Эфемерида звёздного света

– Я… – он начал и замолчал, не в силах подобрать слов.

– Знаешь что? – Рома смотрел на него теперь не со злостью, а с состраданием. – Озлобляться на всех вокруг – это не выход. Это тупик. Я знаю.

Тамар резко сжал кулаки, сухожилия на руках выступили белым. Он хотел что-то крикнуть, возразить, отгородиться снова… но не смог. Взгляд его упал. Кулаки медленно разжались.

– Я сам разберусь, как мне быть, – пробормотал он наконец, но в голосе не осталось и следа прежней агрессии. Только усталость и смущённое, неловкое принятие. Будто ярость, годами копившаяся внутри, на миг вырвалась наружу и, встретив не отпор, а понимание, вдруг растеряла свой смысл.

В наступившем тяжёлом, но уже не враждебном молчании, абитуриенты маршрутного челнока и не заметили, что уже находятся в порту «“Сочи”, номер один». Двери с шипением разъехались, и через несколько минут в салон, нарушая напряжённую атмосферу, поднялись двое новых пассажиров – парень и девушка. Их появление вызвало почти осязаемую перемену в атмосфере, будто кто-то впустил поток свежего воздуха.

Взгляд притянула к себе девушка. Блондинка. Но не та, блёклая, что рисуется в слове, а с волосами цвета спелой пшеницы и светлого, почти белого золота. Она на мгновение остановилась, оценивая обстановку, и её глаза – ясные, зелёные, как морская вода на мелководье – спокойно обвели присутствующих. В них не читалось ни кокетства, ни надменности, лишь спокойная уверенность. Рома невольно подумал, что в таком взгляде просто не может быть места мелкому коварству. Это было нечто иное. Сила иного порядка.

Его внимание скользнуло по её одежде и зацепилось за небольшой кулон на тонкой цепочке – стилизованная геральдическая лилия, отлитая из тусклого серебра. Деталь, говорившая о вкусе и, возможно, истории. Когда она пошла дальше, густые волны волос мягко пружинили у плеч, и Рома на секунду представил, как они парили бы в невесомости – живое, перламутровое облако.

«Интересно, в Академию что, по конкурсу красоты набирают?» – мелькнула в голове ироничная мысль. Он перевёл взгляд на брюнетку напротив – ту самую, первую, с хищным изяществом, – затем снова на блондинку. Её осанка была безупречной, но не вымученно-царственной, а естественной, как у человека, который с детства привык держать спину прямо и смотреть вперёд.

Её спутник составлял разительный контраст. Парень был крупным, широкоплечим, на голову выше девушки. Его движения были не грубыми, но тяжеловатыми, будто он постоянно сдерживал собственную силу. Лицо, в целом симпатичное, казалось нахмуренным и не располагало к общению. Рома поймал себя на том, что анализирует их динамику: девушка шла чуть впереди лёгкой и целеустремлённой поступью; он следовал за ней грузным шагом, как тень, и в этой картине была какая-то дисгармония. Её тонкий профиль казался отстранённым, даже чуть уставшим. «Или это мне просто так хочется думать?» – тут же спросил себя Рома, понимая, что его мгновенная неприязнь к спутнику блондинки может быть чисто субъективной.

Пара заняла свободные места впереди, и почти сразу голос пилота объявил следующую, уже финальную остановку – «“Сочи”, номер два». Перелёт оказался коротким. Челнок мягко зашёл на посадку, и через пару минут пандус выдвинулся снова, чтобы принять последнего пассажира.

На борт поднялся ещё один молодой человек. Он прошёл быструю проверку у стюардессы и оказался в салоне, уже наполненном абитуриентами. Его появление вызвало новую волну беглого, оценивающего интереса.

Теперь первой отреагировала блондинка. Она чуть повернула голову, и её взгляд – тот самый, ясный и внимательный – на несколько секунд задержался на новичке. Рома, наблюдая за ней, не мог понять, что именно она увидела. В самом парне не было ничего броского.

Самый обычный. Очки в тонкой оправе, скрывающие выражение карих глаз. Не высокий, не низкий, не субтильный, но и не накачанный. Одежда простая, без намёка на вызов или стиль. Но было в нём странное, обманчивое спокойствие – не застенчивость и не натужная бравада, а лёгкая, почти отстранённая непринуждённость, будто он был самым невозмутимым молодым человеком Объединённого Флота. Он провёл рукой по тёмным, чуть вьющимся волосам, отбрасывая прядь со лба, и без лишних колебаний направился к единственному свободному креслу – как раз напротив той самой блондинки. И сел, будто так и было задумано.

Дверь с шипением закрылась. Гул двигателей набрал силу. Пирожок с последним пассажиром отчалил от «Сочи», взяв курс туда, где их всех ждали вступительные экзамены.

Первый экзамен

Молодой человек в рубашке вишнёвого цвета поправил манжет, закинул ногу на ногу в небрежной, демонстративно удобной позе. Качество его одежды и этих мягких замшевых ботинок говорило само за себя – здесь сидел человек, не привыкший ни в чём себе отказывать.

Блондинка сделала вид, что смотрит в иллюминатор, сознательно избегая прямого взгляда. Её пальцы на мгновение коснулись серебряного кулона, а затем она слегка откинула джинсовую куртку, будто в салоне стало душно. Жест вышел слишком отточенным, чтобы быть полностью естественным.

– Здравствуй, Наташа, – раздался спокойный, ровный голос.

Она медленно обернулась, и на её губах расцвела улыбка – яркая, идеально соответствующая моменту.

– Привет, Вектор, – ответила она мелодичным, почти певучим голосом.

Затем Вектор, не меняя выражения, перевёл взгляд на её крупного спутника. Тот уже побагровел, сжимая подлокотники. Взгляд, которым он осматривал Вектора, мог бы прожечь броню. Вектор же лишь чуть приподнял бровь, встретив эту немую ярость взглядом холодным, оценивающим и абсолютно бесстрастным. Здоровяка охватила тихая, сокрушительная ярость.

Рома, наблюдавший за сценой со своего кресла, понял, что видит не случайную встречу. Эти трое связаны невидимыми, давно натянутыми нитями – историей, обидами, претензиями. Любопытство зашевелилось в нём острее, но в этот момент в салоне вновь зазвучал голос пилота:

– Всем приготовиться. Следующая и конечная остановка – Военная Академия имени Сергея Павловича Королёва.

Двигатели взвыли, и челнок, отчалив от «Сочи», устремился в темноту, к новому гиганту.

Армавир, видимо, пытаясь справиться с общим напряжением, достал пищевой имитатор и отправил чип в рот.

– С чем у тебя чип, Армавир? – спросил Тамар, и в его тоне теперь сквозило не прежнее раздражение, а лёгкое, почти товарищеское любопытство.

– С беконом, – с блаженной улыбкой ответил Армавир, закрыв глаза и погружаясь в мираж вкуса.

Тамар усмехнулся – коротко, но беззлобно. Рома же пытался в уме перебрать список экзопланет, но его внимание снова и снова уплывало к той троице. Вектор смотрел не прямо на Наташу, а на её отражение в тёмном стекле иллюминатора. Её профиль на фоне абсолютной черноты космоса казался одновременно хрупким и невероятно далёким – как та самая недостижимая звезда. Она, в свою очередь, будто почувствовав этот взгляд, перевела глаза на своё отражение, где виделся и он. На долю секунды их взгляды встретились в призрачном пространстве между мирами – в стекле. И в этой мгновенной, молчаливой связи было что-то настолько личное и напряжённое, что Рома почувствовал себя посторонним. Он отвернулся, будто не желая подглядывать за чужой тайной.

Тем временем Армавир, насладившись фантомным беконом, оживился и вернулся к своей любимой теме.

– А вы слышали о планетах-сиротах? Блуждающих планетах?

Тамар вопросительно наклонил голову, а Рома, всё ещё приходя в себя, просто покачал своей.

– PSO J318.5-22, – с лёгким торжеством произнёс Армавир. – В созвездии Козерога. Газовый гигант, который не вращается вокруг звезды. Он просто дрейфует в полной темноте, в межзвёздном пространстве. Совершенно один.

– Планета, где вечная ночь, – вдруг откликнулся Вектор иронично и легко. – Мечта для тех, кто любит клубы и не любит рассветов. Представь, какие коктейльные вечеринки там можно устроить.

– До неё примерно восемьдесят световых лет, – расстроенно ответил ему Армавир. – Для сравнения: до Проксимы Центавра b – четыре с небольшим световых года, а лететь нам тридцать тысяч. Прикинь масштаб.

– Ну, и сколько же до твоей одинокой планеты? – спросил Вектор, повернув голову. В его улыбке читался вызов.

Армавир сосредоточился, возвёл глаза к потолку салона, рассчитал в уме и медленно проговорил:

– Приблизительно… шестьсот тысяч лет, – наконец выдавил он, почти извиняясь за такие чудовищные, невообразимые цифры.

– Класс, – сухо отозвался Вектор. Вся его мимолётная игривость мгновенно угасла, словно её и не было.

Примерно через полчаса плавного полёта в динамиках раздался неторопливый голос пилота:

– Уважаемые пассажиры, если вы обратите внимание на иллюминаторы слева…

Его слова были разрезаны на полуслове.

Не щелчком, не гудением – а тотальной, всепоглощающей тишиной, которая наступила мгновенно вслед за резким, болезненным для ушей хрустом статики. Весь свет – панели, индикаторы, бра – погас разом, словно кто-то перерезал горло искусственному солнцу. Салон поглотила бархатная, абсолютная тьма, настолько густая, что в ней перестало существовать понятие «рядом».

А потом корабль дёрнулся.

Не вибрацией, а мощным, утробным ударом, будто гигантский молот пришёлся точно в корпус. Резкий крен швырнул всех вправо, ремни впились в плечи. И тут же – исчезла тяжесть. Желудки ушли в пятки, а всё, что не было прикручено, начало медленно, неумолимо отрываться от своих мест. Рома почувствовал, как его самого дёргает вверх, к потолку, и лишь туго затянутые ремни, скрипящие под нагрузкой, с хрустом вернули его в кресло. В ушах зазвенело от адреналина.

Нос челнока беспомощно клюнул вниз. В чёрной бездне за иллюминатором проплыли и исчезли огни других кораблей, сменившись хаотичным мельканием звёзд. Они падали. Нет, хуже – их крутило. Медленное, неконтролируемое сальто. Рюкзак с чьими-то вещами поплыл по салону, ударился о потолок, затем о стену. Кто-то из девушек вскрикнул – не испуганно, а коротко и апатично, как будто это был последний звук, на который у неё хватило сил. Лоб Ромы покрылся ледяной, липкой испариной. Он вцепился в подлокотники, пытаясь понять, где верх, а где низ в этом вращающемся гробу.

И так же внезапно, как началось, всё кончилось.

С глухим рокотом, доносящимся из самых глубин корабля, заработали двигатели. Их звук, обычно фоновый, теперь казался ангельским хором. Свет хлынул обратно, слепящий и милосердный. Искусственная тяжесть вернулась, мягко, но неумолимо прижав всех к креслам. Выровнялся горизонт за окнами. Корабль содрогнулся последний раз и замер, послушный и снова целый.

В салоне воцарилась тишина, густая и растерянная. Потом её разорвал Вектор. Его возглас звучал низко и сдавленно, полный дикого, нервного возбуждения:

– Хо-хо… Ни хрена себе прокатились!

В коммуникаторе зашипело, и послышался голос пилота – уже без прежней профессиональной гладкости, с заметной дрожью на низких нотах:

– Дамы и господа… прошу прощения за… непредвиденные обстоятельства. Мы прошли зону космической турбулентности. Всё… всё под контролем. Прошу сохранять спокойствие.

– Турбулентность?! – голос Армавира прозвучал неестественно высоко и сорвался. Его трясло, он сжимал подлокотники так, что пальцы побелели. – Это был сбой системы! Полный отказ! Нас вырубило! Он думает, что мы поверим в эту чушь?!

Он выкрикнул это, и его слова повисли в воздухе, кристаллизуя общий, невысказанный страх. Да, они выжили. Но они все понимали: ещё несколько секунд в этом неконтролируемом вращении, столкновение с обломком, отказ двигателей на восстановление… Их полёт, их мечты, их жизни – всё могло стать космическим мусором.

– А почему система отключается? – спросила брюнетка, сидевшая напротив. Её загорелое лицо побледнело, но голос оставался твёрдым.

Армавир сделал усилие, проглотил комок в горле. Когда он заговорил снова, в его тоне уже звучали попытки аналитики, призванные заглушить панику:

– Это… это похоже на действие портативного электромагнитного излучателя. Импульсной бомбы малого радиуса. Она создаёт сверхмощный электромагнитный импульс, который выжигает микрочипы и отключает всю незащищённую электронику.

– Электромагнитная бомба? Прямо здесь? – Наташа широко раскрыла глаза, её царственное спокойствие на миг дало трещину.

– Да, – кивнул Армавир, понемногу обретая почву под ногами в знакомых терминах. – Импульс нарушает радиосвязь, отключает управление, системы жизнеобеспечения… Генератор гравитации, как мы почувствовали, тоже уязвим.

– И чем мощнее «звоночек», тем дольше бортовая система приходит в себя, – подхватил Вектор. Его бравада никуда не делась, но взгляд стал острым, вычисляющим. – На больших кораблях это могло бы кончиться катастрофой. Либо это был направленный выстрел…

– Нет, – Армавир покачал головой, всё ещё не в силах до конца унять дрожь в руках. – Это не точечный удар. Это волна. Широкая волна. Если бы вражеский корабль был близко, его бы засекли. Значит, били издалека. И для такого расстояния импульс должен быть колоссальным по мощности. Возможно… даже со сверхсветовой скоростью распространения.

– От импульса такой силы мы бы просто сгорели, как мотыльки в пламени, – тихо, но чётко заключил Рома, поняв весь ужас расчётов.

– Следовательно, источник был не снаружи, – мрачно произнёс Тамар. Он сидел неподвижно, но его глаза метались, сканируя салон. – Он здесь. На этом пирожке.

– Не верю я в это! – воскликнул Вектор, хотя в его протесте послышалась неуверенность. – Каждый корабль перед рейсом досматривают! Как они могли не найти… это?

– Можно предположить, что разместить излучатель могли только те, кому это выгодно, – продолжил развивать мысль Армавир. Он говорил осторожно, подбирая слова, но эта осторожность была страшнее любой истерики.

Все замолчали. Последняя фраза повисла в воздухе, тяжёлая и ядовитая. Она разделила салон на «до» и «после».

– Но эстерайцы… их же ещё нет в Солнечной системе, – попыталась найти логику брюнетка, бросая взгляд на Вектора, ища поддержки.

– Официально – нет, – Армавир неуверенно пожал плечами. – Но диверсанты, агенты… они могли внедриться давно. Или…

– Или что? – выдавил Рома.

– Или найти себе помощников среди нас, – тихо закончил Армавир. Он не смотрел ни на кого, но его слова были громче крика.

Тишина стала ледяной. Молодые люди, только что объединённые общим испугом, теперь украдкой, с новой, осторожной подозрительностью оглядывали друг друга. Незнакомые лица превратились в потенциальные маски.

– Вражеская диверсия. Партизаны в нашем тылу. Эстерау ведёт войну не только флотами, но и чужими руками, – будто вслух прочитала выводы из тревожного донесения брюнетка.

– Открытой конфронтации ещё нет, – впервые раздался низкий, басовитый голос огромного спутника Наташи. Он говорил медленно, вдавливая каждое слово в общее напряжение. – Будь иначе, нас бы уже не везли в Академию. Нас бы грузили на боевые корабли и отправляли на фронт. Пока что – только тени.

Корабельная связь снова ожила, голос пилота теперь звучал твёрже, будто он и сам черпал уверенность в близости цели:

– Всем пассажирам внимание. С левого борта открывается вид на нашу конечную цель. Заходим на посадочный коридор.

Абитуриенты, ещё не до конца отдышавшиеся от пережитого шока, словно по команде повернулись к иллюминаторам. То, что открылось их взору, заставило забыть о тревоге и на мгновение перехватить дыхание.

В черноте космоса с величавой грацией хищника плыл исполинский корабль. Военная Академия Разведки и Терраформирования имени Сергея Павловича Королёва. Человека-легенды, проложившего дорогу в космос, когда само это слово звучало как фантастика. Его «Восток» вынес Гагарина на орбиту, его гений стал фундаментом, на котором теперь стояло всё – и эти спасающиеся ковчеги, и эта грозная академия-крепость. Два столетия прошло, но пламя того первого старта всё ещё горело здесь, в холодном свете двигателей, в самой идее этого места. Это был флагман в грядущей войне. Последний и самый строгий фильтр, который должен был превратить их – испуганных, сомневающихся, травмированных бегством – в наконечник копья, что однажды, возможно, найдёт щель в броне незваных гостей.

Конструкция корабля, несущего Академию, с первого взгляда поражала своей диковинной, но явно функциональной геометрией. Основной корпус представлял собой огромный, перевёрнутый конус с усечённой вершиной. Он сужался к основанию, где располагались машинное отделение и системы стабилизации, и расширялся кверху, образуя многоярусную платформу, увенчанную острым коммуникационным шпилем, направленным в бескрайние глубины космоса. Эта форма, напоминавшая гигантский, перевёрнутый телескоп или устремлённый в пространство наконечник космической стрелы, казалась одновременно массивной и динамичной.

В космическом пространстве не было гравитационной плоскости как точки отсчёта и ориентирования, потому невозможно было понять, где верх, где низ, где право, где лево. Но от узкого основания, словно тренога космического штатива, отходили три массивных поддерживающих пилона. На их концах, подобно камерам или стабилизирующим гирям огромного инструмента, были закреплены гондолы мощных ядерных двигателей. Эта конструкция недвусмысленно указывала: узкое основание с пилонами – явно низ космолёта, его фундамент и энергетическое сердце, а усечённая вершина со шпилем – его «окуляр», его взгляд в будущее. Высота корабля Академии составляла около половины километра, диаметр в поперечнике – сто метров в основании, а вверху, на самой широкой платформе, расширялся до 350-ти. Это Рома определил навскидку, на глаз, но ему всегда удавалось с поразительной точностью определять размеры по одному взгляду. Что на Земле, что в космосе.

К корпусу, помимо гондол ядерных двигателей, жёсткими коммуникационными рукавами присоединялись модули-отсеки – внешние структуры, состыкованные между собой сложной сетью переходов. Подобно кристаллической решётке, эти внешние структуры покрывали серебристые бока корабля, придавая Академии вид не просто судна, а орбитальной станции нового типа.

Модулей, как и иллюминаторов и обзорных окон, светящихся тёплым светом рабочих отсеков, было великое множество. При внимательном рассмотрении обшивки, Роме на ум пришла несомненная ассоциация: чешуйчатый доспех, где каждая чешуйка – стальной лист, сверкающий, как грань бриллианта. Весь этот грандиозный инженерный комплекс, искрящийся тысячами огней систем жизнеобеспечения, навигации и связи, как сияющий кристалл в черноте космоса, медленно и неотвратимо наполнял собой всё пространство перед иллюминатором, приближаясь к маленькому пассажирскому челноку, несущему абитуриентов.

Страх от недавнего происшествия у молодых людей оказался перекрыт гулким трепетом перед величием их будущей Альма-матер. Вектор громко сказал:

– Что-то я не вижу плюща на корпусе учебного заведения!

Не уловив иронии в словах парня, Армавир постарался внести ясность:

– Вообще-то, растения в космическом вакууме не мо…

– Да расслабься, чувак, я шучу, – заулыбался Вектор.

Но если плющ на обшивке отыскать не удавалось, то внушительного размера герб Академии сразу бросался в глаза. Враставший прямо над обзорным окном рулевой рубки на уровне второй палубы, заострённый треугольный щит изображал величие человеческой воли, застывшее в серебре звёзд и вечности космоса.

На фоне звёздной бездны, отлитой в тёмно-синюю эмаль глубины космоса, возвышалась фигура космонавта в серебристом скафандре. Его шлем, непроницаемо-чёрный, был обращён к зрителю. В опущенной руке он держал серебряный меч, остриём вниз. Другая рука была властно вытянута вверх, тыльной стороной пальца касаясь гигантской сферы планеты, что сияла позади него, низом на уровне его плеч.

Планета преображалась на глазах. Верх её оставался мёртвым, серым, испещрённым тенями кратеров, словно лунный лик. Но снизу, от прикосновения того пальца, по ней расползалась жизнь: волнистая граница, как прилив, поднималась вверх, смывая пустоту глубоким бирюзовым океаном и изумрудными континентами. От точки касания – где кончик пальца пылал крошечным, но ослепительно-ярким солнцем золотого сияния – расходились тонкие серебряные дуги, словно нервные импульсы пробуждающегося мира.

По дуге над космонавтом горели восемь золотых звёзд. А внизу герба, у его основания, сияли две девизные ленты: верхняя – с латинскими словами «GLADIO ET RATIONE · AD ASTRA» и нижняя – с чётким русским именем «АКАДЕМИЯ ИМ. С.П. КОРОЛЁВА».

Герб не просто украшал корпус – он заявлял о миссии. В побеге с родной планеты проступали те самые мотивы. Не бегство, а сила, направленная на преображение, оживление безжизненных миров. Наследие Объединённого Флота, устремлённого к звёздам. Рома, не отрывая взгляда от сияющего пальца космонавта и расползающейся по планете жизни, почувствовал, как что-то щёлкнуло внутри. «Вот оно, – подумал он. – Вот ради чего мы здесь. А если не мы, то наши потомки».

Когда пирожок вплотную приблизился к гигантскому корпусу Академии, в салоне воцарилась сосредоточенная тишина, сквозь которую проступало лишь сдерживаемое возбуждение. Все инстинктивно вжались в кресла, следя за манёврами. Пилот, обмениваясь лаконичными репликами с диспетчерской, запросил финальное разрешение на посадку.

И тогда в непроглядно-тёмном боку гиганта, прямо по курсу, раскрылся шлюз. Не плавно, а резко и стремительно раздвинулись массивные створки-лепестки, обнажая ослепительно освещённую причальную палубу – тот же огромный по масштабам воздушный шлюз, что и на гражданских кораблях, но здесь всё выглядело строже, функциональнее. Пилот взял штурвал на себя, и челнок, будто затягиваемый невидимой нитью, вошёл в светящийся прямоугольник проёма, мягко приземлившись на обозначенную площадку на четвёртой палубе.

Атмосфера вернулась с оглушительным, ураганным рёвом, заставляя на мгновение заложить уши. Когда давление выровнялось и загорелся зелёный сигнал, молодые люди, с облегчённым вздохом отстёгивая ремни, покинули тесный салон. Под ногами оказалась гладкая, атласно-голубая поверхность причальной палубы, выполненная в том же утилитарном стиле, что и на всех кораблях Флота.

Их уже ждала встречающая сторона. Девушка-офицер в строгой форме с короткой, пепельной стрижкой появилась будто из ниоткуда – Рома, оказавшийся не в первых рядах, так и не увидел, откуда именно. Её взгляд был быстрым и оценивающим, голос – ровным, без приветливых нот.

– За мной. Не отставать, – скомандовала она и, не дожидаясь ответа, развернулась к группе лифтов.

Они втиснулись в просторную, но мгновенно наполнившуюся кабину. Двери закрылись, и лифт с лёгким гулом начал движение. Только тогда офицер заговорила снова, отчеканивая слова, как заученный рапорт:

– Седьмая палуба, нижняя – хранилище топлива и склады. Шестая, выше – инженерный отсек. Именно там, в присоединённых гондолах, находятся ядерные двигатели. Пятая палуба – зона отдыха: кают-компания, тир, бильярдная, каптёрка для вашего имущества.

Рома слушал вполуха. Информация пролетала мимо – всё это он предпочитал увидеть сам, а не выслушивать сухой перечень. Внутри клокотало нетерпение и подспудная тревога: поскорее бы уже пройти через эти экзамены, пока стресс не стёр всё, что он с таким трудом вбивал в голову последний месяц.

– Четвёртая палуба – та, на которую вы прибыли. Причальная. Третья – спортивная: зал, бассейн, шкафут с рубкой управления. А также плац. Сто метров в длину, для строевой подготовки. Оснащён голографическими разметками и убирающимся оборудованием – может стать площадкой для волейбола, баскетбола, тенниса. После утренних построений на плацу вы будете направляться в столовую. Она примыкает непосредственно к нему.

«Столовая», – уловил Рома это слово, и предательски заурчал пустой желудок. Аппетит, придавленный стрессом, вдруг проснулся с яростью. Он мысленно представил себе что-нибудь, кроме протеиновой пасты, но надежды было мало.

– Вторая палуба, куда мы сейчас и направляемся, – учебная. Аудитории и навигационный мостик. Первая, верхняя и самая большая – жилая. Каюты командного и преподавательского состава, а также общежития для курсантов. Раздельные, – добавила она, предвосхищая возможный вопрос.

– Интересно, – прошептал Армавир, – как распределяют? Можно ли выбрать соседа или каюту?

– Для начала надо экзамены сдать, – буркнул себе под нос Рома, тяжело вздыхая. Это было напоминанием прежде всего самому себе.

– Внешние модули, состыкованные с корпусом, включают кухонный блок, лазарет, библиотеку и комнаты досуга, – продолжила офицер, будто не слыша их реплик. – Они вынесены на некоторое расстояние в открытый космос. Верхний шпиль – коммуникационный. И имейте в виду: одна из сторон корпуса Академии постоянно обращена к солнцу. Там действует особый режим безопасности.