Эфемерида звёздного света

Пётр Кон

Эфемерида звёздного света

2122 год. Земля

Последний месяц медленно, но верно вытягивал из Ромы все нервы. Тревога не приходила внезапно – она подкрадывалась исподволь, день за днём, как ядовитый туман, отравляя самые простые вещи. Если бы кто-то спросил его прямо, что происходит, он лишь пожал бы плечами и буркнул что-то невразумительное. А про себя подумал бы, что виной всему – эта проклятая неопределённость, которая хуже любой плохой новости.

Она не давала спать по ночам, заставляла вздрагивать от резких звуков и превращала его в замкнутого, раздражительного зверька в собственной норе. И виной всему был этот абсурдный, ничем не объяснённый переезд.

Съёмная квартира на Инженерной была чистой, светлой и вполне удобной. Но она не становилась домом. В ней Рому постоянно преследовало чувство, будто он застрял в гостях у незнакомых людей, засиделся допоздна, а уйти не может – потому что идти, по сути, некуда. Их настоящий дом, квартира в «Арктическом», канула в прошлое месяц назад. Отец, Фёдор Никитин, продал её стремительно и молчаливо, словно избавлялся от улики.

На вопросы – а Рома задавал их, глухие от недоумения и обиды, – отец лишь отмахивался. «Потом всё поймёшь», «Не сейчас», «Нечего тут обживаться». Эти уклончивые фразы не успокаивали, а разжигали воображение, и без того буйное. В голове у Ромы выстраивались дурацкие, но оттого не менее пугающие сценарии: крупные долги, сокрушительная ссора, бегство от невидимой угрозы. Никаких подтверждений не было – ни таинственных незнакомцев у двери, ни звонков с угрозами, – но тревога росла, питаясь самой собой.

Лишь раз, сквозь зубы, Фёдор обронил: «Здесь мы ненадолго. Скоро обретём новый дом». Эта фраза, похожая на шифровку из шпионского романа, не прояснила ничего, лишь добавила масла в огонь. Отец и без того мог бы стать эталоном разведчика – молчаливого, непроницаемого, выжимающего из себя слова по капле. Давить на него было себе дороже.

В тот выходной, когда всё и началось, Рома пытался убить время и тревогу вместе с ним. Он лежал в своей временной комнате, листая зависшую в воздухе голограмму виртуальных журналов. Картинки мелькали перед глазами, но сознание отказывалось цепляться ни за игровые новеллы, ни за скучные учебные модули. Мысли ходили по кругу, как загнанный зверь в клетке.

И тогда прозвучал звонок.

Резкий, пронзительный, он врезался в тишину, как нож. Сердце Ромы ёкнуло и замерло. Мгновенно, без участия разума, воображение нарисовало картинку: за дверью стоят двое. Не соседи, не почтальон. Двое в тёмных пальто, с лицами, не знающими жалости. И у одного в руке – не бита даже, а что-то серьёзное, тяжёлое, металлическое. Иррациональный, липкий страх прополз по спине холодными мурашками.

Из квартиры не доносилось звуков. Отец не шёл открывать. Тишина стала зловещей, густой.

«Спокойно, – приказал себе Рома, сворачивая дрожащими пальцами проекцию. – Ты же будущий курсант. Соберись.»

Он глубоко вдохнул, чувствуя, как воздух дрожит в лёгких, и встал. Кулаки сжались сами собой. Решительным, чуть деревянным шагом он направился в прихожую. Эта дурацкая квартира даже видеофона не имела – только древний дверной глазок, искажающий мир до состояния кривого зеркала.

Рома прильнул к холодной стекляшке. На площадке было пусто. Ни громил, ни теней. Облегчение, сладкое и мгновенное, тут же сменилось дурной догадкой: глазок охватывал лишь жалкий сектор. Кто-то мог стоять вплотную к стене, в мёртвой зоне.

Но было уже поздно. Рука, будто чужая, сама повернула замок. Скрипнул затвор. Всё тело Ромы напряглось, превратившись в одну сплошную готовую к удару пружину. Он был уже не просто подростком – он стал последним рубежом обороны своего непрочного, шаткого мира.

Он потянул дверь на себя.

За дверью не стояло никого, кто хоть отдалённо походил на его фантазийных громил. Рома опустил взгляд и увидел подростка лет пятнадцати – невысокого, вертлявого, переминавшегося с ноги на ногу на площадке.

Но несмотря на юный возраст и невзрачный рост, в его осанке чувствовалась важность миссии. Лицо было живым, энергичным, а взгляд – сканирующим, быстрым. Он зыркнул за спину Ромы вглубь прихожей, словно проверяя обстановку.

– А взрослые дома есть? – звонко, с преувеличенной серьёзностью спросил паренёк.

Рома невольно выдохнул, и на губах дрогнула усмешка. Вот оно, воплощение всех его тревог – мальчишка-подросток, не достающий ему до плеча. Теперь было ясно, почему в дурацкий глазок ничего не было видно: гость был слишком мал ростом и стоял вплотную к двери, так что в обзор попадала разве что его взъерошенная макушка.

– Для тебя и я вполне сойду за взрослого, – огрызнулся Рома, резче, чем планировал, всё ещё отходя от адреналинового всплеска.

В этот момент из глубины квартиры появился Фёдор, на ходу снимая наушники. Он ещё не понял сути происходящего, но его отеческая радиолокация уже уловила напряжение в позе сына.

– Спокойно, – произнёс он ровным, усмиряющим тоном, мягко, но неоспоримо отодвинув Рому в сторону и заслонив его собой. Его широкая спина на мгновение стала живым щитом.

– Фёдор Никитин? – переспросил посыльный, уже без тени сомнения.

– Да, – отец кивнул, и в его голосе не было ни капли раздражения, лишь деловое доброжелательство.

– Вам письмо, – с торжественной важностью объявил парень и, словно совершая ритуал, достал из потёртой кожаной сумки конверт.

И вот он – предмет, так не вписывавшийся в их день. Конверт из плотной, почти картонной бумаги, перевязанный бечёвкой. И на нём – свинцово-серая сургучная печать. Рома, выглянув из-за отцовского плеча, замер. Его глаза округлились, а лицо вытянулось в немом удивлении. Он попытался разглядеть рельеф на печати, но отец уже взял послание, и детали скрылись в его ладони.

– Нужна ваша подпись, – продолжил церемонию почтальон.

Вместо безликого планшета или терминала для биометрического скана он протянул… обычную шариковую ручку. Фёдор взял её без колебаний и, придерживая конверт на дверном косяке, вывел на бумажной квитанции какую-то стремительную, нечитаемую закорючку.

Отец улыбнулся, и эта улыбка вышла странной – одновременно знакомой и отчуждённой. Он чуть обернулся к Роме, как бы делясь шуткой:

– Некоторые вещи, сын, требуют консервативного подхода.

Какие именно «вещи» – он не пояснил. Рома перевёл взгляд на паренька. Малый (даже нет, – малыш, Рома окрестил его про себя «малышом») собрал свои принадлежности с такой сосредоточенной, преувеличенной серьёзностью, что стало почти комично. Относился он к своей миссии с неподдельной, почти трогательной ответственностью.

И тут мысль настигла Рому, холодная и чёткая: в XXII веке бумажная почта – это архаизм, реликт, музейный экспонат. Ею теперь почти никто не пользовался. Хотя сам Рома всё же сталкивался с ней… год назад. Когда сам, ненадолго, стал таким же «малышом» с кожаной сумкой. Работа почтальоном для доставки бумажных писем. Платили необычно много, а условием было – не задавать вопросов. Он и не задавал.

Но пробудилось воспоминание не о самой работе, а о чём-то, что перекликалось с ней. Перед внутренним взором на миг всплыли улыбка, карие глаза, солнечный свет на асфальте… Жгучая, знакомая боль сжала что-то под рёбрами, и Рома резко выдохнул, прогоняя призрачный образ.

Получив подписанную бумажку, юный почтальон кивнул, вежливо попрощался и скрылся в лестничном пролёте, его шаги быстро затихли.

Фёдор запер дверь. Он держал конверт не как обычное письмо, а как что-то хрупкое или очень важное. Не проронив ни слова, он направился в гостиную. Рому разбирало острое любопытство. Что это за таинственное послание, способное вернуть в их жизнь анахронизм в виде сургучной печати?

Постояв в прихожей ещё пару секунд, он всё же последовал за отцом. Тот уже сидел в своём кресле, лицо было задумчивым и хмурым, взгляд прикован к листу в руках. Конверт, теперь пустой, лежал на журнальном столике. Рома уставился на него. При близком рассмотрении рельеф печати был отчётливым: земной шар, опоясанный каким-то символом. Значение ускользало.

Не выдержав, Рома нарушил тишину:

– Пап… Что это за письмо? От кого оно?

Фёдор медленно поднял на него глаза. Это был странный, тягучий, оценивающий взгляд. Рома нечасто видел отца таким – не просто задумчивым, а будто стоящим на развилке, взвешивающим что-то очень тяжёлое. Стоит ли говорить? Или снова отмахнуться?

Наконец, отец глубоко вздохнул, и прервал напряжённое молчание.

– Ладно, – произнёс он тихо. – Наверное, пора начать с самого начала.

– Было бы неплохо, – тут же отозвался Рома, стараясь, чтобы голос не дрогнул от вспыхнувшей внутри надежды. Наконец-то! Объяснения, ясность, почва под ногами вместо этого зыбкого песка неизвестности. Он устал от этого до боли в висках.

Парень опустился в соседнее кресло, поймав отцовский взгляд. И тут его охватило внезапное сомнение. Фёдор смотрел на него слишком пристально, слишком серьёзно. А что, если правда не станет опорой? Что если она выбьет землю из-под ног окончательно?

Но даже эта мысль была лучше бесконечного ожидания. Неведение – вовсе не блаженство. Оно было тревожным, давящим и с каждым днём становилось всё более жутковатым. Рома был готов услышать всё что угодно. Лишь бы это было хоть что-то.

– Как ты думаешь, – начал Фёдор, и его голос приобрёл непривычную, лекторскую размеренность, – если Вселенная бесконечна, какова вероятность, что в ней, кроме нашей Земли, есть обитаемые планеты? Миры с разумной жизнью?

Рома нахмурился. Отец заходил слишком уж издалека, словно готовя почву для какой-то абстрактной дискуссии. Связи между бесконечностью космоса и этим бумажным конвертом он пока не улавливал.

– А я тебе скажу, – Фёдор не стал ждать ответа. – Вероятность такова, что они не просто есть. Они есть точно. И мы с ними, оказывается, соседи по галактике.

Рома почувствовал, как в голове что-то щёлкнуло, но не встало на свои места.

– Пап, при чём тут это? И как это связано с письмом?

– Мир Эстерау, – произнёс отец, и это слово прозвучало в комнате как камень, брошенный в стеклянную тишину, – находится в звёздной системе Лаврентийский Перст. В Млечном Пути есть и другие цивилизации. Их истинные названия… я даже не смогу их выговорить. Они не для нашего речевого аппарата. Раньше это были мирные планеты. Но теперь они порабощены. Империей Эстерау.

– Нет-нет-нет, – Рома замахал руками, а на его лице расползлась нервная, неуверенная улыбка. – Это что, шутка? Лаврентийский Перст? Эсте… как там? Это новая космоопера?

Парень с надеждой посмотрел на отца, ожидая увидеть, как тот смеётся, но лицо Фёдора оставалось гранитной маской сосредоточенности. Ни тени усмешки. Да и шутить так – не в его характере. Вообще.

Улыбка сама собой соскользнула с губ Ромы.

– Эстерау, – повторил отец. – Можешь не верить, скоро сам всё увидишь. Потому я и не хотел тебе всего этого рассказывать раньше времени.

– Какого времени, пап? – голос Ромы срывался, ему никак не удавалось обуздать нарастающую панику, смешанную с абсурдом.

Он проигрывал в голове десятки сценариев – долги, преследование, тайная работа отца… Но пришельцы? Это было за гранью даже его буйного воображения.

– Может, всё-таки выслушаешь до конца? – произнёс Фёдор, и в его тоне зазвучала сталь, знакомая по редким, но суровым отцовским внушениям.

Рома сглотнул, заставил себя кивнуть. Сел глубже в кресло, сцепив пальцы, чтобы они не дрожали.

– Как я и сказал, Эстерайская империя поработила другие миры. Я бы мог поведать тебе обо всех планетах, уступивших эстерайцам, но, думаю, тебе для начала следует свыкнуться с мыслью, что земляне не одиноки в космосе. Хотя, лучше бы это было так… – отец тяжело вздохнул.

– Это ещё почему? – выпалил Рома, и даже его собственный голос показался ему чужим, полным наигранного скепсиса. – Среди них есть гигантские слизни? Разумные жуки? Или что с ними не так?

– Нет, – Фёдор покачал головой. – В галактике Млечный Путь нет негуманоидной формы жизни. Все инопланетяне, о которых мне известно, относятся к биологическому виду «человек». Но среди них есть Эстерау. Их империя – непоколебимая гегемония галактики, чья военная и технологическая мощь не знает себе равных. Лишь аспартанские повстанцы до сих пор оказывают отчаянное сопротивление, хотя их шансы… близки к нулю. А родной мир корабля-Спирали в качестве сурового наказания и в назидание другим эстерайцы превратили в тюрьму и кладбище космических кораблей.

– Корабль-Спираль – оригинально звучит, – снова сорвался с губ Ромы саркастический комментарий.

– Мир-Спираль, – поправил Фёдор без тени раздражения. – Мигрирующий спиралевидный корабль. Его строителей изгнали с родной планеты. Чтобы создать гравитацию на таком гиганте, они закрутили его в спираль, используя центробежную силу.

– А, ну теперь всё окончательно ясно, – яд насмешки в голосе Ромы был густым, и отец не мог его не заметить, но лишь сдержанно хмыкнул.

– Остальные миры под жёстким контролем. Потому что только у Эстерау есть технология, позволяющая преодолевать межзвёздные расстояния быстрее света.

– А вот это уж точно ерунда какая-то, – снова не выдержал Рома и перебил отца. – Я, вообще-то, в школе учился, и прекрасно знаю, что скорость света нельзя превысить, потому что масса корабля станет бесконечной. И тогда энергии всей Вселенной не хватит, чтобы такую махину с места сдвинуть.

– Ошибаешься, – спокойно парировал Фёдор. – Законы физики, конечно, не нарушить. Но их можно… обойти. Они научились создавать экзотическую материю, которая сжимает пространство перед кораблём и растягивает его позади. Корабль, по сути, стоит на месте. Движется само пространство. Больше этой технологией не владеет никто. Именно поэтому в нашей галактике только эстерайцы – настоящие звездоплаватели.

Вопрос созрел в голове Ромы сам собой, вытеснив на мгновение научные возражения:

– Пап… если они такие могущественные, почему нас до сих пор не захватили? Почему мы вообще живы?

Странно, но мысли о пришельцах, о двигателях, искривляющих ткань реальности, начали потихоньку рассеивать его прежнюю, тупую тревогу. Это было чудовищно, невероятно, но… это было интересно. Куда интереснее, чем томиться в неизвестности. И хотя разговор с отцом напоминал бред сумасшедшего или сценарий эпического фильма, внутренняя дрожь в Роме поутихла. Он почти успокоился. Отчасти потому, что в существование всего этого просто не верил. Но главное – папа говорил с ним.

Фёдор был человеком дела, а не слов. Молчаливым, закрытым, рано овдовевшим отцом, который считал, что лучший урок – это пример, а не нотация. Таких вот, долгих, откровенных разговоров между ними почти не водилось. И в этой нелепой, фантастической беседе Рома с болезненной остротой почувствовал её ценность. Пусть тема – бред. Пусть. Но отец делится. И это было ново и важно само по себе.

– Хороший вопрос, – отозвался Фёдор, и в его голосе появилась та же размеренность, что и в голосе военного аналитика, докладывающего о безрадостных прогнозах. – Наши разведчики, которым удалось задержать эстерайских шпионов на Земле, а позже и перевербовать некоторых из них, получили доступ к их планам. Ещё полвека назад мы узнали: их цель – вторжение с флотами, и изощрённый коварный удар. Они обрушат на наш мир пандемию. Мы раскрыли сроки и природу вируса.

Он сделал паузу, давая словам осесть. В воздухе повисла тяжёлая, почти осязаемая тишина.

– У нас, землян, нет иммунитета к инопланетному вирусу. Совсем. Никакой возможности выработать антитела. Сначала симптомы будут обманчиво лёгкими: головная боль, температура, всё как при сильном гриппе. Даже наступит временное улучшение – ложная ремиссия. А потом… – Фёдор сжал кулак на колене, суставы побелели. – Начнётся вторая фаза. Температура подскочит до критической. Рвота, истощение, человек будет таять на глазах. А следом… ментальный коллапс. Спутанность сознания. Провалы в памяти.

– А потом?.. – тихо спросил Рома, хотя ответ уже словно прозвучал, страшный и неизбежный.

– Потом? – отец горько усмехнулся. – Всё зависит от удачи, которой у заражённого не будет. Психические расстройства неизбежны – вирус целенаправленно атакует нейронные связи. Кто-то впадёт в беспричинную ярость, кто-то – в животную панику. Галлюцинации станут новой реальностью. Но в семидесяти процентах случаев… наступит самый страшный исход. Не агрессия, а угасание. Когнитивные функции откажут одна за другой. Мышление деградирует до уровня… до уровня младенца. Тяжёлая умственная отсталость. Потеря речи, навыков, личности. Останутся только базовые реакции: голод, дискомфорт, сон. Они превратятся в пустые оболочки, в биомассу, которая медленно угасает от истощения. Остальные тридцать процентов сохранят способность думать, но их разум станет клеткой. Бесконечная тревога, паранойя, галлюцинации, агрессия к себе и другим. Смерть в любом случае будет финальной точкой – либо от полного упадка сил, либо от рук таких же обезумевших соседей.

Воображение Ромы, до этого буйное и абстрактное, вдруг заработало с фотографической чёткостью. Не пришельцы на летающих тарелках, а тихий, ползучий ужас. Он увидел это. Пустые, ничем не осмысленные глаза бывших людей. Их бесцельное блуждание по улицам с трещинами асфальта, заросшими травой, нечленораздельное мычание вместо речи. Мир не в огне сражений, а в гниющем застое: брошенные машины, разбитые витрины, ветер, гуляющий среди обломков цивилизации. Это была не героическая война, а медленный конец.

– Откуда… откуда такие подробности? – вырвалось у Ромы, и его собственный голос показался ему сиплым. Холодок, начавшийся где-то у основания черепа, теперь полз вниз по позвоночнику. – Они… они уже испытали это на ком-то?

– Нет, – твёрдо ответил Фёдор, но его твёрдость уже не успокаивала. – Это пока только планы применения биологического оружия против нас. Но сроки… сроки уже определены. Возможно, у нас есть два года. Не больше.

– Я… я всё равно не могу в это поверить, – прошептал Рома, мотая головой, будто пытаясь физически стряхнуть с себя налипшие образы кошмара. Это была последняя линия обороны – просто отказаться верить.

– Скоро ты сам всё увидишь.

– Увижу что? – голос Ромы сорвался на полтона выше. Его нервная система, доведённая до предела, искала выход в знакомом, почти подростковом сарказме. – Что мы, дадим им бой? Пойдём сражаться с инопланетными захватчиками, как в старом голографическом боевике?

Его усмешка прозвучала хрипло и неубедительно, застряв где-то между страхом и отчаянием.

Рома всегда безоговорочно доверял отцу. Фёдор был человеком слова, честным до мозга костей. Но эта история… она переходила все границы правдоподобия. В неё было невозможно поверить. Это чувство – разлом между слепым доверием и здравым смыслом – разрывало его на части.

Папа печально улыбнулся, словно читая его мысли.

– Партия милитаристов, сынок, поддержала бы твой боевой настрой. Но битвы не будет. Не будет поля брани. Вирус, который они используют, обладает стопроцентной заражаемостью. Они применят все векторы: заражённую пыль, которую разнесёт ветер; животных-переносчиков; классический воздушно-капельный путь, который за недели опустошит города. Они отравят водопровод и в самоизоляции отсидеться не удастся. Пострадают все. А обезвредить эстерайские космические корабли тоже не получится. Параметры сигнатур их боевых кораблей настолько малы, что объект практически невозможно обнаружить средствами слежения в диапазоне существующих волн. Особые стелс-системы делают их призраками для наших радаров. Сбить нечего. Отразить нечего. Остаётся только один вариант. Бегство.

– Что?! – Рома подскочил, будто его ударило током. Кресло с грохотом откатилось назад. – Нет. Это уже слишком. Это…

– И мы летим, – тихо, но с невероятной, каменной твёрдостью произнёс Фёдор. – Я внёс пожертвование в фонд оборонного комплекса Объединённого Космического Флота. В обмен мы получили два билета. На корабль «Мурманск». Он станет нашим новым домом.

Мир под ногами Ромы поплыл. Он отшатнулся от отца и зашагал по комнате, нарезая слепые, нервные круги, как зверь в клетке. Каждый удар сердца отдавался в висках гулким, отдельным стуком.

– Сынок, я понимаю… – начал Фёдор, его голос стал мягче, пытаясь нащупать связь.

– Ты ничего не понимаешь! – мысль вырвалась наружу прежде, чем Рома смог её обуздать. Он замер, сжав кулаки. Слова, которые он хотел выкрикнуть – гневные, обвиняющие, отрицающие всё, – застряли комом в горле. Потрясение было всеобъемлющим. Одним махом перечёркивалась вся его жизнь, всё будущее, которое он себе представлял. Начиналась какая-то безумная, пугающая неизвестность. Разум яростно отказывался принимать новые правила.

– Там всё будет, как здесь, – попытался его успокоить отец, перейдя на почти умоляющий тон. – Ты поступишь в военную академию, как и мечтал! Найдёшь друзей… любовь…

– У меня уже есть любовь… – попытался возразить Рома, но в его голосе, вопреки желанию звучать твёрдо, дрогнули нотки отчаяния.

Отец не стал спорить. Он лишь посмотрел с бездонным, печальным сочувствием, и эта молчаливая понимающая улыбка была страшнее любых слов.

– Я знаю, сынок. Знаю. Но она… она навсегда останется здесь, на Земле. – Он произнёс это с невероятной, щемящей нежностью, но за ней чувствовалась незыблемая, стальная правда. – А впереди нас ждёт другая жизнь. Новые горизонты. Кто знает, что приготовила для нас судьба среди звёзд?

Рома замер, пытаясь перевести дух и совладать с накатившей лавиной чувств.

Воздух гудел в ушах, а сердце бешено колотилось в груди. Комната, отец, этот странный конверт – всё это сжалось в один тугой, невыносимый узел в его горле.

– Мне… мне нужно выйти. Пройтись, – выдохнул он, уже отворачиваясь. Краем глаза он заметил, как отец поднялся, чтобы что-то сказать, остановить, но Рома не дал ему шанса. Он схватил со стола мобильник и, не глядя, выскочил в прихожую, а затем – за дверь квартиры. Спиной Рома ощущал тяжёлый, полный беспокойства и вины отцовский взгляд.

На лестничной клетке, в прохладной полутьме, он наконец остановился, прислонившись лбом к холодной бетонной стене. Информация обрушилась на него ураганом, сметая все опоры. Космические корабли. Инопланетные захватчики. Смертельный вирус. Бегство.

Неужели это правда?

Но зачем отцу, самому честному и прямому человеку, которого он знал, сочинять такое? Это было не в его характере. Не в его природе. И в этом заключался самый страшный парадокс: абсурдность сказанного вступала в смертельную схватку с абсолютным доверием к сказавшему.

Поверить он пока не мог. Но и отрицать уже не получалось.

Стряхнув оцепенение, Рома толкнул тяжёлую дверь подъезда и вышел на улицу. Вечерний воздух Североморска ударил в лицо свежестью, пахнущей морем и металлом. Не думая, почти на автомате, он свернул и зашагал прочь от дома, в сторону северной окраины города, туда, где огни были реже, а небо – светлее, но, как ему теперь казалось, гораздо, гораздо обманчивее.

Руки дрожали. Рома сунул их поглубже в карманы ветровки, но дрожь была не от холода – она шла изнутри, мелкая и предательская. Прохладный морской воздух Североморска, резкий и солёный, казалось, выдувал из головы последние мысли, оставляя только пустоту и гул. Была середина июля, но здесь, на краю залива, веяло такой сырой прохладой, что он невольно ёжился. Ноги несли его сами, без цели и маршрута, лишь бы двигаться, лишь бы физическое движение заглушило метания сознания. Ему отчаянно хотелось, чтобы мир снова съёжился до простых, детских размеров, где пришельцы существовали только на экране, а самое страшное, что могло случиться, – это двойка по физике.

Очнулся он на пристани «Морозная». Сам не понял, как добрался до Кольского залива Баренцева моря, но это место, знакомое до боли, будто само позвало его. Здесь всё было настоящим, осязаемым – и поэтому особенно хрупким.

Несмотря на вечер, пасмурное небо нависало низко и серо, растягивая хмурые сумерки. Дневной свет, белёсый и плоский, ещё боролся с наступающей тьмой. Море, тёмно-свинцовое, не штормило, а глухо волновалось, вздымая невысокие, тяжёлые волны. Ветер срывался с просторов залива, принося с собой не летнее тепло, а пронизывающую морскую свежесть, и безжалостно трепал его русые волосы. Рома опустился на влажную от мороси скамейку – ту самую, с которой открывался самый беспощадный и честный вид. Не на красоту, а на суровую, вечную работу стихии.

Взгляд зацепился за рыбацкую лодку, яростно подпрыгивающую на волнах. И из глубины памяти, будто в ответ на этот образ, всплыло другое. Он, мальчишка, в компании дедушки, стоит на этом же причале и машет рукой уходящему в туман судну. На нём – отец. Тогда Фёдор ещё ходил в море, а потом красил атомные ледоколы в Мурманске.