Эфемерида звёздного света

В кухне-нише, совмещённой со столовой, Фёдор дождался сына, чтобы провести совместный «брифинг». Он показал Роме посудомоечную машину – тихую и компактную, и обычную на вид раковину. Над ней, однако, светился небольшой сенсорный дисплей с трёхсекционной шкалой: зелёной, жёлтой и красной.

– Смотри, – сказал Фёдор и повернул кран.

Вода, чистая и холодная, полилась с привычным звуком. На дисплее зелёный сегмент начал неумолимо сокращаться.

– Хозяйственная вода, – констатировал Рома, глядя на убывающую полоску. Лимит. Всё здесь было лимитировано.

– А это что? – отец кивнул на два странных аппарата справа от раковины.

Два гранёных стеклянных цилиндра, похожих на лабораторные колбы, были вмонтированы в стену. От их верхних горловин отходили прозрачные трубки, уходящие в потолок. Внизу у каждого был аккуратный краник. Один из цилиндров был заполнен густой, серовато-бежевой субстанцией, вязко перетекавшей внутри. Она напоминала овсянку, если бы овсянку разрабатывали в секретной лаборатории как питательный гель.

– О, наш фаст-фуд подъехал, – съехидничал Рома, подойдя ближе. Его отражение исказилось на гранях стекла.

Так оно и было. Это и оказалось ядром их рациона – питательный концентрат, сбалансированная смесь аминокислот, жиров и углеводов. Как объяснил виртуальный помощник, остальные «деликатесы» – протеиновые плитки, витаминные пластинки, синтетические калорийные вафли – доставлялись прямо в каюту по пневмопочте, в жёстких фольгированных упаковках, гордо украшенных гербом Флота: Землёй и тремя устремлёнными ввысь кораблями. Выглядели эти гастрономические продукты довольно аппетитно, но на вкус (протеиновые плитки, например), как вскоре выяснил Рома, были чуть лучше размоченного картона.

Фёдор, человек действия, решил не откладывать дегустацию. Он взял тарелку, подставил под краник первого цилиндра и открыл вентиль. С хлюпающим, немного неприятным звуком порция студенистой массы шлёпнулась на дно. Цилиндр опустел ровно на одну порцию.

– Выглядит… питательно. Я как раз проголодался, – заявил отец с подчёркнутым оптимизмом и, вооружившись ложкой, приступил к трапезе.

Рома наблюдал, как лицо Фёдора, обычно непроницаемое, совершило короткое, но выразительное путешествие от решимости через напряжение к волевому спокойствию. Мускулы на его челюсти напряглись, глотание было чуть более осознанным, чем обычно.

– Ну как? – спросил Рома, едва скрывая усмешку.

– Функционально, – отрезал отец, откладывая ложку. – Попробуй сам. Надо знать, с чем имеешь дело.

Рома вздохнул, повторил процедуру. Масса в тарелке действительно напоминала что-то между овсянкой и строительным раствором. Он зачерпнул ложку, поднёс ко рту и сделал решительный глоток.

Вкус обрушился на него не сразу. Сначала – нейтральная, чуть крахмалистая текстура. Потом – привкус, который нельзя было назвать ни сладким, ни солёным, а каким-то фоновым, настойчивым, искусственным. Сравнение пришло само, грубое и точное: словно ешь густой, безвкусный кисель, разбавленный чем-то мерзким. Организм взбунтовался.

– Фу-у-у… – выдохнул Рома, едва прожевав и с трудом проглотив. – Да это же… это овсянка, которую уже кто-то переварил! Меня сейчас вывернет! Лучше уж пищевые имитаторы, чем эта… биомасса!

Он с отвращением отодвинул тарелку, чувствуя, как подкатывает тошнота. Лишь сила воли и взгляд отца, уже вернувшегося к своей порции, удержали его от более ярких проявлений протеста.

– Привыкнешь, – спокойно, почти философски заключил Фёдор, доедая своё. – Это будет три раза в день, семь дней в неделю. Альтернатива – голод. Выбирай.

Рома промолчал. Он встал, оставив полную тарелку на столе, и без слов направился в сторону ванной комнаты – не столько из гигиенических соображений, сколько чтобы отдышаться, смыть со рта привкус будущего и хотя бы на минуту отогнать мысль, что звёздные пути начинаются с тарелки безвкусной каши.

Ванная оказалась просторной и продуманной до мелочей: умывальник, туалет, душевая кабина. Всё сияло белизной и хромом. Рома откинул дверцу душа и замер. На стене кабины, вмонтированный в плитку, горел небольшой дисплей. На нём светились цифры: 30 (2). Рядом висел плоский сенсорный экран, похожий на планшет.

Любопытство пересилило усталость. Он ткнул в экран. Тот ожил, показав меню с заголовком «Инструкция». Несколько листаний вперёд – и Рома нашёл нужный раздел. Текст был сух и неумолим: «Индикатор душа отображает лимит расхода воды на одну процедуру (в литрах). Цифра в скобках указывает на количество доступных процедур в текущем цикле.»

Тридцать литров. И всего два душа. Он пристально посмотрел на эту маленькую, роковую двойку в скобках. Всё, отныне, было сосчитано, взвешено, распределено.

Где-то в каюте раздался чёткий, настойчивый стук в дверь. Рома вздрогнул – звук прозвучал неожиданно громко в этой новой, пока ещё чужой тишине. Познакомиться с соседями они ещё не успели. Кто это мог быть? Сотрудник Флота? Курьер?

Он поспешил выйти из ванной и опередил отца, который как раз оторвался от созерцания искусственного парка за окном. Распахнул дверь.

На пороге стояла другая бортпроводница – не та, что провожала его. Молодая, но сейчас её лицо выражало не профессиональную приветливость, а искреннее, почти паническое беспокойство.

– Добрый день! Меня прислали… Моя коллега, она вас сопровождала, забыла сказать кое-что очень важное! – девушка говорила быстро, её взгляд метался между Ромой и появившимся за его спиной Фёдором. – Умоляю, пожалуйста, не сообщайте о её оплошности командованию! Её могут строго наказать!

– Мы ничего и не собирались сообщать, – с некоторым смущением сказал Фёдор, оценивая её волнение. – В чём же дело?

– Всех новоприбывших нужно обязательно предупредить! Мне поручили срочно с вами поговорить, – девушка сделала шаг вперёд, и её взгляд устремился к обзорному окну. – Видите эту маленькую лампочку?

Она указала на почти незаметный светодиод, встроенный в раму.

– Когда она загорится красным – у вас будет пять минут. Пять минут, чтобы вручную закрыть вот эту штору. – Она схватила за шнур, и с лёгким шелестом из короба над окном опустилась плотная, тяжеловесная ткань, наглухо отсекая вид на космос. Штора казалась непросто декоративной – она была толстой, многослойной. – Это защита с свинцовой прослойкой – от солнечной радиации. Ультрафиолет, рентген, гамма-излучение… Наше экранирование на корпусе – базовое. В космосе солнце… оно другое. Смертельно опасное. С ним вообще что-то не так стало в последнее время, – добавила она шёпотом, нарушая служебный инструктаж личным, вырвавшимся опасением.

– Так может, денежные мешки и впрямь улетают с Земли не только из-за эстерайской агрессии? – тут же высказал догадку Рома, бросая взгляд на отца. – Из-за радиации тоже?

– На Земле нас защищают атмосфера и магнитное поле, – ответила стюардесса, возвращаясь к официальной версии, но её голос звучал менее уверенно. – А здесь мы… на передовой. Прямое облучение разрушает клетки, вызывает необратимые мутации, рак. Поэтому действует строжайший запрет на наблюдение за солнцем. Лампочка, оповещение на смартфон, потом – автоматическая гермоставня. Но на автоматику лучше не полагаться.

– Почему? – спокойно, но настойчиво спросил Фёдор. Его аналитический ум уже работал, выискивая слабые места в системе безопасности.

Девушка замялась, понизив голос.

– Ну, вы понимаете… Всякое бывает. Сбой в управлении, отказ датчика… Это редкость, ЧП, но… лучше перестраховаться. Автоматическая перегородка – это уже на случай критической ситуации, например, если стекло треснет. Она герметизирует отсек, стабилизирует давление. Но это аварийный режим. Лучше до него не доводить.

Она увидела, как лицо Фёдора стало ещё более сосредоточенным, и поспешила добавить, пытаясь снять напряжение:

– Ваша каюта сейчас в «тени», на солнце не выходит, так что можете не волноваться. И… вот ещё что, – она подошла к встроенному шкафу в прихожей, открыла его. На полке лежали два аккуратных жёлтых баллона с прозрачными масками. – Аварийный кислород. На случай декомпрессии. Аптечка…

– В шкафчике над раковиной в ванной, – закончил за неё Рома, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Кислородные баллоны. Гермоставни. Инструктаж по выживанию. Это был не круизный лайнер.

– Совершенно верно, – кивнула девушка, слегка выдыхая. – Учебные материалы, если нужны, – в городской библиотеке или можно купить в магазинах сетевого доступа.

– Ясно, – сухо сказал Фёдор, обменявшись с сыном красноречивым взглядом. «Добро пожаловать в реальность», – говорил этот взгляд.

– Если вопросов больше нет… – девушка сделала шаг к двери, её миссия была выполнена. На пороге она задержалась, и на её лице вновь вспыхнула заученная, но на этот раз чуть усталая улыбка. – Приятного времяпрепровождения на борту «Мурманска».

Рома вежливо, но безэмоционально кивнул и закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как точка, отделяющая теорию от практики.

В наступившей тишине они с отцом молча начали обустраиваться. Раскладывали скудные пожитки по ящикам, передвигали мебель, пытаясь «освоить» пространство, сделать его своим. Фёдор, порывшись в сумке, даже достал небольшую репродукцию в тонкой рамке – пейзаж с берёзкой у озера, примитивный и оттого бесконечно дорогой образ другой жизни.

– Может, повесим? – негромко спросил он, держа картину в руках и оглядывая пустую стену.

Рома только кивнул. Это был не вопрос об интерьере. Это был акт сопротивления. Попытка утвердить хоть крупицу личного, тёплого, неучтённого в этом стерильном, просчитанном до литра и калории мире, уносящем их прочь от всего, что они знали.

Когда первая суета размещения улеглась и «Мурманск», набрав курс, начал своё неспешное плавание в беззвёздной черноте, наступило время обустройства. Не просто расстановки вещей по полкам – обустройства жизни. Новой, непривычной, с чёткими, как контуры корабля, границами.

Здесь время текло по земным законам: тот же григорианский календарь, та же 24-часовая сетка, искусственный рассвет и закат, имитирующие привычный цикл. Но эта иллюзия нормальности была жёстче любой реальности. На корабле нельзя было «пожить как хочется». Каждый вдох, каждый глоток воды, каждый ватт энергии были учтены, взвешены и вписаны в уравнение выживания коллектива. Даже отъявленные бунтари быстро понимали: правила здесь – не прихоть начальства, а оболочка, отделяющая их от вакуума. Им подчинялись не из страха, а на инстинктивном, животном уровне.

Никитины втянулись в этот ритм, внешне ничем не отличаясь от остальных обитателей стального города. Как-то раз, покидая общекорабельное собрание, где речи о «единстве перед лицом войны» чередовались со спорами о распределении ресурсов, Рома с холодной, почти презрительной усмешкой обронил: «На сцене – они гении, стратеги, титаны духа. А на деле – просто толпа испуганных людей в дорогих костюмах, которые играют в спасение человечества. Кажется, мы с тобой – единственные, кто этот карнавал видит. Все остальные в нём участвуют.»

Фёдор, не отрываясь от чтения корабельных новостей на экране, ответил ровно:

– Высокомерие – плохой компаньон в долгом путешествии. Не суди по первому впечатлению. И не преуменьшай тех, кто оказался здесь не просто так.

Отец, как часто бывало, оказался прав. При ближайшем рассмотрении «толпа» на «Мурманске» оказалась тщательно сформированным микросоциумом. Да, здесь были богачи, купившие места за астрономические суммы, – бывшие промышленники, владельцы медиахолдингов, удачливые финансисты. Была и интеллектуальная элита, взятая по квоте Флота: учёные с мировыми именами, лучшие хирурги, гениальные инженеры-проектировщики – те, чьи знания были важнее любых денег. Но костяк города составляли вовсе не они. Это были «винтики» системы: высококлассные кибертехники, программисты, специалисты по жизнеобеспечению, агрономы с ферм-гидропоник, сотрудники служб. Люди, чьими руками этот хрупкий мир и поддерживался в рабочем состоянии. Они попадали сюда по жёсткому конкурсу, часто целыми семьями, и их статус, хоть и менее блестящий, был незыблем. Расслоение, знакомое и земное, проступило очень быстро. Деньги, связи, профессиональный статус – всё это, казалось, должно было остаться на погибающей планете. Но нет. Социальная гравитация оказалась сильнее невесомости.

Рома, наивно полагавший, что в ковчеге, летящем от гибели, восторжествует утопия всеобщего равенства и натурального обмена, жестоко ошибался. Бесплатными были лишь базовые квоты: пресная вода, электроэнергия и та самая, питательная и безвкусная, «каша жизни». Всё остальное – доступ к развлечениям, виртуальным библиотекам, «вкусовым» чипам-имитаторам, новая одежда, предметы быта, места в престижных кафе – всё это имело цену. И цену в «стандартах» – общей валюте Объединённого Флота. Деньги не исчезли. Они эволюционировали, став цифровым кровотоком замкнутой экономики, где ресурс был на вес золота, а спрос рождал предложение даже на краю Солнечной системы.

Большим открытием для Ромы стало то, что у них с отцом эти «стандарты» всё ещё были. Не горы, но достаточно, чтобы жить не впроголодь. Он никак не мог понять, откуда.

Объяснение пришло однажды вечером. Фёдор, отложив планшет, обвёл взглядом их скромную каюту и сказал:

– Деньги на счетах – не наличность в сейфе, сынок. Они – обязательства, доли, цифровые следы. Я не просто красил ледоколы. У меня были патенты, ноу-хау в энергетике. Солнечные батареи нового поколения, повышение КПД… Всё это я оформил как интеллектуальный вклад в одну из компаний Флота, которая как раз занимается энергоснабжением поселений. Я стал их партнёром. Так что наши «стандарты» – это не сбережения, а, скорее, дивиденды. Инвестиция в будущее, которое уже наступило.

Он говорил об этом просто, без пафоса, как о технической необходимости. Но Рома впервые с такой ясностью осознал: его отец, всегда казавшийся простым и немного замкнутым, был стратегом. Он не купил билет в спасательную шлюпку – он обеспечил себе и сыну место среди тех, кто будет эту шлюпку строить и вести в долгом, тёмном плавании. Это было не бегство. Это был расчётливый переход на новый уровень игры, правила которой только предстояло по-настоящему узнать.

* * *

29 июля по всем каналам связи российского подразделения Флота, в каждой каюте, на каждом общественном экране, прозвучало обращение Главного Координатора Яна Коробова. Его голос, лишённый привычных дипломатических интонаций, был ровным, металлическим и неумолимым:

«Эстерайская империя не ведёт переговоров. Она порабощает. Миры, которые они называют своими «протекторатами», на деле – колонии, опутанные кабальными договорами и тотальным контролем. Их цель – не завоевание, а уничтожение. Они не станут наносить по Земле сокрушительные удары, которые оставят после себя лишь радиоактивный пепел. Нет. Их метод куда изощрённее, а цель – чудовищнее. Они намерены стереть с лица нашей планеты не только человечество, но и саму память о нём – отравить биосферу, извратить экосистему, превратить колыбель нашей цивилизации в мучительную ловушку для всего живого. Они планируют геноцид, растянутый во времени, полный страданий и безысходности. Преступление против человечности, квалифицируемое нами как акт особой, запредельной жестокости. Но наш ответ будет дан. Мы не просто бежим. Мы, земляне, теперь – пионеры межзвёздного путешествия в поисках нового дома и в борьбе против враждебной империи. Эстерайская тирания ведёт завоевательную войну, мы – оборонительную. На нашей стороне – справедливость и потому… Мы победим!

Последние слова прозвучали не как лозунг, а как вердикт, высеченный из гранита. У Ромы, слушавшего обращение в тишине каюты, по спине побежали мурашки – смесь беспокойства от ясности угрозы и странного, горького воодушевления.

В тот же вечер на центральной эспланаде «Мурманска», в зелёном оазисе парка с его амфитеатром под искусственным небом, был организован «открытый разговор». Рома пришёл, движимый не праздным любопытством, а потребностью увидеть реакцию других, услышать не отфильтрованный официальный взгляд. Ему повезло занять одно из последних свободных мест – амфитеатр был заполнен до отказа. Перед началом дебатов снова, уже в записи, прозвучала ключевая часть речи Коробова. На этот раз она не ударила шоком, но тяжестью своей легла на тишину, став мрачным камертоном предстоящей дискуссии.

На сцену вышли двое ведущих, будто намеренно контрастные. Первый – пожилой мужчина в добротном, но слегка поношенном костюме, с лицом учёного, привыкшего к скепсису и скрупулёзному анализу. В его осанке читалась не сутулость, а сосредоточенная энергия. Второй являл собой полную противоположность: молодой, с атлетичным сложением, подчёркнутым идеально сидящим деловым пиджаком. Длинные, ухоженные волосы волнами спадали на плечи, а очки в роговой оправе придавали его красоте оттенок холодного, почти надменного интеллекта. Он выглядел как посланник из того будущего, которое они все были вынуждены теперь строить.

– Слова Главного Координатора, безусловно, сильны, – начал пожилой спикер, его голос звучал как у доброго, но убеждённого профессора. – И я думаю, они должны заставить наших противников задуматься. Они столкнулись не с испуганным стадом, а с народом, для которого рабство хуже смерти. Они видят: мы предпочли уйти в вечную ночь, но не склонить голову. Это меняет расстановку сил.

– Не хотелось бы омрачать такой… воодушевляющий настрой, – мягко, почти извиняясь, вступил молодой спикер. Его улыбка была обезоруживающей, но взгляд за стёклами очков оставался холодным и аналитическим.

– Да вы и не омрачите! – бодро парировал старший, скрестив руки на груди в театральном, но искреннем жесте.

По залу прокатился одобрительный смешок. Молодой человек не смутился, лишь кивнул.

– Настрой, бесспорно, верный. Но давайте смотреть на факты. Эстерайская империя не просто прогнала нас из дома. Она методично делает это со всеми. Мир-Спираль дрейфует, лишённый родины. Другие миры – Рэлос, Аполлинария, Пикеринг, Эхо-в-Ночи – заперты в своих системах под страхом тотального заражения. Наша ситуация – не исключение, а закономерность.

– Именно поэтому нам нужен союз! – оживился первый спикер. – Если угнетённые миры смогут объединить усилия…

– Спекулятивное заявление, – спокойно, но безапелляционно перебил молодой. – Эти миры разделены годами, десятилетиями света даже по нашим скромным меркам. Объединять что-либо без сверхсветовых технологий невозможно. А ими владеет только одна сторона – наша противница. Давайте называть вещи своими именами. Их технологический уровень делает наши попытки сравнивать что-либо просто наивными. Сверхсветовые двигатели, силовые поля, аэромобили, называемые магнитолётами, летающими по аэромагистрали на основе сверхпроводников, лазерное и плазменное оружие, гравитационная инженерия… Мы летим на кораблях, использующих украденные или купленные у них же обрывки знаний. Наша искусственная гравитация – их технология. Их корабли не преодолевают световой барьер – они его обманывают, сминая пространство. Мы – пешеходы, наблюдающие за реактивными самолётами, и строим планы, как их догнать на велосипедах.

Рома наблюдал, как пожилой спикер из скептика на глазах превращается в агитатора, чей пафос, возможно, и искренен, но выглядит теперь как прописанная роль. Молодой же, напротив, сохранял ледяное, почти хирургическое спокойствие.

– Вас послушать – так пора развернуть корабли и сдаться на милость победителя, – с горькой иронией сказал старший. – Мы отступили. Да. Но мы живы. И это уже победа. Более того, враг, сам того не желая, дал нам толчок к исполнению вековой мечты – к настоящему звёздному исходу. Мы сделали то, о чём мечтали тысячелетиями!

– Дерзкое начинание, – согласился молодой человек, и в его голосе впервые прозвучала усталость. – Но и самое дорогое в истории человечества. Наша экономика – это хрупкий пузырь в вакууме. Стоимость всего… Один скафандр для внекорабельной деятельности стоит, как электромобиль, а реактивный ранец к нему – как небольшой городской квартал на Земле. Запасы ограничены, системы жизнеобеспечения – чудо инженерной мысли, которое может сломаться. И что мы получим в итоге? Бесконечный полёт к точке, до которой, возможно, не долетит ни одно живое существо с нашего корабля?

– Для этого и нужна добыча ресурсов! Астероиды, ледяные глыбы, как Церера…

– Которые тоже нужно добыть, обработать и доставить, потребляя те же самые ограниченные ресурсы, – парировал молодой. – И главный вопрос: а куда, собственно, лететь? Даже если мы найдём райскую экзопланету, что мешает эстерайцам заразить и её? Наш «новый дом» может оказаться братской могилой.

– Поэтому Объединённый Космический Флот Земли останется мигрирующим! Пока не победим!

– То есть, на неопределённый срок. На десятки, сотни тысяч лет. Мы обрекаем себя на жизнь в консервной банке, летящей в никуда. Эстерау – межзвёздная цивилизация. Мы же, даже сейчас, – всего лишь межпланетная. Мы не ответили на их вызов. Мы от него убежали. И сейчас пытаемся убедить себя, что это и есть форма ответа.

– Это пораженческие настроения! – вспыхнул пожилой спикер, его голос сорвался. – Каждый здесь понимает масштаб трагедии! Мы потеряли дома, мы потеряли людей при старте!

– Планета Аполлинария потеряла больше, – холодно продолжил молодой, будто нанося последний, точный удар. – Они потеряли всё. Их армия, флот, технологии – всё экспроприировано, то есть попросту украдено империей. Их мир теперь – фабрика и казарма для войск Малюстеля Куаранда, императора Эстерау. Вот цена сопротивления для тех, кто не успел убежать.

Спор продолжался, уходя в дебри терминов и взаимных обвинений, но для Ромы всё уже стало кристально ясно. Оба говорили правду. Горькую, неудобную, разную правду.

Но больше всего в память врезалось не это. А сухая, словно отчёт бухгалтера, статистика, проскользнувшая в речи молодого спикера. Из примерно восьмидесяти тысяч взлётных аппаратов, покидавших Землю, сотни не долетели. Сотни семей, которые тоже купили или заслужили свой шанс, превратились в немые вспышки на радарах, в обломки, рассеянные по орбите. Их не сбил враг. Их убила поспешность, паника, техническая сложность бегства целой цивилизации.

Именно эта мысль, чудовищная в своей будничности, легла на сердце Ромы свинцовой плитой. Враги были где-то там, в далёком, абстрактном будущем. А гибель уже случилась здесь и сейчас. И масштаб надвигающейся катастрофы измерялся не только световыми годами до Проксимы Центавра, но и количеством потерянных при взлёте жизней, о которых теперь говорили вскользь, как о досадных «технических потерях». Жестокость мира заключалась не только в злобных пришельцах, но и в безжалостной арифметике спасения, где они с отцом оказались в колонке «счастливчики». От этого осознания становилось не по себе. Совсем не по себе.

Путь в академию

Время до вступительных экзаменов пролетело с обманчивой, головокружительной быстротой. Слишком много новых впечатлений обрушилось на него за этот месяц, слишком резко изменился мир, чтобы сознание могло спокойно с этим совладать. Казалось, только вчера они прибыли на «Мурманск», едва успели расставить вещи по полкам в чужой, временной каюте, которая теперь должна была стать домом. А уже сегодня – всё. Месяц космической жизни позади. Хотя как можно говорить о «месяце», когда Луны не видно.

То есть, формально Луна, конечно же была там, за иллюминатором и изредка попадалась в поле зрения. Её фазы, если специально отслеживать, всё так же сменяли друг друга где-то в черноте. Да, в корабельном компьютере исправно тикали секунды земного календаря. Но как можно было говорить о настоящем «месяце», когда его нельзя было почувствовать?

Начиная с конца июля, Рома погрузился в подготовку с фанатичным, почти болезненным рвением. Он выматывал себя до седьмого пота в спортзале, часами плавал в бассейне, заставляя мышцы помнить каждое движение. Вторую половину дня он просиживал над учебными материалами, раздобытыми в корабельной электронной библиотеке. Никогда прежде он не проявлял такой железной самодисциплины. Теперь он представлял себя уже курсантом и отдавал сам себе приказы, суровые и бескомпромиссные.

С отцом всё это время они почти не разговаривали, слишком ответственно отнёсся Рома к поступлению, и на беседы у него просто не оставалось сил. Если бы дело было на Земле, он наверняка бы похудел, но местная питательная субстанция обеспечивала организм калориями с лихвой.

– Доброе утро! – голос отца прозвучал на кухне неестественно громко и бодро, словно Фёдор пытался развеять тишину, которая, казалось, сгущалась вокруг сына.

Рома сидел за столом, уставившись в свою тарелку. Взгляд его был пустым и отсутствующим, а ложка в его руке без энтузиазма ворочала сероватую, студенистую массу питательной каши.

– Привет, – тихо, почти машинально, отозвался он.