Эфемерида звёздного света

– Хватит про деньги! – он почти крикнул, вставая. – Скажи мне прямо. Сколько? Сколько лет нужно, чтобы долететь туда, где можно найти подходящую планету? Десять? Сто? Тысяча?

Фёдор замолчал. Его взгляд скользнул мимо сына, уставясь в стену, за которой лежал весь их обречённый мир.

– Не найдём мы, найдут наши потомки, – тихо ответил отец.

Рома почувствовал, как пол уходит из-под ног. Взгляд его упал на спортивную сумку, где поверх аккуратно сложенных вещей лежал стеклянный куб. Внутри него трёхмерная проекция Дианы медленно вращалась под вечным, запрограммированным дождём. Капли сверкали, как далёкие, ненастоящие звёзды. Эта улыбка, это лицо – всё, что от неё осталось, – теперь будет плыть с ним в космос, как груз самой горькой памяти. Боль кольнула под рёбра, острая и живая.

Чтобы заглушить её, он снова набросился на отца, уже почти с отчаянием:

– Когда? Когда они применят это оружие? Ты говорил, год-два. Значит, у нас есть время! Может, не всё ещё…

– Время не для нас, Рома, – перебил его Фёдор, и в его голосе впервые прозвучала непреклонная, стальная нота. – Время для них. Для тех, кто полетит дальше. Мы – семя. Мы летим, чтобы пронести это семя сквозь пространство и время. Чтобы жертвы – те, что уже были, и те, что будут, – не были напрасны. Чтобы вложения окупились не деньгами, а будущим. Их будущим.

– Насколько. Долго. – Каждое слово Рома выстукивал, как гвоздь. Терпение лопнуло. Ему нужна была цифра. Любая. Чтобы наконец понять бездну, в которую они шагают.

Фёдор закрыл глаза на секунду, будто собираясь с силами.

– Это будут корабли поколений, – произнёс он старомодный, книжный термин.

– Что? – Рома не понял. Но что-то холодное и тяжёлое уже начало сковывать грудь.

– Полёт, который начнём мы, закончат… наши дети. Внуки. Праправнуки. Те, кого мы никогда не увидим.

Слова ударили колокольным звоном. Мозг Ромы отказывался складывать их в осмысленную картину. Он слышал каждый звук, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы.

– Праправ… Что? То есть мы… мы не… – он схватился за голову, пальцы впились в русые волосы, сдирая кожу с висков. Дыхание участилось, стало поверхностным и шумным. – Это же… это навсегда. Мы никогда…

– За пределы Солнечной системы мы выйдем лет через пятнадцать-двадцать, – как будто что-то объясняя, продолжил отец.

– НИКОГДА! – крик вырвался из горла Ромы сам собой, рваный, истеричный. Он вскочил, отшвырнув стул. – Пап, ты слышишь себя? Никогда! Мы сгниём в этой… этой консервной банке! Ты говорил о новых мирах, а это ловушка! Могила, которая будет лететь миллионы лет!

Воздух перестал поступать. В горле стоял ком, глотать было невозможно. Люди изобрели трёхмерные фото, смартфоны-проекторы, бесшумные электромобили и куртки с терморегуляторами. И всё это вдруг показалось диким, жалким фарсом. Они изобрели всё, кроме самого главного – способа убежать по-настоящему.

А Фёдор, будто не замечая его спазма, заговорил снова, ровным, лекторским тоном, словно это могло помочь:

– Скажу тебе больше. Система Глизе 581 – 20,4 световых года, Система Эпсилон Эридана – 10,5 световых года, Система Альфа Центавра – 4,25. Это три самые близкие звёздные системы, где потенциально могут быть экзопланеты.

– Ты ведь знаешь, сколько лететь до этих звёзд, – прошипел Рома. – Какая разница, сколько до них световых лет? Мы световой год не переживём!

– С нашими ядерными двигателями, – Фёдор произнёс это чётко, без колебаний, – до ближайшей потенциальной цели, Проксимы Центавра b, около тридцати тысяч лет.

Тридцать тысяч.

Воздух вышел из лёгких Ромы одним тихим, бесшумным выдохом. Всё тело обмякло. Он не мог даже пошевелиться.

– Там есть и более далёкие расстояния, – продолжал отец, и его голос теперь звучал как голос из глубокого колодца. – Созвездие Ориона, например, находится на расстоянии 1,35 тысячи световых лет от Земли. До него лететь около девяти миллионов лет.

Рома засмеялся.

Сначала это был просто сдавленный звук где-то в груди. Потом смех вырвался наружу – резкий, сухой, неконтролируемый. Он смеялся, закрывая лицо руками, и слёзы текли сквозь пальцы. Девять миллионов. Тридцать тысяч. Какая разница? Когда счёт идёт на тысячелетия, любая цифра превращается в синоним слова «никогда». Это было так чудовищно нелепо, что оставалось только смеяться, пока не разорвётся грудь.

Отец молча смотрел на него. Никаких утешений. Только факт, висящий между ними, как нож.

Вещи, тем временем, были собраны. Две большие спортивные сумки. Одежда, щётка, ноутбук, смартфон. Идентификатор. Генетическая карта с чипом – его биологический паспорт. И несколько пищевых имитаторов, один из которых был уже использован. Всё имущество человека, отправляющегося в вечность. Оно умещалось в двух сумках и одном стеклянном кубике с улыбающимся призраком девушки.

Собрав сумки, Рома понял, что дело не закончено. Остался последний, самый тяжёлый долг. Он пошёл проститься с той, кто навсегда останется здесь.

Кладбище встретило его тишиной, густой и неподвижной, будто сам воздух здесь был плотнее. Он положил цветы к подножию гранитной плиты. На ней – портрет. Не фотография, а высеченное в камне лицо: молодая, красивая, с улыбкой, которую резчик пытался сделать беззаботной, но в камне вышла лишь застывшая, вечная нежность. «Диана Делина (2104–2121). Любимая дочь, внучка, подруга». Семнадцать лет. Вся жизнь – в тире между двумя датами.

Рома выпрямился и обвёл взглядом территорию. Ряды. Аллеи. Бесчисленные плиты, кресты, стелы, уходящие вдаль, к лесу. Город мёртвых, населённый тенями целых поколений. И тогда мысль ударила его с леденящей, неопровержимой ясностью: если отец говорил правду, то скоро вся планета станет таким кладбищем. Не ухоженным, с цветами и дорожками, а огромным, безмолвным некрополем под открытым небом, где ветер будет гулять среди руин, не встретив ни одного живого голоса. Дианина могила была лишь первой ласточкой в океане грядущей смерти.

Вернувшись домой, в свою временную комнату в чужой квартире, он лёг, но сон не шёл. Мысли, тяжёлые и навязчивые, роились в темноте, как осы.

Найти планету. Через тысячи лет. Каков шанс?

Космос раскрывался перед его внутренним взором не как звёздная карта, а как чудовищная, непостижимая пустота. Миллиарды солнц. Миллиарды. Свет от некоторых шёл к Земле дольше, чем существует человеческий род. И этот свет увидят ещё не рождённые цивилизации, которые, возможно, заселят снова остывшую, мёртвую Землю. А что есть его жизнь, жизнь его отца, всего их хрупкого, шумного вида? Миг. Исчезающе короткая вспышка в бесконечной, равнодушной ночи. Они были меньше, чем пылинка в луче того самого света, что они надеялись догнать.

Беспокойство стало физическим, заставило подняться. Он зашагал по комнате, в последний раз ощупывая взглядом своё пристанище. Аскетичный компьютерный стол. Дешёвая лампа. Поношенное кресло на колёсиках. Узкая кровать. Чужой шкаф для одежды. Эти простые вещи были безмолвными свидетелями его жизни. И что они говорили?

Они кричали о временности.

Всё здесь было чужим, взятым напрокат. Он не мог вбить гвоздь в стену, не спросив разрешения. Эти стены, эта мебель – они никогда не станут домом. Они с самого начала были промежуточной станцией, местом для ночлега на пути куда-то ещё. И теперь все намёки отца, все его странные командировки и секреты сложились в одну картину. Они не просто съезжали с квартиры. Они покидали саму осёдлость, саму идею дома, привязанного к одному месту на планете.

Их будущее было кочевым. Вечным странствием в стальной утробе.

Он посмотрел на часы, светящиеся в темноте. 19 июля. Его последняя ночь на Земле. На этой планете, в этой гравитации, под этим самым небом.

Рома лёг обратно, уставившись в потолок, где плясали отсветы уличных фонарей. Он ворочался, пытаясь найти удобное положение для тела, которое завтра должно было покинуть единственный известный ему мир. Мысли постепенно спутывались, теряя чёткость, границы реальности расплывались. Потом наступила тьма – не спасительная пустота, а беспокойный, полный обрывков образов и далёкого грома двигателей сон. Последний сон землянина.

Отбытие

Сон разорвал пронзительный, настойчивый звон. Рома, не открывая глаз, протянул руку, нащупал знакомую ребристую поверхность и швырнул будильник в стену. Тот, сделанный в форме оранжевого баскетбольного мяча, отскочил и умолк. Механизм был прост: чтобы остановить звон, нужно было совершить акт насилия – бросить его, например, в стену. Сегодня утром это действие казалось дурным предзнаменованием.

Он побрёл в ванную в полутьме, не включая свет – не выносил, когда яркий луч режет сонные глаза. В зеркале мелькнуло бледное, размытое лицо. Утро было обманчиво обыденным, таким же, как сотни других. Умылся холодной водой, почистил зубы, выдавив пасту прямо на палец. Лезть в сумку за щёткой посчитал излишним. Все движения были отработанными, автоматическими, словно его тело шло по рельсам старой программы, не веря, что рельсы сегодня обрываются.

Завтрак прошёл в гулкой, натянутой тишине. Они с отцом, как сговорчивые актёры, разыгрывали сцену «Обычное утро». Яичница шипела на сковороде, гренки пахли маслом. Никто не говорил о кораблях, о тысячах лет, о прощании. Казалось, стоит произнести хоть слово – и этот хрупкий мыльный пузырь нормальности лопнет, обнажив пропасть. И только учащённый, глухой стук собственного сердца, отдававшийся в висках, напоминал Роме: это не ложь, это последний завтрак. На Земле.

Через два часа на смартфоне отца всплыла голограмма – стилизованное изображение жёлтого автомобиля. Такси ждало.

– Ну что ж, Рома, – вздохнул Фёдор, поднимая сумки. – Пора прощаться с нашим… временным пристанищем.

– С Землёй, что ли? – буркнул Рома, горько усмехаясь. Сарказм был тонким щитом от накатывающей паники.

– Для начала – с этими стенами, – уточнил отец. – Домом они так и не стали.

Рома закинул свою сумку на плечо, последний раз окинул взглядом пустую, безликую прихожую.

– Счастливо оставаться. Ей, может, просто не дали шанса.

– А если бы дали? – тихо спросил Фёдор, и в его голосе впервые зазвучала нота какой-то почти несвойственной ему грустной фантазии. – Если бы нам не грозила война… полюбил бы ты это место?

– Не знаю, – честно ответил Рома, уже выходя на лестничную площадку. – Попытался бы.

Его голос прозвучал странно – пусто, без интонации. Внутри не было ни веселья, ни безразличия. Было чувство полной нереальности происходящего, будто он застрял в липком, дурном сне. Ещё мгновение – и он проснётся от того же звонка, швырнёт мяч в стену, и этот день начнётся по-настоящему, а не как этот фарс.

У подъезда их ждал беспилотный электромобиль с минимальным интеллектом – блекло-жёлтая капсула с тусклыми фарами. Они молча загрузили багажник. Фёдор сел вперёд, Рома – на заднее сиденье, уставившись в спинку кресла отца.

– Пожалуйста, сообщайте об остановках заблаговременно, – вежливо произнёс синтезированный голос из динамика.

Машина тронулась. Тишина в салоне стала густой, осязаемой, давящей. За последние дни они сказали друг другу, возможно, больше, чем за все предыдущие годы. Молчание всегда было их естественным состоянием, языком понимания. Но сейчас это молчание было другого рода. Оно не являлось покоем. Оно было трещиной, пропастью, заполненной всем несказанным. Говорить о полёте было страшно. Думать о тех, кто остаётся, – невыносимо. Оставалось только смотреть, как за окном медленно проплывает знакомый мир, которому суждено умереть.

– Я до сих пор не могу поверить, что это происходит наяву, –сорвалось, наконец, у Ромы, тихо, будто признание.

Отец не ответил. Он лишь отвернулся к окну, всем своим видом показывая, что мыслями он уже там – в холодном космосе, на пороге вечного пути, откуда нет возврата к таким разговорам.

Машина, миновав последние городские постройки, ещё два часа колесила по просёлочной дороге, уводящей вглубь ничем не примечательных полей. Лишь ближе к пяти вечера вдали, на фоне розовеющего неба, показался контур космодрома.

Это не было похоже на яркие образы из старых трансляций. Не сверкающие башни и не бетонные плазы. Стартовая площадка располагалась посреди обычного поля, лишь огороженного забором с колючей проволокой в несколько рядов. Вид был настолько утилитарным и пугающе будничным, что казалось, будто здесь собираются не запускать летательные аппараты, а хоронить что-то очень большое и секретное.

На въезде, у КПП, их ждали люди в одинаковой серой форме без каких-либо знаков различия. Рома сразу отметил оружие. Не полицейские парализаторы, а настоящие автоматические винтовки с длинными магазинами. Их чёрный матовый блеск говорил не об устрашении, а о готовности. Лица охранников были непроницаемы и пусты, взгляд – направленным сквозь тебя, будто оценивающим не человека, а потенциальную угрозу, которую нужно ликвидировать.

Один из них, не говоря ни слова, шагнул вперёд, преградив путь, и протянул плоский терминал. Фёдор молча достал две генетические карты, тонкие пластины с чипами. Приложил. Сканер издал протяжный, пронзительный писк. На лице охранника не дрогнула ни одна мышца. Рома замер, не в силах понять: этот звук – подтверждение или приговор?

И тут, словно из ниоткуда, появился другой человек. Молодой, в строгой, почти излишне аккуратной униформе, напоминающей форму стюарда. Его улыбка была яркой и отполированной.

– Здравствуйте! Добро пожаловать, – голос звучал слаженно, как запись. – Пожалуйста, следуйте за мной. Я вас проведу.

Забрав сумки из багажника и отпустив электромобиль в автономное плавание, они пошли пешком по бетонной дорожке к низким, приземистым зданиям стартового комплекса.

Охранник с тем же каменным выражением лица отступил, пропуская их, но его тяжёлый взгляд проводил их спины до самого поворота.

– Сейчас вам предстоит пункт предполётной подготовки, – продолжил их «проводник» той же неестественно-бодрой интонацией. – Стандартные процедуры: досмотр, дезинфекция. Вы же понимаете – в замкнутом пространстве корабля, в космосе, чужеродные микроорганизмы нежелательны.

«В космосе».

Слово, брошенное так легко, врезалось в сознание Ромы с физической силой. Всё. Это не сон, не теория, не страшная сказка отца. Это происходит сейчас. Они пересекают последний рубеж. Он машинально замедлил шаг, обернулся. Хотел увидеть… что? Последний кусочек свободного мира? Но за спиной был лишь КПП, колючая проволока и уходящая в сумерки пустая дорога. Домой пути не было. Он развернулся и пошёл вперёд, в утробу комплекса.

Внутри модуля досмотра было тесно, душно и шумно. Рома давно не видел таких живых очередей. Он читал о них в исторических справках – как люди стояли часами, чтобы попасть к врачу или купить еды, боясь отойти, чтобы место не заняли. Казалось, эта практика канула в Лету вместе с дефицитом и медленным временем. Век тотальной цифровизации убил живое ожидание. Время стало слишком дорогим ресурсом, чтобы тратить его вот так, бесполезно.

Теперь же эта архаичная, почти первобытная картина вернулась. Люди толпились, переговаривались, кашляли, укачивали детей. Но их голоса, сливаясь в единый гул, не складывались для Ромы в слова. Это был шум тревоги, растерянности, подавленной паники – птичий язык коллективного страха. Он стоял, чувствуя, как его собственная тревога растворяется в этом общем гуле, становясь частью чего-то большего.

Когда подошла их очередь, первым вызвали Фёдора. Он кивнул сыну и скрылся за дверью с надписью «СКАНИРОВАНИЕ». И Рома остался один. Совершенно один в центре толпы незнакомых лиц.

Он позволил себе разглядывать их – этих счастливчиков, купивших или выигравших себе шанс. Мужчины и женщины, старики и дети. У всех один и тот же отпечаток в глазах – смесь надежды и неотступного ужаса. В тесном помещении их казалось много, целая толпа избранных. Но где-то за стенами, за колючей проволокой, за пределами этого поля, лежал целый мир обречённых. Их были миллиарды. И эта горстка спасённых, эта жалкая капля в океане обречённости, лишь подчёркивала весь масштаб грядущей катастрофы. Они не были избранными. Они были беглецами.

Процедуры проверки прошли в каком-то полуоцепенении. Рома, обычно нервничавший при виде медицинского оборудования, теперь почти ничего не чувствовал. Ему измерили температуру, провели через сканер. Психологический тест представлял собой бесконечную ленту вопросов на планшете. Он отвечал машинально, тыкая в варианты, не вчитываясь. Это была пустая формальность.

– Вы, молодой человек, не волнуйтесь, – произнёс психолог, бегло взглянув на результаты. – Полёт абсолютно безопасен.

– Я и не волнуюсь, – автоматически солгал Рома.

Затем началась асептика. Вещи забрали для облучения ультрафиолетом. Людей же провели в дезинфекционный шлюз – длинную, белую камеру с матовыми стенами. Вместо душа здесь использовали газо-паровую смесь. Двери закрылись с тихим шипением, и пространство заполнилось густым, прохладным туманом. Он не был влажным, но обладал едким химическим запахом, щипавшим носоглотку и заставлявшим глаза слезиться. Под кожей ощущалось лёгкое, неприятное пощипывание – будто с тела сдирали невидимый слой, стирая с него следы земной биоты, споры, пыльцу, всё, что могло стать угрозой для замкнутой экосистемы корабля. Рома зажмурился и задержал дыхание. Это длилось недолго, но на коже осталось ощущение лёгкого химического ожога и стянутости.

Когда туман откачали, а двери на противоположной стороне шлюза раздвинулись, они вышли не в коридор, а прямо на открытую предстартовую площадку. Резкий переход из белой стерильности в мир запахов, ветра и низкого вечернего солнца был ошеломляющим. Воздух, ещё пахнущий выхлопами и степной полынью, показался им теперь невероятно сладким и сложным. Они стояли на бетонном аппареле, и перед ними, за оградой из опорных ферм, возвышалась она.

Громадная, обтекаемая, закованная в сияющий на вечернем солнце металл ракета. Её удерживали мощные фермы-обхваты, будто гигантский паук держал свою блестящую добычу. Рома замер, забыв дышать. Знания, полученные на уроках, холодной волной накатили на него: тонкая обшивка, микрометеориты, космический мусор, осколки былых катастроф, носящиеся со скоростью пули… Оставалось уповать на расчёты и слепую удачу. Они собирались прорваться сквозь слой орбитального хлама на хрупком пузыре.

И тут, не к месту, вспомнились слова Дианы о том, что самое романтичное место на Земле – это платформа Североморского вокзала.

Потому что именно там – на платформе – садишься в вагон поезда, и всё прошлое остаётся позади.

Ты едешь в будущее, в неизвестность, и что таит другой город, который ты не знаешь, – остаётся только гадать.

Друзья провожают тебя, и у всех на душе тёплая грусть. Отбытие – это всегда приключение.

Тогда он с ней согласился.

Но теперь, глядя на стальное остриё, устремлённое в небо, он не чувствовал ничего от той романтики. Только леденящий груз истины. Он покидал не город. Он покидал планету. Ком сдавил горло, а на глаза, уже воспалённые от химического тумана, навернулись предательские слёзы. Он мысленно, с горькой иронией, поблагодарил эту процедуру – покраснение и слезоточивость глаз теперь были у всех, и его личные слёзы растворялись в общем физиологическом дискомфорте.

Солнце садилось, окрашивая облака в золото и розовый цвет. Время сжалось. Оставались минуты. Фёдор, положив руки на пояс, смотрел вверх, на темнеющую прорезь люка. А Рома, пока никто не видел, присел на корточки у самого края бетона, где его тонким слоем покрывала земля, нанесённая ветром. Он зачерпнул горсть – суховатую, смешанную с песком и пыльцой полыни. Огляделся, затем нащупал в кармане пустой футляр от школьного чипа-дневника. Само устройство за ненадобностью сдано обратно в школу, а, вот, коробочка от него осталась. Футляр ему достался старенький, от деда, из настоящего дерева – сейчас таких не делают. Его вполне можно было принять за небольшую шкатулку. Рома положил землю в квадратный деревянный коробок, закрыл крышку и засунул обратно в карман. Частица планеты, нестерильная, живая, противоречащая всей только что пройденной процедуре, теперь была при нём.

Первые звёзды робко проступали на темнеющем небосводе. Пассажиров стали строить. Отец положил руку на плечо Роме и увлёк его к лифту. Ступая на пандус, Рома бросил последний взгляд на горизонт и сказал про себя: «Прощай». Прощался он не только с Землёй, а со всей своей жизнью, которой не суждено было случиться здесь.

Пассажиров пересчитали – семнадцать семей, около пятидесяти человек – и пропустили через шлюз. Рома с отцом вошли в пассажирский модуль последними.

Внутри было тихо, прохладно и… обыденно. Кресла, широкие и глубокие, обитые тканью песочного цвета, действительно выглядели удобнее, чем в любом автобусе. Весь этот «противоперегрузочный салон» напоминал скорее зал ожидания премиум-класса, чем кабину ракеты-носителя.

– Видишь? – тихо сказал Фёдор, опускаясь в кресло рядом. – Поэтому и медотбор был формальным. Перегрузки тут рассчитаны так, чтобы выдержал любой. Не сильнее, чем в самолёте.

Рома молча кивнул, пристёгивая пятиточечные ремни. Мысль о том, что вставать теперь будет нельзя до конца этого этапа, вызвала короткий спазм клаустрофобии. Он вжался в кресло, стараясь запомнить его форму.

И тогда всё началось.

Сначала – низкий, нарастающий гул, идущий сквозь все конструкции, будто сам металл запел от напряжения. Потом – вибрация, вначале лёгкая, как дрожь огромного зверя, а затем превращающаяся в сплошную, беспощадную тряску. Корабль отрывался от земли. Рома впился пальцами в подлокотники. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все звуки. В крошечном иллюминаторе земля поплыла вниз, а затем исчезла в клубящейся буре собственного выхлопа – огненного вихря, сметающего всё на стартовой площадке.

Это был не аттракцион. Это было насилие. Насилие над инерцией, над гравитацией, над самим телом, которое вжималось в кресло с нарастающей, утробной тяжестью. Гул пронизывал каждую клетку, вибрация скрежетала костями. Рома зажмурился, ожидая, что вот-вот не выдержат перепонки в ушах, лопнут лёгкие…

Но ничего не лопнуло. Давление в кабине оставалось ровным, дышать можно было. А через несколько десятков секунд тряска начала стихать, переходя в мощную, но уже уравновешенную вибрацию. Гул сменился ровным, отдалённым рокотом. Вес, вдавливавший в кресло, стал… просто весом. Тяжелее обычного, но уже не невыносимым.

Рома осторожно открыл глаза. В иллюминаторе был уже не огонь и дым, а густая, стремительно темнеющая синева. Они летели. По-настоящему. И странное дело – теперь, когда самый страшный момент первого рывка прошёл, его охватило нечто вроде восторга. Чистого, почти детского. Это и вправду было похоже на самый головокружительный аттракцион на свете. И он его пережил.

– Стартовое окно рассчитали идеально, – раздался рядом спокойный голос отца, будто они обсуждали прогноз погоды. – Взаимное положение Земли и Марса было оптимальным. Сейчас отработает и отстрелится основная ступень, дальше включатся двигатели верхней. Видишь? Всё идёт по плану.

Рома лишь кивнул, не в силах выдавить из себя слова. Дыхание выравнивалось, но внутри всё ещё бушевала адреналиновая буря.

– До геостационарной орбиты – ещё тридцать пять тысяч километров, – продолжал Фёдор, глядя куда-то вдаль, словно читая невидимые инструкции. – Через несколько часов мы пристыкуемся к «Мурманску». А потом… потом наш корабль начнёт долгий путь. Он будет использовать гравитацию планет, как праща – разгоняться от одной к другой, пока не наберёт достаточно скорости, чтобы вырваться из Солнечной системы.

Рома повернулся к отцу. Тот говорил с такой уверенностью, с таким знанием деталей, что это наконец пересилило остатки паники.

– Пап… Откуда ты всё это знаешь? – спросил он, и в его голосе прозвучало недоверие, смешанное с удивлением.

Уголок губ Фёдора дрогнул в слабой, почти ностальгической улыбке.

– Кто в детстве не мечтал стать космонавтом?

– Нет, серьёзно, – настаивал Рома, чувствуя, что отец снова уходит в тень полуправды.

– А разве это сейчас главное? – Фёдор мягко, но окончательно отрезал, отводя взгляд к иллюминатору, где синева уже сменялась звёздной чернотой. Он ничего не объяснил. Но в этом молчании, в его знании, которое было глубже простой мечты, сквозила новая, незнакомая Роме грань. Загадка, которая теперь улетала вместе с ними в темноту.

Когда ракета окончательно вышла на орбиту и её собственное буйство стихло, сменившись непривычной, звенящей тишиной, в иллюминаторе остались только звёзды. Неприкрытые, не мерцающие, а холодные, бесстрастные, бесчисленные точки на бархате абсолютной черноты. Земля скрылась за изгибом иллюминатора, и эта потеря ощущалась физически – как обрыв троса, который до сих пор незримо держал.