку, ощущая, как безвкусная паста прилипает к нёбу. Он отодвинул тарелку и, не глядя на отца, направился в свою комнату.

Вещей оказалось до обидного мало. Он быстрыми, отточенными движениями распихивал их по карманам комбинезона: холодный пластик идентификатора, смартфон, тонкое световое перо, несколько хрустящих купюр «стандартов», пачка дезинфицирующих салфеток (космос полон чужих микробов) и пара пищевых имитаторов на крайний случай. Ритуал проверки занял секунды. Всё на месте. Вот только в голове не было той же чёткой уверенности.

– Рома, – окликнул его отец уже из прихожей.

Парень замер, не оборачиваясь. Ему хотелось закатить глаза, сдержать вспышку раздражения – он не ребёнок, чтобы его трижды переспрашивали.

– Да, пап?

– Ты всё взял?

– Да, – выдохнул он, чувствуя, как это «да» обжигает горло. Рассовать вещи по карманам было детской игрой по сравнению с титанической задачей рассортировать и удержать в голове груз знаний.

– Точно? Идентификатор не потерял? Без него никуда.

– Точно! – буркнул Рома, наконец резко обернувшись. В глазах у него читался немой упрёк. Он видел отцовскую тревогу, скрытую за этой навязчивой опекой, но от этого становилось только хуже. Такая забота не согревала, а лишь напоминала, что его всё ещё считают несмышлёнышем, нуждающимся в контроле.

Фёдор встретил его взгляд, и что-то дрогнуло в его собственном, обычно таком твёрдом выражении лица. Он молча протянул руку. Рома, после секундной паузы, пожал её – крепко, по-мужски.

– Удачи, сынок. Ты сдашь, – сказал отец уже тише, без прежней напускной бодрости, и мягко подтолкнул его к двери. – Давай.

Дверь закрылась, отсекая привычный мир каюты. В коридоре Рома замер, дав глазам привыкнуть к свету. Было пусто. Необычно и тревожно пусто. Звёздный город жил по жёсткому режиму, и в это время коридоры обычно гудели от голосов, шагов, скрипа открывающихся дверей. Сейчас же царила гробовая тишина, нарушаемая лишь гудением вентиляции. Ни одного соседа. Ни одного звука. Как будто весь корабль затаился, выдыхая, и только он один, Рома Никитин, движется по этому безлюдному тоннелю навстречу своему дню расплаты. Каждый его шаг отдавался эхом в звенящей тишине, звуча подчёркнуто громко и одиноко.

За время пребывания на корабле они с отцом успели завести знакомства с некоторыми соседствующими семьями. Аминевы, жившие через две каюты от Никитиных, в знак симпатии подарили не пищевые имитаторы, а настоящий, домашний яблочный пирог. Недешёвое удовольствие в условиях, где каждый грамм настоящей муки был на счету. Угощение, пахнущее корицей и тёплым тестом, показалось Роме в тот вечер невероятным, почти волшебным. Позже Никитины, чтобы не оставаться в долгу, пригласили соседей в корабельный кинотеатр.

Такое общение – лёгкое, ненавязчивое, без обязательств и глубинных откровений – вполне устраивало обоих. Рома часто ловил себя на мысли, что этот новый, несколько отстранённый образ жизни странным образом соответствует его внутреннему состоянию: ни к кому не прикипать душой, чтобы не терять снова.

Настоящей земной едой, впрочем, удавалось полакомиться считанные разы. Основной рацион по-прежнему составляли пресные питательные пайки-концентраты и… так называемые пищевые имитаторы.

Эти устройства представляли собой тонкие квадратные пластинки, похожие на миниатюрные печатные платы размером с ноготь мизинца. Их нужно было просто положить на язык. При контакте со слюной микроскопические электроды начинали работать, посылая точечные импульсы прямо на вкусовые рецепторы, а затем – в соответствующие центры удовольствия мозга. Палитра предлагаемых вкусов была безграничной: от экзотических фруктов Земли, которых Рома никогда в жизни не пробовал, до сложнейших кулинарных шедевров всех эпох и народов. Но в этом и крылся главный, душераздирающий обман. Вкус был идеален, но призрачен. Чип нельзя было прожевать, почувствовать его текстуру, сглотнуть и ощутить сытость, тепло в желудке. Лишённый самого ритуала еды – хруста, аромата, – мозг воспринимал это лишь как изощрённый, сладкий обман, временный гастрономический мираж, после которого оставалась лишь горечь неудовлетворённости. Именно поэтому даже самый невзрачный бутерброд из настоящих продуктов оставался на корабле предметом роскоши и объектом неугасающего спроса.

Проехав на лифте до нижней палубы, Рома заторопился по хорошо освещённому, стерильному переходному коридору в доки. По дороге он встретил только двух бортпроводниц, одна из которых – та самая, что когда-то вела его, растерянного, к каюте 532. Рома поздоровался с ней кивком, и та в ответ легко, почти по-дружески подмигнула, будто вспоминая тот курьёзный инцидент.

Нужного челнока на месте не оказалось. Парень поискал его глазами, обводя взглядом громадное пространство причальной палубы, но маршрутник, видимо, ещё не прибыл.

Он присел на холодную металлическую скамью в зале ожидания и принялся изучать оживлённую картину вокруг. Взлётно-посадочная площадка по ту сторону герметичной перегородки кипела работой. Маршрутные челноки занимали почти все свободные площадки. В некоторые из шаттлов уже загружались пассажиры – гражданские, судя по одежде, направлявшиеся, вероятно, по делам на другие корабли Флота. Работники в комбинезонах с нашивками службы делали последние приготовления к отлётам: проверяли системы, закатывали на погрузочные рампы контейнеры на бесшумных автокарах. Воздух в зале ожидания был наполнен перекличками по рациям и общим деловым гулом.

Неподалёку проводили перекличку пассажиров, готовящихся к отбытию. И тут Рома услышал:

– Мам, мам, мам, я хочу пирожное! Хочу пирожное сейчас! – звонкий, капризный голосок резанул по общему фону.

Маленькая девочка лет пяти отчаянно тянула за подол платья молодую женщину, которая пыталась свериться со списком на планшете.

– Тише, Солнышко. Нет, а то собьёшь аппетит. Вот прилетим к дедушке с бабушкой, тогда и получишь угощение, – строго, но устало ответила мать.

– Но я хочу сейчас! – требования ребёнка не ослабевали.

– Хочешь пирожное? – женщина наконец опустила планшет и присела перед дочерью. – Тогда обещай, что съешь всю свою кашу у бабушки. Всю, до последней ложки. Обещаешь?

Девочка на секунду задумалась, её личико скривилось в самой искренней гримасе отвращения, будто она уже чувствовала во рту склизкую, безвкусную массу. – Ла-адно… Обещаю, – нехотя выдохнула она.

Рома невольно усмехнулся про себя. Детям, наверное, тяжелее всего привыкнуть к этим протеиновым концентратам, по консистенции напоминавшим что-то среднее между клеем и холодным картофельным пюре. Он и сам по себе судил: будь он сейчас маленьким, наверняка бы тоже закатывал истерики, требуя нормальной еды. Но теперь-то он взрослый. Курсант, пусть пока только в мечтах. И потому лишь вздохнул, наблюдая за сценой.

И тут женщина, к его изумлению, полезла в сумку и достала оттуда маленькую, аккуратную коробочку. Открыла её. Внутри лежало настоящее пирожное, миниатюрный эклер, посыпанный сахарной пудрой. С расценками на настоящую пищу Рому ознакомили ещё в первую неделю, и вид этого десерта в руках у обычной, на первый взгляд, пассажирки вызвал лёгкий шок. Вот так просто таскать в сумке пирожные могли позволить себе далеко не все граждане Объединённого Флота. Дороговизна была астрономической и вполне понятной – что делало желанную альтернативу питательным пайкам практически недоступной роскошью для большинства.

Девочка, моментально забыв про капризы, с благоговейным восторгом ухватила эклер. Рома, поймав её взгляд, не удержался и подмигнул. Малышка, с набитым ртом, улыбнулась ему в ответ счастливой, липкой от крема улыбкой. Похоже, этот маленький акт неповиновения и наслаждения стоил для неё целой вселенной.

От созерцания девочки и её драгоценного пирожного Рому отвлёк резкий, пронзительный вой сирен. В огромном герметичном зале взлётно-посадочной площадки, где ещё секунду назад кипела работа, замигали тревожные красные лампы. Это был сигнал к началу стравливания атмосферы. Сотрудники в комбинезонах, не суетясь, будто делали это в сотый раз за смену, бросили последние взгляды на мониторы и неторопливо направились в защитный тамбур – перемычку между посадочным отсеком и залом ожидания, где находились Рома и остальные пассажиры.

Массивная гермодверь тамбура с тяжёлым шипением задвинулась, изолируя их от внешнего пространства. И тут же в зале ожидания, сквозь звукоизолирующие перегородки, донёсся нарастающий, зловещий гул. Воздух с причальной палубы вырывался в космическую пустоту. Давление падало, превращая палубу в безмолвную вакуумную камеру. Рома, уже немного изучивший корабельные процедуры, разглядел ставшую привычной картину за окном герметичной стены: ледяная белизна вымораживаемой влаги, понеслась в щели стравливания, и вслед за воем уходящей атмосферы наступила абсолютная тишина.

Как по расписанию, тяжелейшие створки внешнего шлюза на противоположном конце палубы медленно разъехались, впуская в чёрный квадрат проёма серебристый силуэт. Рома узнал маршрутный челнок – самый распространённый тип пассажирского транспорта во Флоте. Официально класс этих машин назывался «Пирóга», но в повседневном, обкатанном до блеска сленге их давно и без церемоний понизили в звании до простых «пирожков». И такой «пирожок» сейчас, беззвучно паря в невесомости док-станции, совершал идеально выверенный манёвр и мягко коснулся посадочными стойками металлического настила.

Едва шасси приняли вес корабля, внешние створки сомкнулись. Последовала пауза, наполненная едва слышным гудением систем. И тогда в палубу с оглушительным, ураганным рёвом хлынул воздух, возвращая давление, жизнь и звук. Световые индикаторы сменили красный на зелёный. Почти сразу с шипением отъехала боковая дверь челнока, и из его нутра выдвинулся складной трап, мягко упёршийся в площадку.

Рома встал со скамьи и в потоке других пассажиров направился к выходу. Пройдя через шлюзовой тамбур, теперь уже заполненный возвращавшимися на рабочие места техниками, он оказался на краю огромной палубы. Шаттл в форме приземистого прямоугольного параллелепипеда со скошенной носовой частью, квадратными иллюминаторами вдоль борта и массивными кормовыми гондолами теперь выглядел совсем по-домашнему.

Наверху трапа появилась стюардесса, её взгляд быстро и профессионально оценил обстановку. Рома подошёл ближе.

– Это рейс до Академии Королёва? – спросил он.

– Совершенно верно, – кивнула девушка. – Ваше имя и идентификатор, пожалуйста.

– Роман Никитин.

Он протянул свою карту. Девушка поднесла её к компактному сканеру, на экране которого всплыл голографический список. Раздался короткий, подтверждающий писк.

– Всё в порядке. Добро пожаловать на борт, – она уступила ему дорогу, жестом приглашая внутрь.

Рома поднялся по ступеням, чувствуя под ногами лёгкую вибрацию работающих систем. За его спиной трап с мягким гудением убрался, и гермодверь закрылась, отсекая шум док-станции. Стюардесса, звонко цокая каблуками по металлическому полу, прошла за ним в салон.

– А с «Мурманска» только я? – уточнил Рома, оглядывая уже занятые кресла.

– На этом рейсе – да, – подтвердила она. – Прошу вас, займите любое свободное место. Мы отправляемся через несколько минут.

С этими словами она скрылась в проходе, ведущем в кабину пилотов.

Парень осмотрелся. Салон был заполнен молодыми людьми – кандидатами, судя по всему. Некоторые оживлённо беседовали, кто-то вглядывался в окна. Взгляд Ромы выхватил одного парня, сидевшего особняком и с виду такого же скованного, как он сам. Тот разглядывал узор на потолке, время от времени нервно проводя ладонью по тёмно-пепельным, коротко стриженым волосам, отчего они топорщились ещё больше. На лице незнакомца мелькнула робкая, словно извиняющаяся улыбка, когда он заметил на себе взгляд. Рома, приблизившись, опустился в кресло рядом.

Напротив, них сидели парень с девушкой, которые посмотрели на Рому, а он, в свою очередь, глянул на них. Парень не привлёк его внимания, а вот девушка буквально приковывала к себе взгляд. Её смуглое, выразительное лицо обрамляли чёрные, почти синие от блеска волосы, собранные в небрежный, но стильный узел. Даже в сидячем положении угадывалась подтянутая, спортивная фигура. Её лицо выражало сдержанный интерес, но что-то едва уловимое во взгляде говорило – она открыта навстречу приключениям. Похоже, ей суждено посещать экзотические планеты, укрощать диковинных хищников или пускаться в любовные авантюры.

Рома почувствовал, как уши наливаются жаром, и поспешно отвёл глаза, уставившись в иллюминатор. Смотреть на незнакомку словно на экспонат было верхом бестактности.

Рядом завозился его сосед. Парень что-то достал из кармана, снял с глаз почти невидимые линзы, аккуратно уложил их в футляр и надел очки в тонкой металлической оправе. В этот момент в салоне прозвучал голос пилота:

– Пассажирам проверить готовность к взлёту. Следующая остановка – жилищный корабль «Могилёв».

Коммуникатор щёлкнул, и наступила тишина, которую тут же заполнило знакомое шипение стравливаемого воздуха. Давление за бортом челнока упало, объединив взлётную палубу с безмолвным вакуумом космоса. Послышалось нарастающее гудение, перешедшее в сдержанный рёв двигателей. «Пирожок» мягко оторвался от площадки и, как и другие челноки в очереди, направился к зияющему проёму шлюза. Через мгновение они уже плыли в чёрной пустоте, оставляя за собой громаду «Мурманска».

– «Могилёв». Это Беларусь, верно? – неожиданно спросил сосед.

Рома оторвал взгляд от уплывающего в иллюминаторе корабля-города.

– Полагаю, что да.

– Интересно, сколько всего кораблей назвали в честь их городов?

– Не знаю, – честно ответил Рома, нахмурившись. – У России, кажется, около восьми тысяч гражданских. А ты откуда сам?

– Я из Геленджика. А родился в Ереване. Меня зовут Армавир. Армавир Минасян.

Он протянул руку. Рома пожал её, ощутив крепкую, сухую ладонь.

– Роман Никитин.

Армавир поправил очки, и Рома не удержался от вопроса, который вертелся у него в голове с момента их знакомства:

– Скажи, а проблемы со зрением… это не помеха для службы? Для Академии?

– Подавая документы в Военную Академию Королёва, я указал в графе о здоровье проблемы со зрением и что вынужден носить очки, а коррекция мне противопоказана. Меня всё же приняли, – пожал плечами Армавир и добавил, – наверное, землянам сейчас не до жиру. Я выбрал направление «Стратегическая разведка».

– И я тоже, – Рома обрадовался, потому что на первый взгляд Армавир показался вроде ничего.

Новый знакомый тоже устремил взгляд в черноту за окном.

– Как же они далеко…

– Кто? – не сразу понял Рома.

– Звёзды. Далеко лететь, говорю.

– Мне представляется, наше будущее у звезды гипергиганта – Бетельгейзе или VY Большого Пса, – сказал Рома и, к своему неудовольствию, осознал, как по-детски это прозвучало.

– До них – сотни световых лет. Мы не долетим, – без эмоций констатировал Армавир.

– Тогда Проксима Центавра. Ближайшая.

– Думаю, и этот вариант отпадает, – Армавир покачал головой.

– Почему?

– Это самое очевидное направление. А делать то, что от тебя ожидает противник – первое правило проигравшего. Эстерайцы наверняка просчитали все ближайшие цели.

– И куда же тогда? – в голосе Ромы прозвучал искренний интерес.

– Не знаю, – задумчиво протянул Армавир, – Эпсилон Эридана? Глизе 581? Звезда Барнарда?..

– Надо успеть выбрать, – сказал Рома и авторитетно усмехнулся.

– Успеем, я думаю, – предположил Армавир. – Вариантов много, но все они – лотерея. Кстати, ты в курсе, что в позапрошлом веке на Проксиме Центавра зафиксировали чудовищную вспышку? Она длилась чуть больше минуты, но планета b, если она там была обитаема, получила дозу радиации, способную сжечь атмосферу и испарить океаны. Так что наш «запасной аэродром» мог давно превратиться в стерильный безжизненный камень.

– За 30 тысяч лет там всё образуется, – мрачно ответил Рома.

– Ну, да, – Армавир засмеялся, – Обязательно образуется. Как раз к новому витку жизни успеем.

Но Рома всё ещё не мог примириться с этой цифрой. Противоречие сидело в нём глубже, чем просто неверие. Лететь предстояло дольше, чем существует вся письменная история человечества. Никакие запасы, никакие двигатели, о которых он знал, не могли обеспечить такой маршрут. В его голове, вопреки всем рассказам отца, упрямо вызревала крамольная мысль: а что, если этот грандиозный исход – всего лишь манёвр? Огромная, отчаянная петля, чтобы обмануть бдительность врага и… вернуться? Если, конечно, к тому времени на Земле ещё будет куда возвращаться.

Минут через двадцать Маршрутный шаттл, мягко вибрируя, причалил в доке ещё одного стального колосса – «Могилёва». Через несколько минут, после короткой процедуры шлюзования, на борт поднялись двое новых пассажиров.

Девушка, мельком окинув салон оценивающим взглядом, заняла ближайшее свободное место. Её спутник замешкался на секунду, его взгляд скользнул по лицам, и он, словно приняв негласное решение, направился к ряду, где сидели Рома и Армавир.

У этого молодого человека было мужественное лицо, на котором отражалось нечто печальное, будто его мучило что-то, пережитое в прошлом. Коротко остриженные русые волосы, поднятые острым клинышком надо лбом, мускулистые руки, серьёзный вдумчивый взгляд – всё указывало на то, что это практически сформировавшийся мужчина. Усевшись, он оглядел своих соседей. А Армавир сразу спросил его:

– Привет. Не в курсе, сколько всего кораблей от Беларуси во Флоте?

Парень на мгновение задумался, словно примеряя вопрос к себе.

– Точно не скажу. Думаю, около тысячи, – ответил он тихо, но чётко.

– Мы тут как раз гадали про масштабы, – кивнул Армавир, привычным жестом представляясь. – Армавир Минасян.

Рука нового пассажира оказалась твёрдой, рукопожатие – коротким и деловым.

– Тамар Науменко.

– Роман Никитин, – представился и Рома, ловя его взгляд. В глазах Тамара не было ни враждебности, ни интереса – лишь нейтральная, почти протокольная фиксация факта.

– Приятно познакомиться, – сказал Армавир, но Тамар, вместо ответной любезности, молча достал из кармана электронную сигарету и сделал неглубокую затяжку. Почти без запаха, лёгкое облачко пара растворилось в воздухе.

Жест был настолько естественным и отстранённым, что прозвучал как своеобразный пунктуационный знак, завершающий знакомство. Рому это задело – не сам дым, а бесцеремонность, граничащая с пренебрежением.

– А тебе что, неприятно с нами познакомиться? – не удержался он, и в его тоне прозвучал лёгкий укол.

Тамар медленно повернул голову. Его взгляд был не злым, а устало-оценивающим, будто он взвешивал, стоит ли это вообще комментировать.

– Я вас не знаю, – произнёс он просто, без вызова, но и без желания оправдываться. В этой фразе не было грубости – лишь голый, неприкрытый факт. И от этого становилось ещё неприятнее.

Первое, смутное ощущение потенциального родства, мелькнувшее у Ромы, развеялось как тот самый пар. Перед ним был не просто замкнутый парень – он был окружён невидимой, но ощутимой стеной.

Армавир, чувствуя нарастающее напряжение, попытался сменить тему, обратившись к единственному, что он пока знал о Тамаре:

– У вас там, в Беларуси, наверное, очень живописные места? Леса, озёра…

Тамар на секунду оторвался от созерцания своей сигареты. В его глазах что-то мелькнуло и погасло.

– Какая теперь разница? – спросил он тихо, почти бесстрастно. – Всё это осталось там. Исчезло.

Он снова отвернулся к иллюминатору, и его поза ясно давала понять, что разговор окончен.

В этот момент в салоне вновь зазвучал голос пилота, объявляя следующую остановку: «“Сочи”, номер один». Двигатели шаттла взвыли, и корабль, плавно отчалив от «Могилёва», вновь устремился в чёрную бездну.

Несколько минут в салоне царило тягостное молчание, нарушаемое только ровным гулом двигателей. Его прервал Армавир, словно решив досказать мысль, оборванную появлением нового пассажира.

– Вообще, самая перспективная по параметрам – планета в системе TRAPPIST-1. Говорят, она почти близнец Земли.

– Находится в сорока световых годах, – сухо добавил Рома, припоминая цифры из своего недавнего штудирования.

– Не долететь, – раздался ровный, лишённый интонации голос Тамара. Он не повернулся, продолжая смотреть в иллюминатор, но его слова отдавались скверным звоном в ушах.

Рому покоробила эта безапелляционность. Он понимал, что его ответ будет звучать как наивное упрямство, но не смог сдержаться.

– Как знать.

– Знать можно, – наконец обернулся Тамар. В его глазах не было злорадства, только усталая уверенность. – Даже на субсветовой, о которой мы можем только мечтать, сорок лет для экипажа – это сорок лет. А для нас, на наших двигателях, это сотни тысяч. Цифры, Никитин. Они не обсуждаются.

– А если найдут способ? Новые технологии…

– За время полёта? – Тамар усмехнулся, но в усмешке не было веселья. – Корабль – не институт. Лаборатории есть, да. Но прорыв, способный сократить путь на порядки, требует другого масштаба. А главное – он требует цели. Через десять или двадцать поколений найдётся молодняк, который просто не поймёт, куда он летит и зачем. По какому праву их скрепили такими долгосрочными обязательствами, и они должны всю жизнь провести на корабле.

– Но, проведя всю жизнь на корабле, они не будут знать другой жизни, – осторожно вступил Армавир, пытаясь найти точку равновесия.

– Ну, хорошо, – встряхнулся Тамар и от своей прежней ленивой отрешённости перешёл в наступление со скепсисом и лёгкой агрессией. – А как насчет изнашиваемости кораблей? Неизвестно, сможет ли космический корабль функционировать такой продолжительный срок. Газопылевые скопления будут повреждать фюзеляж. Ремонт с такими темпами нужно проводить уже через год путешествия! Причём в космосе! Это нешуточные дела.

На это Рома ему прохладно ответил:

– Есть ремонтные боты с минимальным интеллектом, двигающиеся по корпусу корабля на магнитной гусеничной ленте.

– Умилительные крошки шуруповёрты и стеклорезы? – слегка насмешливо уточнил Тамар. – Очаровательные малявки-роботы, это, конечно, здорово, но они помогут с локальными повреждениями. А как насчёт повреждений от крупных обломков? Волшебной способности саморемонта у наших кораблей нет.

– Что-то мне подсказывает, что не тебе этим заниматься. Так что не напрягайся раньше времени, – презрительно ответил Рома.

Они сверлили друг друга глазами.

– Корабельная способность саморемонта есть только у межзвёздной цивилизации, такой как Эстерау, – попытался разбить яростный зрительный контакт Армавир, всё же заняв сторону Ромы.

Взгляды парней расцепились, и молодые люди сделали вид, будто вся их перепалка была не чем иным, как будничным разговором о погоде. Но так же, как и то, что в космосе погоды нет, так и воцарившаяся доброжелательность была, очевидно, натянутой.

– Да и энергетических щитов, как у Эстерау, у нас нет, – ровно и бесстрастно сказал Тамар, желая, чтобы последнее слово осталось за ним.