Эфемерида звёздного света

Тогда же отец говорил, что по знакомству устроился на добычу никеля, суперсплавы на основе которого использовались в аэрокосмической промышленности.

В голове вдруг прояснилось: «Так вот, значит, откуда папа мог узнать о пришельцах». Раньше Рома и не думал, что его отец как-то связан с космосом. Но теперь паззл в его голове сложился. И он пугал до дрожи. Он означал, что история отца – не бред, не ошибка. Правдивость истории подтверждалась скрытыми до поры связями папы.

А значит, всё, во что Рома отказывался верить, – чистая правда. И человечеству, этой шумной, нелепой, безумно дорогой ему цивилизации, осталась от силы пара лет.

Стало муторно и холодно, будто внутренности промокли насквозь этой июльской прохладой. Он смотрел на залив, пытаясь найти в монотонном движении волн хоть каплю успокоения, но оно не приходило. Вместо него пришла другая память.

Они с Дианой тоже сидели здесь. Не на скамейке, а прямо на тёплых от летнего солнца досках причала, свесив ноги. Распевали что-то дурацкое и громкое, наперебой. А потом она, смеясь, неловко рванулась за упавшей заколкой и бухнулась в воду. Он, не раздумывая, нырнул следом. Вынырнули оба, отплёвываясь от солёной воды, продрогшие до костей, но от смеха не могущие остановиться. Вспоминая тот вечер, уголки губ Ромы сами собой дрогнули в подобии улыбки.

Но улыбка умерла, не родившись. Память, как клыкастая хищница, вцепилась в него и потащила дальше – к финалу. К нелепости. К остроконечной ледяной глыбе, сорвавшейся с крыши где-то в другом конце города. Она оборвала жизнь Дианы, раздробила на осколки семнадцать прожитых лет и все немыслимые, возможные варианты будущего, которое теперь навсегда останется неслучившимся.

«Смерть, – подумал Рома с новой, леденящей ясностью, – всегда нелепа. Она не приходит вовремя. Люди покорили смертельные болезни, но их продолжают убивать случайности. Абсурдные, бессмысленные, как упавшая сосулька».

И тут внутри что-то перевернулось. Не страх, а яростное, почти физическое отторжение. «Улететь. Просто улететь. Куда угодно. Главное – прочь отсюда». Мысль ударила с такой силой, что он вздрогнул. Побег от воспоминаний вдруг обрёл конкретную, пусть и безумную, форму. Побег с Земли.

Гибель всего человечества – это такая же нелепость. Тот же абсурд. Такого попросту не должно происходить. В этом была какая-то фундаментальная ошибка, поломка в самом механизме бытия. Мир сломался. Но озарение настигло его сейчас, на холодном ветру: сломался он не сегодня. Он дал трещину ещё тогда, когда перестала биться жизнь Дианы. И всё, что случилось после, – лишь продолжение этого надлома, его эхо, достигшее масштабов галактики.

Когда Рома поднялся, чтобы идти обратно, то заметил, что окончательно стемнело. Пасмурный вечерний свет растворился без остатка, сменившись густой, почти осязаемой чернотой. Домой он добрался затемно, на автопилоте, не замечая пути. Перед тем как толкнуть тяжёлую дверь подъезда, запрокинул голову и посмотрел вверх.

Звёзды. Холодные, немые, бесчисленные точки на чёрном бархате неба. Что они сулили его виду? Спасение или погибель? И есть ли вообще разница для этой бездны?

В детстве, увлёкшись астрономией, Рома узнал красивое, печальное слово – «эфемерида». Оказалось, это вычисленные координаты небесного тела для наблюдателя с Земли. Таблицы, в которых учтены гравитация, возмущения, искривление пространства-времени. Но люди видят не сами звёзды. Они видят только их свет. Фотоны, вырвавшиеся из ядерных топок тысячи, миллионы лет назад. А сами эти звёзды могли уже давно угаснуть, превратиться в пепел или коллапсировать в ничто.

«Мы строим свои маршруты по координатам давно умершего света. Выходит, эфемерида – это координаты призрака, – подумал Рома, не отрывая взгляда от холодного мерцания. – Координаты воспоминания о том, чего уже нет.

И могут ли у света, у этого эфемерного потока, у воспоминания о звёздах – быть вообще какие-то настоящие координаты? Или мы, сами того не зная, всю свою историю пытаемся составить карту, опираясь лишь на отблески угасших солнц?»

Это предстояло выяснить. Там, среди звёзд. В новом мире, который начинался завтра. Мире, построенном на эфемеридах угасшего света и надежде, которая, возможно, была такой же призрачной.

Прощай, Земля

На следующий день Рома проснулся раньше обычного. Сон был не глубоким, не освежающим, а каким-то водянистым и тревожным. Он не видел кошмаров в привычном смысле – ему снился полёт. Чистый, беззвучный полёт сквозь абсолютную, густую черноту. И только впереди, в бесконечной дали, сияли звёзды – холодные, разноцветные, манящие. Но даже во сне его сознание цеплялось за горькое предположение, сделанное вчера на пристани: он летит в никуда. Тех солнц, чей свет он видит, уже давно нет. Он гонится за призраками.

На кухне его уже ждал Фёдор. Он сидел за столом, медленно пил чай из белой керамической кружки. Пар от напитка поднимался тонкой струйкой, растворяясь в тихом утреннем свете. Увидев сына, отец лишь кивнул и жестом указал на стул напротив.

– Я вчера не успел сказать самого главного, – начал он без предисловий. Голос его был ровным, будничным, и от этого слова прозвучали ещё весомее.

Рома замер у порога. Комок, холодный и неудобный, снова встал в горле. Вчерашний рассказ – это ещё не всё?!

Внутренне он сжался. Ему бы смириться с тем, что уже обрушилось – с пришельцами, вирусом, бегством. Подумать об этом без паники. А теперь… что может быть страшнее конца света? Неприятная, мелкая дрожь пробежала под кожей. Ладони стали влажными и холодными.

Он с усилием воли подавил подкатывающую волну паники. Подошёл к чайной машине, его движения были резкими, угловатыми. Схватил горячую чашку так сильно, что пальцы на миг онемели от жара. Боль, острая и настоящая, пронзила кожу. И странным образом это помогло. Физическое ощущение прибило к земле, вернуло в тело, вытеснив бесплотный ужас. Логика, пусть и циничная, прорезалась сквозь туман: беспокоиться о случившемся бессмысленно. Факт уже существует, знаешь ты о нём или нет.

– Я тоже хотел спросить, – Рома сделал большой глоток почти кипятка. Жидкость обожгла язык, но тепло, разлившееся внутри, успокаивающе сжало спазм в желудке. – Откуда ты всё это знаешь? Донесения разведки, инопланетяне… Это же не уровень вечерних новостей. Это государственная, нет, общечеловеческая тайна.

– Не из новостей, – просто подтвердил Фёдор.

– Это благодаря твоей работе? Никель, суперсплавы для космоса? – выпалил Рома, озвучивая вчерашнюю догадку.

Отец лишь молча кивнул, потягивая чай. Он не торопился, будто давая сыну время впитать этот простой, но красноречивый факт: да, всё так. Он был в курсе уже давно.

– Ты всё верно понял, – наконец произнёс Фёдор и снова сделал паузу, долгую и тягучую. Его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел сквозь стену кухни в прошлое. – Права была моя мать.

– Бабушка? – Рома непроизвольно наморщил лоб. – Но она… я же даже не видел её. Она умерла ещё до моего рождения.

– Но кое-что от неё в тебе есть, – отец посмотрел на него оценивающе, почти по-научному. – Интеллект. Пытливость. Она была одержима идеей. Усилить разум, поднять человеческий потенциал до небес. Любой ценой. Импланты, когнитивные стимуляторы, генетические модификации… Она участвовала во всех экспериментах, какие только могла найти. Но ей всегда было мало. Она вмешалась даже в мой геном, когда я был ещё эмбрионом. Ждала гения. Не вышло. Но, видимо, семя упало в почву, чтобы дать росток через поколение. Ты, сынок, с каждым днём подтверждаешь её правоту. Не зря она рисковала.

Голос Ромы прозвучал приглушённо и мрачно:

– А в итоге это её и убило. Ты же рассказывал. Побочные эффекты, отказ органов…

– Генная инженерия, – перебил его Фёдор, его тон снова стал лекторским, – позволила не только лечить болезни. Она… разбудила в некоторых людях дремлющие псионические способности. Телепатию, телекинез, ясновидение. Эти силы направляют на благо прогресса.

– Но бабушке нужно было не это, да? – Рома почувствовал, как по спине ползёт холодок другого рода. Не страха перед внешней угрозой, а отвращения к тому, что касалось его лично, его самой сути. – Она не хотела разбудить скрытое. Она хотела создать новое. Изменить код. И её «пожелания»… они сработали. Но не на тебе. Незначительно – на мне.

– Ну почему же незначительно? – отец мягко, почти с гордостью пожурил его. – Ты – носитель безупречного, отредактированного генома. Риски психологических отклонений сведены к нулю. Интеллект выше среднего. Несгибаемая воля, устойчивость психики, физическое здоровье… Ты – проект практически идеального, сбалансированного человека.

– И именно поэтому таких как я прозвали Универсальными носителями, знаю. Однако, пробуждение псионической способности даже у таких как я – везение высшего порядка, происходящее в одном случае из ста. И мы с тобой прекрасно знаем, что место в этой статистике я занимаю неутешительное.

Он посмотрел на отца прямо, ожидая увидеть в его глазах разочарование, ту самую холодную оценку не до конца удавшегося эксперимента второго поколения.

Но Фёдор лишь отпил чай. Его лицо, как всегда, было спокойной, непроницаемой маской. В его сдержанности не было ни тепла, ни холода – только принятие факта. Тишина в кухне сгустилась, и её нарушало лишь размеренное шипение чайной машины, готовящей новую порцию. Рома, никогда не знавший бабушку, вдруг почувствовал на себе тяжесть её амбиций и призрачную вину за её гибель. Он был её наследием. И её провалом. И теперь это наследие должно было спасаться на краю галактики.

Вдруг, сквозь горечь от осознания себя «проектом», пробилась другая, странная мысль. Роме стало почти завидно. Отец хоть помнил свою мать. У него были лица, голоса, запахи из прошлого. И в случае потери близкого, память – это единственное, что у человека остаётся. У самого Ромы не было ничего. Ни одного образа, ни одного «а помнишь». Его мать исчезла в тот же миг, когда он появился на свет, оставив после себя лишь пустоту, которую невозможно заполнить.

Он часто ловил себя на этой мучительной игре: а что, если? Как бы сложились эти восемнадцать лет – все 6550 дней – будь рядом с ними тот самый, так рано ушедший человек? Целые пласты времени, целые миры опыта могли бы сложиться иначе. Он интуитивно чувствовал: да, был бы счастливее. Хотя бы на чуть-чуть.

И уж точно он был бы сейчас счастливее, если бы не погибла Диана.

Мысль ударила с новой, беспощадной силой: просто какой-то злой рок. Каждый мужчина в их семье терял свою любимую. Дед – бабушку. Отец – мать. Он сам – Диану. Это было похоже не на случайность, а на наследование какой-то уродливой, фатальной черты. Родовое проклятие, выжженное в генах рядом с редактированным «идеальным интеллектом».

Парень молча допил чай, чувствуя, как горький настой смешивается с горечью внутри. Язык заплетался от вопросов, которые кричали в голове: «Почему? За что? Почему бабушка, мама, Диана?..» Но спрашивать было бессмысленно. Ответов не знал никто.

– Так что ты вчера не сказал? – резко, почти грубо спросил он, пытаясь собственный внутренний голос заглушить внешним разговором. Любой разговор сгодится, лишь бы не эта пустота.

– Завтра мы покидаем Землю, – произнёс Фёдор. Тон его был настолько будничным, настолько обыденным, что на мгновение Рома не понял. Так говорят о том, что завтра нужно сдать отчёт, заехать в магазин или вызвать сантехника. Парень даже машинально огляделся по сторонам, ища сломанный кран или мигающую лампочку.

А потом смысл догнал его. Не пришёл, а именно догнал сзади и ударил со всей силы. Завтра.

Если бы он не сидел, ноги бы точно подкосились. Воздух вырвался из лёгких коротким, хриплым выдохом.

– Что… завтра?

– Я ведь говорил вчера. У нас два билета на корабль «Мурманск», – повторил отец, как аксиому.

– Два билета… – Рома эхом повторил слова, мозг отчаянно пытался нанизать их на нить логики. – На… корабль. Космический корабль?!

– А на какой же ещё? – в уголке рта Фёдора дрогнула незаметная усмешка. Будто и правда, других кораблей в природе не существовало.

– Да ну, свихнуться можно! – Рома подскочил, стул с грохотом отъехал назад. Но сил ни на что больше не хватило. Он тяжело опустился обратно. – И… куда? Куда можно улететь от целой империи? Не на Марс же, его за час заметут.

– В другую звёздную систему, – ответил Фёдор с пугающим спокойствием.

В голове Ромы щёлкнули, как на калькуляторе, цифры из школьного курса астрономии. – Это же… это невозможно! До ближайшей звезды – четыре световых года! Четыре года лететь со скоростью света! У нас нет таких двигателей! Их нет ни у кого, кроме…

– Кроме эстерайцев. Верно, – отец кивнул. – Сверхсветовых двигателей у нас нет. Лететь придётся долго. Очень долго.

– Пап, это… это бред, – на лице Ромы расползлась нервная, беспомощная улыбка. Он впился взглядом в отца, в последней надежде увидеть в его глазах огонёк хоть какой-то шутки, признака того, что это чудовищное испытание для его психики. Но нет. Второй день подряд отец рассказывает ему сказки, которые оказываются страшной, неопровержимой правдой.

– Просто собери вещи, – сказал Фёдор. Это прозвучало не как просьба, а как последняя, не подлежащая обсуждению инструкция.

– А… ну да. Чемоданы собрать, – Рома кивнул, и его улыбка стала совсем стеклянной, неживой. Спорить не было смысла. Всё равно завтра всё разрешится. Но мысль о том, что отлёт не через год и не через месяц, а уже завтра, действовала парадоксально: не мобилизовывала, а парализовала. Огромная, необъятная проблема сжималась до размера простого, бытового действия: упаковать чемодан.

– Да, – Фёдор тоже позволил себе небольшую, обнадёживающую улыбку. – Вещи надо собрать. Все.

На последнем слове он сделал почти неуловимый, но твёрдый акцент. И Рома снова кивнул, уже окончательно. Разум, доведённый до предела, капитулировал. Мыслительные процессы, попытки осмыслить немыслимое, вымотали его больше, чем любая физическая работа. Какой смысл сейчас думать о том, сколько лететь? Завтра. Всё решится завтра. А сегодня нужно просто… собрать вещи.

Рома собрал со стола чашки, опустил их в пароочиститель. Механический жест. И пока машина с тихим шипением делала своё дело, его ум, наконец освободившись от паники, задал первый практический вопрос: а что, в самом деле, взять с собой, улетая навсегда? Список в голове оказался до смешного, до жуткого коротким.

– А если я не хочу улетать? – вдруг спросил он, прищурившись с напускной хитростью. – Если мы всё же дадим бой? Или… или тебя могли обмануть. Вдруг никаких эстерайцев нет? Всё это чья-то больная фантазия?

– Не могли, – ответил Фёдор коротко и так безапелляционно, что все дальнейшие аргументы рассыпались в прах. – А ты почему не хочешь лететь? Разве тебя что-то держит здесь?

Простой вопрос, заданный тихим, ровным голосом, обрушился на Рому как ведро ледяной воды. Он заставил взглянуть внутрь себя – и увидеть пустоту.

Они с отцом никогда не были близки в общепринятом смысле. Их общение строилось на делах, фактах, редких, скупых на эмоции разговорах. Рома не делился сокровенным, да и потребности такой не чувствовал. Возможно, поэтому и в школе не обзавёлся друзьями – он не конфликтовал, но выстраивал невидимый барьер, за которым держал всех на расстоянии.

Единственным человеком, кто этот барьер преодолел, был дед. Но он умер пять лет назад. После этого Рома, сам того толком не замечая, отстранился от мира ещё больше.

Исключением стала Диана. Но и её он потерял.

И только сейчас, под простым вопросом отца, до него с мучительной ясностью дошло: единственным близким человеком для него в целом мире остался вот этот молчаливый мужчина, сидящий напротив за кухонным столом. И даже если между ними иногда повисает неловкое молчание, и они отводят взгляды, друг у друга есть только они. А если так… то что, в сущности, держит его на Земле? Могила девушки, которую он не смог защитить? Пустая квартира? Призраки друзей, которых у него никогда не было?

На его лице появилась едва уловимая, кривая улыбка, больше похожая на гримасу.

– А, в самом деле, – сказал он, и в голосе зазвучала странная, отрешённая лёгкость. – Летим. К Альфе Центавра, в Туманность Андромеды. Да хоть в чёрную дыру, мне уже всё равно.

– Мне нравится твой настрой, – улыбнулся в ответ Фёдор. – Но в чёрную дыру – не стоит. Говорят, падение может длиться вечно. А у нас нет вечности в запасе.

– Ну да, надо же пригодную для жизни планету найти… – Рома нарочито бодро хлопнул себя по коленям, пытаясь ухватиться за технические детали, как за спасательный круг. – Кстати, этот наш «Мурманск»… он хоть до субсветовой скорости разгоняется? А то помнится, один зонд в прошлом веке летел до границ системы сорок четыре года. Целую жизнь.

Фёдор снова помрачнел. Он отвернулся и принялся бесцельно перебирать вещи на столешнице, будто решая, что взять, а что нет – хотя минуту назад говорил «все». Его движения были механическими. Он вынул из очистителя блестящие, стерильные чашки и поставил их на полку, на своё место.

Рома с удивлением наблюдал за этим. И только сейчас вспомнил: эта посуда – не их. Она принадлежит хозяевам квартиры. Забирать её нельзя. А своих вещей, по-настоящему своих, вещей с памятью и историей, оказалось до обидного мало. Несколько книг, пара футболок, старый планшет. Вся жизнь, умещающаяся в одну дорожную сумку.

Молчание нарушил Фёдор. Он заговорил снова, будто продолжая мысль вслух, уклоняясь от прямого ответа на вопрос о скорости.

– Почти пятьдесят лет велось строительство кораблей. Учтены все возможные осложнения, – сказал он, складывая в картонную коробку какие-то документы. – НАСА, Роскосмос, индийская «Сансара», китайская, арабская космические программы объединили усилия. Военные и исследовательские корабли названы в честь выдающихся учёных и космонавтов. А гражданские корабли, те, что повезут людей… их называли в честь городов. В честь домов, которые мы оставляем. Мы из Североморска, Мурманской области. Поэтому наш корабль – «Мурманск».

Рома усмехнулся, но в усмешке уже не было прежнего сарказма, лишь усталое недоумение.

– Даже наш забытый богом городок с населением едва ли в 50 тысяч человек, у Кольского залива, строил себе летательные аппараты? В участие городов федерального значения ещё хоть как-то верится, но тут…

Фёдор остановился, коробка в его руках замерла. Он посмотрел куда-то мимо сына, в стену, за которой лежал бескрайний и обречённый мир.

– Все, кто могут, пытаются выжить, сынок, – тихо, но очень отчётливо произнёс он. – Таких «североморсков» по всей планете – тысячи.

– И как всё это удалось сохранить в тайне? – спросил Рома, наблюдая, как отец методично укладывает в дорожную сумку туалетные принадлежности. Сам процесс выглядел так обыденно, что контраст с темой разговора сводил с ума.

Фёдор на секунду замер с тюбиком зубной пасты в руке.

– Ну… Полностью засекретить, конечно, не получилось. Оставшиеся за бортом могли увидеть, как корабли улетают без них. Светимость солнца увеличилась, участились вспышки. И обывателям внушили, что особенно боязливые денежные мешки решили улететь с родной планеты, которую могут выжечь гамма-лучи особенно яркой вспышки. Об истинных целях, пассажирских перевозках и масштабах близящейся войны с Эстерау простым людям мало что известно.

– И это не вызвало бучу? – голос Ромы дрогнул от непонимания. – Легче же было пустить слух про пришельцев – всё равно никто не поверил бы. Зачем освещать историю про богачей?

– Кто знает? – Фёдор развёл руками. – Но поскольку утечки информации избежать не удалось, кое-где наблюдаются серьёзные волнения. Люди малообеспеченные недовольны сложившейся ситуацией из-за несправедливой продажи билетов, озлоблены, не согласны с тем, что возможность спастись доступна лишь богатым, – пояснил папа. – Говорят, в крупных городах взлётные площадки космодромов оцеплены. Солдаты охраняют территорию с автоматами наперевес. Важно удержать людей от массовой паники, иначе это приведёт к неистовому бунту и к жертвам. Такие потрясения не помогут отлёту.

– Пап… они просто хотят жить, – тихо сказал Рома. И вдруг острая, тошнотворная волна неприязни накатила на него самого. Он почувствовал её вкус – медный и горький – на языке. Вот она. Правда. Они с отцом купили себе место в ковчеге. А те, у кого нет миллионов, останутся ждать конца. Как скот на заклании.

Возмущение подступило комком к горлу, но слова застряли. Какой смысл? Мир и правда далёк от совершенства. Будь в нём справедливость, Диана была бы жива. Эта простая, жёсткая логика усмиряла протест, но не могла убить чувство стыда. Он посмотрел на отца. Тот продолжал укладывать вещи – спокойно, рационально, как будто обсуждал погоду. Это спокойствие вдруг показалось Роме чудовищным.

Фёдор почувствовал на себе этот взгляд, полный немого укора. Он не обернулся. Лишь тяжело, с присвистом выдохнул, будто воздух в лёгких вдруг стал тяжёлым, и отвернулся к шкафу. Принялся с необычайной тщательностью сортировать футболки, будто в этом был сокровенный смысл.

Напряжение повисло в воздухе, густое и липкое. Рома заставил себя отойти. Привычка – дедовская привычка. Когда назревала ссора, старик просто разводил их по разным комнатам, давая остыть. Теперь, без него, они научились делать это сами. Молчание было не поражением, а перемирием.

Через некоторое время заговорил Фёдор. Его голос из-за спины прозвучал приглушённо, как будто он обращался не к сыну, а к тем футболкам.

– Для большинства билеты недоступны. Это факт. Но ты должен понять масштаб, Рома. Стоимость… – он запнулся, подбирая слова. – Сорок девять лет судостроительные верфи на геостационарной орбите Земли строили жилищные и военные космолёты. Это целые ковчеги, плавучие города с гравитацией, экосистемами. Их нельзя было построить на Земле – они никогда бы не оторвались. Их строили там, наверху. А чтобы нам до них добраться, нужны были тысячи взлётно-посадочных аппаратов. Представь эти цифры. И теперь представь, что каждый билет – это не просто место. Это кусок этого города, выкованный в космосе. Его нельзя просто раздать.

Фёдор замолчал, его пальцы сжали край футболки. Он, казалось, боролся сам с собой, подыскивая ещё аргументы в этой тяжёлой, невыносимой дискуссии.

– Хотя… это не совсем «только деньги», – произнёс он тише, как бы делая уступку. – Была программа. Обязательная квота. Учёных, врачей, инженеров высочайшего класса – тех, без кого флот не выживет и дня, – брали вне очереди. Со всеми семьями. Бесплатно. Для них билеты были не товаром, а… служебным предписанием. Потому что они – часть уравнения выживания. Как система рециклинга воды или ядерный реактор. Без них всё это железо – просто груда мусора, летящего в никуда.

Он наконец обернулся, встретившись с сыновним взглядом. В его глазах не было торжества – только усталое понимание этой чудовищной, но, видимо, необходимой арифметики.

– Так что да, сынок. Места продавали. Но места ещё и заслуживали. Те, кто мог заплатить за будущее деньгами, и те, кто мог заплатить за него знаниями. Остальным… Остальным не хватило ни того, ни другого. И в этом уравнении для миллиардов просто не нашлось переменной.

Рома слушал, глядя в окно на серое небо. Он представлял. Не цифры. Он представлял холодный, безвоздушный мрак. Искусственное солнце в металлических отсеках. Армаду сияющих громадин, замерших в темноте в ожидании своего последнего пассажира. Это было величественно. И от этого было в тысячу раз страшнее.

И самое страшное – осознавать себя этим «последним пассажиром». Не гением, не спасителем, не тем, кто заслужил. Он был здесь только потому, что его отец когда-то красил ледокол и, видимо, платил. Он был грузом, балластом в этой чудовищной арифметике спасения. Эта мысль не просто не сделала ему легче – она сдавила горло жгучим стыдом.

И когда Фёдор, словно не замечая этой внутренней бури, снова заговорил, его слова прозвучали как последняя капля.

– Это колоссальные финансовые затраты – поверь мне, я знаю о чём говорю, – продолжил отец, возвращаясь к безопасной, далёкой от морали теме цифр. – Ведь я красил обшивку ледокола, при всей-то площади его корпуса! Как думаешь, сколько стоила всего лишь краска для этого? А ведь это не самая большая статья расходов. Каждый посадочный модуль для новой планеты, каждый литр воды в системе рециклинга – это не просто предметы. Это тонны ресурсов, выведенных на орбиту. И это лишь начало. Первые модули придут в негодность, их заменят, и это тоже…

– Папа!

Рома резко перебил его. Голос его сорвался, прозвучав хрипло и неестественно громко в тишине кухни. Ему было плевать на краску, на модули, на экономическую целесообразность. Всё это было лишь прикрытием, дешёвым оправданием для того, чтобы не говорить о главном – о той бездне, в которую они шагали.