Первый круг. Право чудовища. Том I

Максим открыл переписку с Алиной за прошлый год. Сначала там были фотографии детей, вопросы о лекарствах и счетах, короткие сообщения о покупках. Потом он нашёл старое голосовое, где она смеялась: «Ты только не забудь, что сегодня наш день». Он не помнил, какой именно день она имела в виду. Сообщение осталось без ответа до следующего утра. Он пролистал дальше и увидел, как редко они стали писать друг другу что-либо, кроме просьб.

Ему захотелось назначить точную дату, после которой всё испортилось. Такой даты не было. Было много маленьких вечеров, в которые он возвращался слишком поздно, и много вопросов, на которые Алина отвечала слишком коротко. Ни один из них не оправдывал обмана. Ни один не объяснял, есть ли обман вообще.

Он вернулся в комнату, когда жена уже спала или делала вид. На столе остался недопитый чай. Максим вылил его в раковину и поставил чашку сушиться. Ему вдруг показалось, что это единственное действие за день, результат которого он понимает.

Следующие дни не принесли ни документов, ни объяснений. Алина всё чаще уносила телефон даже в ванную. Максим замечал это и ненавидел себя за наблюдательность. Егор больше не спрашивал, что происходит: за ужином он говорил о школе только с матерью. София однажды принесла отцу рисунок и, не дождавшись ответа, молча положила его рядом с тарелкой.

Максим сохранил рисунок в ящике рабочего стола. Там же лежал космонавт с треснувшим шлемом.

В четверг вечером позвонила тёща. Спросила, сможет ли Максим в пятницу отвезти детей к ней после занятий: Алина предупредила, что задержится. Максим согласился. Ему не понравилось, что о семейных планах он узнаёт от третьего человека, но спорить с тёщей было бессмысленно.

Он набрал Алину и спросил, почему она не сказала ему о пятнице сама.

— Потому что ты обычно до вечера на работе, — ответила она.

— Сегодня я свободен.

— Сегодня. А завтра?

Он хотел перечислить часы, когда действительно был дома, но понял, что она знает их лучше него. Вместо этого уточнил, во сколько нужно забрать детей. Алина назвала время и поблагодарила таким вежливым голосом, каким благодарят курьера.

В пятницу, подумал Максим, он отвезёт детей к бабушке, а потом попробует поужинать с Алиной вдвоём. Без медицинских бланков на столе и без подсчёта взаимных обид. Он решил купить цветы — не как плату за прощение, а как приглашение начать разговор, который они оба откладывали.

В ночь на пятницу Максим проснулся от света в коридоре. Алина разговаривала по телефону почти неслышно. Он разобрал только: «Сейчас не могу» — и собственное имя. Когда она вернулась, он притворился спящим. Утром она сказала, что сама отвезёт детей к матери: ему не придётся отпрашиваться с работы. Максим хотел спросить, что изменилось за ночь, но вместо этого кивнул. На работе он решил, что вечером всё-таки придёт домой раньше.

Глава 4. Цветы и холодный ужин

В пятницу Максима отпустили с работы в семнадцать сорок три. Он запомнил время потому, что посмотрел на часы дважды: сначала не поверил, потом испугался, что начальник передумает.

— Орлов, домой иди, — сказал тот, протирая запотевшие очки. — С охлаждением завтра разберёмся. Ты за троих уже отработал.

Максим хотел возразить, что на третьем этаже остался незакрытый акт. Это был привычный рефлекс: найти причину остаться там, где от него хотя бы понятно чего ждут. Вместо этого он убрал инструмент в ящик.

На улице моросил октябрьский дождь. По мокрому асфальту тянулись красные отражения стоп-сигналов, люди спешили к метро, пряча лица в воротники. Максим стоял под козырьком торгового центра и не знал, что делать со свободными часами.

Дома его ждали не дети. Егор с Софией ночевали у бабушки — Алина договорилась ещё вчера. И не разговор об анализах: этот разговор они уже довели до того состояния, когда каждое новое слово звучало как обвинение. Максим мог бы позвонить, предупредить, спросить, не нужно ли чего-нибудь купить. Но ему захотелось войти в квартиру не с вопросом, а с чем-то хорошим.

Он вспомнил белые пионы. Алина когда-то сказала, что они похожи на маленькие облака, которые кто-то по ошибке поставил в вазу. Это было давно, в другой квартире, когда они спорили не о деньгах и не о том, кто что скрывает, а о том, можно ли назвать цветок облаком.

В цветочном магазине пионов осталось пять. Продавщица с уставшими глазами завернула их в плотную бумагу.

— Повод? — спросила она.

— Хочу попробовать помириться.

Она молча кивнула и добавила к букету тонкую ленту без доплаты.

Перед тем как зайти за ужином, он остановился у витрины детского магазина. На нижней полке стоял набор маленьких пластиковых петель — детали для самодельных моделей. На упаковке мальчик в защитных очках запускал ракету с нарисованной Луны. Максим долго рассматривал петли, хотя понимал, что для картонного корабля они слишком тяжёлые.

Он всё-таки вошёл и попросил показать самый простой набор для поделок. Продавец высыпал на прилавок пакетик с креплениями, липучками и маленькими магнитами.

— Это ребёнку? — спросил он.

— Сыну. Мы делаем корабль.

— Тогда магнит лучше не берите, если дома малыши. Мелкие детали.

Максим вспомнил Софию, которая непременно потянется проверить, что у Егора появилось нового. Он выбрал широкую текстильную липучку и безопасные пластиковые петли. Пакет получился смешным: пять пионов, ужин на двоих и крепления для картонного люка.

У кассы он проверил остаток на карте. После субботней подработки денег хватало, но автоматический подсчёт начался сам собой: квартплата, продукты, новая обувь Егору. Он уже хотел отказаться от петель. Потом вспомнил, как сын спросил, нужно ли ему меньше просить, чтобы отец реже работал.

— Всё берёте? — спросил продавец.

— Всё.

Выйдя, Максим почувствовал не радость, а неловкость. Он умел измерять заботу купленными вещами, потому что вещь можно было вручить и увидеть результат. С разговором всё было сложнее. Ни одна покупка не объясняла ребёнку, почему взрослый снова выбрал работу.

Он достал телефон и открыл переписку с Алиной. Над строкой ввода висело её вчерашнее «Мама заберёт обоих после сада». Ни сердечка, ни привычного «не забудь хлеб». Раньше он не заметил бы, когда эти мелочи исчезли. Теперь листал сообщения назад и видел, как разговор двух людей постепенно превратился в журнал бытовых поручений.

Он набрал: «Давай сегодня без ссор. Я хочу поговорить». Прочёл. Стер. Написал: «Я купил твои любимые цветы». И это стёр тоже. Слова казались просьбой заранее пообещать ему хороший вечер, а он не хотел больше требовать обещаний.

Максим спрятал телефон и пошёл за ужином.

В небольшом кафе он выбрал два набора роллов и суп, который Алина любила есть горячим. Продавец предупредил, что суп лучше не переворачивать. Максим кивнул, хотя уже держал пакет так осторожно, будто нёс не еду, а возможность договориться. На чеке стояло время — восемнадцать тридцать семь. Он сложил чек в карман вместе с магазинной сдачей и подумал, что до дома осталось меньше часа.

В метро он ехал стоя, держа цветы высоко, чтобы не помять лепестки. Напротив сидела женщина с мальчиком лет семи. Мальчик показывал ей рисунок машины, женщина отвечала односложно, не отрываясь от телефона. Максим поймал себя на желании сказать ей: посмотрите. Потом отвернулся. Он и сам не всегда смотрел.

На пересадке позвонил Егор.

— Пап, бабушка говорит, у тебя сегодня выходной вечером.

— Не выходной. Просто освободился пораньше.

— А ты корабль видел? Ну, где люк оставили.

— Видел. Завтра посмотрим вместе, ладно?

— Ты точно сможешь?

Максим остановился посреди потока. Люди обходили его, задевали плечами.

— Я постараюсь. И если не смогу, скажу заранее. Не буду обещать просто так.

На том конце возникла пауза. Затем мальчик спросил:

— А люк можно сделать таким, чтобы он открывался в обе стороны?

— Можно придумать. Ты пока не приклеивай его намертво.

— Хорошо. Пока, пап.

Максим ещё несколько секунд держал телефон у уха после коротких гудков. Он думал о том, что иногда исправление начинается не с большого поступка, а с отказа соврать ребёнку из лучших побуждений.

В подъезде пахло мокрой штукатуркой. Лифт не работал уже третью неделю. Поднимаясь пешком, Максим мысленно составлял жалобу в управляющую компанию: номер заявки, даты, фамилия диспетчера. На восьмом этаже пришло сообщение от Серёги — фотография лопнувшего шланга и три вопросительных знака.

«Завтра», — ответил Максим.

И впервые за долгое время не почувствовал себя виноватым.

У двери Максим поправил ленту на букете. Ключ повернулся легко. Из квартиры тянуло тёплым воздухом и чужим терпким одеколоном. В прихожей горел верхний свет — Алина обычно оставляла только лампу над кухонной столешницей.

Рядом с её сапогами стояли мужские ботинки. Чёрная кожа, чистые носы, шнурки аккуратно убраны внутрь. Не его размер.

Максим задержал взгляд на ботинках, но смысл увиденного ещё не дошёл до него. Может быть, мастер. Может быть, родственник, о котором он забыл. Он даже посмотрел на потолок: не потекла ли снова труба.

На кухонном столе стояли две чашки. На блюдце прилипла половина печенья. Возле раковины лежала ложка, испачканная в варенье. Максим почему-то вспомнил, как Алина раздражалась, когда он оставлял крошки. Человек в его доме успел выпить кофе. И не торопился.

На холодильнике магнитом была прикреплена фотография детского рисунка: дом, дерево, четыре фигурки с палочками вместо рук. Егор нарисовал её в начале осени и подписал всех по именам. Возле имени «папа» буква «п» была выведена дважды — мальчик исправлял ошибку, не желая начинать заново.

Из спальни донёсся смех Алины — короткий, приглушённый. Максим остановился. Он помнил этот смех по первым годам их брака, когда она ещё могла рассмеяться среди ночи, не опасаясь разбудить детей. Теперь услышал его из-за закрытой почти до конца двери. И не для себя.

Он мог развернуться, выйти, позвонить с лестницы и дать ей возможность придумать объяснение. Эта мысль возникла настолько отчётливо, что Максим даже представил себя снова на восьмом этаже, с цветами в руках, у закрытой двери. Но тогда всё, что он услышал, осталось бы внутри него без названия.

Он двинулся дальше.

Из спальни донёсся мужской смех.

Потом Алина произнесла что-то тихое, и мужской голос ответил ей. Не деловой разговор, не визит мастера. Максим не различил слов. Ему хватило того, как спокойно они звучали.

Он поставил пакет с ужином на тумбу. Бумага вокруг пионов зашуршала, и он инстинктивно прижал её ладонью, чтобы не выдать своего присутствия. От этой бессмысленной осторожности ему стало холодно.

Он прошёл по коридору. На стене висела фотография с моря: Егор щурится на солнце, София сидит у Алины на руках, Максим держит телефон на вытянутой руке. Все четверо помещались в кадре с трудом. Он задержался перед снимком на мгновение, не понимая, почему именно сейчас вспомнил, как долго тогда выбирали удачный дубль.

Дверь спальни была приоткрыта.

Максим толкнул её пальцами.

Алина рывком села на кровати, натягивая простыню до ключиц. Её волосы спутались, на шее краснело пятно. Мужчина возле окна обернулся, держа в руке рубашку. На кресле лежал его ремень; рядом валялась одежда Алины. Телефон светился на полу. Максим узнал собственную спальню по трещине на потолке и на мгновение не узнал больше ничего.

Максим услышал, как в коридоре тихо шуршит упаковка пионов: букет выскользнул из его ослабевших пальцев. Никто не закричал. Тишина оставляла место для самого страшного — для мысли, что всё это происходило здесь и раньше.

— Макс? — произнесла Алина.

Он смотрел на её лицо и пытался найти хоть что-то знакомое. Алина сжимала простыню так сильно, что побелели пальцы. Максим заметил эту мелочь с пугающей отчётливостью. Всё остальное — кровать, чужие вещи, открытый шкаф — будто отодвинулось за толстое стекло.

— Дети где?

— У мамы. Ты же знаешь. Максим, послушай…

— Она забрала их из сада? Они уже дома у неё?

— Да. Я говорила с ней полчаса назад. Оба дома.

Он кивнул. Дети были у бабушки. Значит, не видели эту комнату. Облегчение оказалось таким сильным, что его едва не вывернуло. Даже сейчас он сначала думал о том, как защитить их от того, что уже произошло.

Мужчина потянулся за рубашкой. Он был моложе Максима, с короткой стрижкой и плотными плечами. Двигался уверенно, но пальцы дрожали, когда он застёгивал первую пуговицу.

— Я сейчас уйду, — сказал он.

Максим узнал голос. Не сразу — через шум крови в ушах. Несколько ночей назад он слышал похожий тембр в телефонной трубке, когда Алина быстро закрыла дверь кухни. Тогда ему показалось, что он всё придумал.

— Как тебя зовут?

— Это ничего не изменит, — вмешалась Алина.

— Я спросил его.

Мужчина выдохнул.

— Денис.

Денис. Обычное имя. Оно не объясняло, почему Максим месяцами возвращался в эту квартиру после полуночи и благодарил жену за то, что она его ждёт. Не объясняло, почему её прикосновения становились всё короче. Но теперь у этих мелочей появился другой смысл.

— Как давно это продолжается? — спросил Максим жену.

Она сжала край простыни.

— Не здесь. Пожалуйста. Давай поговорим, когда он уйдёт.

— Я хочу знать сейчас.

— Максим…

— Скажи хотя бы правду.

— Несколько месяцев, — ответила Алина, глядя в пол.

— Я считал дни до зарплаты, — сказал Максим. — Часы до конца смены. Думал, ещё немного — и мы выберемся. А ты в это время считала, когда я уйду?

— Я просила тебя не брать третью работу.

— А когда не хватало на лекарства Софии, ты просила найти деньги.

— Я просила быть рядом, — сказала она.

Максим опустил взгляд. В её словах было то, от чего нельзя было отмахнуться: он действительно часто отсутствовал. Но правда о его усталости не отменяла того, что произошло в их постели. И Алина это знала.

— Ты могла сказать, что больше не любишь меня.

— Я не знала, что чувствую.

— А ему сказала?

Алина посмотрела на Дениса. Этого движения оказалось достаточно: не признание, не объяснение, просто взгляд, в котором Максим увидел уже существующий между ними разговор.

— Я не хочу обсуждать его при тебе, — произнесла она.

— Но ты привела его сюда. В нашу комнату.

— Дети у мамы.

— Я не о том, что они могли увидеть. Я о том, что это их дом.

Денис отвёл глаза. Алина провела ладонью по лицу, словно пыталась стереть усталость.

— Ты всё превращаешь в обвинение, — сказала она.

— Нет. Я пытаюсь понять, в какой момент мы перестали говорить друг с другом, а начали скрывать.

— Это случилось не сегодня.

— Знаю.

Он действительно знал. Не дату, не причину и не степень собственной вины. Он знал только, что между их последним честным разговором и этим вечером лежало слишком много дней, в которые оба выбирали молчание.

— А когда ты смотрела Егору в глаза за завтраком, ты уже знала, что вечером он будет у бабушки?

Алина дёрнулась, будто он повысил голос. Но Максим говорил почти шёпотом.

— Пусть он уйдёт, — сказал Максим. — Тогда поговорим.

Но Денис не двинулся. И Максим впервые понял, что не может заставить чужого человека покинуть его жизнь одной только вежливой просьбой.

«Несколько месяцев». В этих словах уместились дни рождения, утренники, её сообщения «купи хлеб» и его «задержусь». Он не знал, где заканчивалась их общая жизнь и начиналась чужая. От этой мысли в груди стало тесно.

— Ты не ждала меня сегодня так рано?

— Нет.

Он оглянулся на дверь. В прихожей лежали белые пионы. Один стебель переломился, и мокрая лента прилипла к коврику. Максим купил их, чтобы начать разговор. Теперь не мог придумать ни одного слова, ради которого стоило бы поднять букет.

— Значит, если бы я предупредил, ты успела бы всё убрать.

Алина закрыла лицо ладонью.

— Я хотела поговорить с тобой сама. Не сегодня, но хотела.

— Когда? После ещё одного месяца?

Она молчала. Максим услышал, как на кухне щёлкнул холодильник, включившись в обычный рабочий цикл. Квартира продолжала жить по расписанию.

— Про анализы, — сказал он. — Ты знала, что я их найду?

— Не надо сейчас детей сюда вмешивать.

— Я их не вмешиваю. Они уже здесь. Во всём, что ты мне говорила. Во всём, чего не говорила.

— Ты растил их с рождения. Не смей превращать это в допрос о детях.

— Я не перестал быть их отцом. Но я имею право спросить, что ты скрываешь от меня.

Алина подняла на него глаза. В них мелькнуло что-то, похожее на гнев.

— Ты уже всё решил за меня. Сначала врач, потом эти вопросы, потом ты смотришь на меня как на преступницу. А я… я больше не могла так жить.

— Так — это как?

— Когда ты всё время где-то работаешь. Когда ты приходишь и спрашиваешь, оплатили ли квитанции. Когда у тебя на всё есть решение, кроме нас.

Её слова попадали в старые, знакомые раны. Он пропускал семейные вечера, забывал обещания, иногда разговаривал с детьми как с очередной задачей. Максим знал это лучше неё. Но, глядя на чужую рубашку, он впервые почувствовал, как его собственную вину используют вместо ответа.

— Это не оправдание, — произнесла Алина тише. — Я понимаю.

— А я ещё ничего не сказал о том, что было со мной.

Денис надел рубашку и поднял с кресла куртку.

— Слушайте, я уйду. Вам надо разобраться самим.

Максим повернулся к нему.

— Да. Уходи.

— Только не дави на неё. Она и так…

— Не заканчивай.

Денис остановился. На его лице появилось выражение человека, которому не нравится, когда с ним разговаривают приказным тоном.

— Не надо устраивать сцену, — сказал Денис. — Я ухожу.

Максим отступил в сторону, освобождая проход к двери.

— Проход свободен.

Максим слышал свой голос со стороны — ровный, почти служебный. Так он разговаривал с заказчиками, когда нужно было остановить ссору. Алина сидела на кровати, не поднимая глаз. На её тумбочке стояла его кружка с отколотой ручкой. Денис, застёгивая манжету, задел её локтем, и кружка глухо стукнула о дерево. От этого звука Максиму захотелось ударить его сильнее, чем от всего сказанного.

Денис двинулся к выходу, но Алина схватила его за запястье.

— Подожди.

Одно слово. Алина удерживала Дениса за запястье — не мужа, который стоял в двух шагах и едва мог дышать. Максим почувствовал, как что-то внутри него окончательно отступило. Он больше не ждал объяснения, которое всё исправит.

— Алина, отпусти его, — сказал он тихо.

Она убрала руку. Денис сделал шаг, затем повернулся к Максиму.

— Только не кричи на неё.

— Я не кричу.

— По тебе видно, что ты едва держишься.

Максим смотрел на него и не мог понять, зачем тот продолжает говорить. В коридоре было достаточно места, чтобы пройти. Дверь квартиры оставалась открытой для него, стоило только повернуть ручку. Но Денис снова приблизился — возможно, чтобы выглядеть смелее в глазах Алины, возможно, потому что тоже испугался и не умел отступать.

— Уйди, — повторил Максим.

— Сначала успокойся.

Максим поднял ладонь, указывая на коридор. Не замахнулся. Не коснулся его. Он хотел только, чтобы чужой человек исчез из комнаты.

В проходе между креслом и кроватью было тесно. Денис шагнул вперёд, и Максим отступил, чтобы не столкнуться с ним плечом. Пятка нащупала смятый угол коврика — того самого, под которым София прятала игрушечную машинку. Максим не успел переставить ногу.

Денис резко толкнул его обеими руками в грудь.

Толчок отбросил его назад. Пятка запуталась в коврике. Максим схватился за спинку кресла, но ткань выскользнула из пальцев. Потолок резко накренился, и белая полоска света у двери метнулась в сторону.

Он успел подумать: сейчас ударюсь спиной.

Затылок встретился с выступающим деревянным углом кроватного каркаса.

Затылок ударился о выступающий деревянный угол кровати. Звук вышел коротким, глухим — так падает на пол тяжёлая книга. Боль не пришла сразу. Сначала Максим ощутил холод половиц под ладонью и попытался согнуть колено. Нога почти не слушалась. Алина вскрикнула где-то очень далеко.

Несколько мгновений Максим оставался в сознании. Он видел под кроватью серую пыль и один детский носок, неизвестно как туда попавший. Вспомнил, как София однажды требовала найти второй носок с зайцем, потому что без него нельзя было идти в садик.

Глава 5. Последняя мысль Максима Орлова

Первым исчезло чувство времени.

Не боль — она осталась. И не страх. Страх пришёл позже, когда Максим понял, что лежит на полу собственной спальни и не может определить, сколько прошло секунд с того момента, как затылок встретился с деревянным краем кровати.

Он видел узкую полосу паркета. Между двумя досками тянулась синяя черта: София когда-то опрокинула стакан с гуашью, а он пообещал всё отмыть. Обещание оказалось настолько маленьким, что его было легко забывать. Сейчас эта черта была единственным предметом, который он мог разглядеть отчётливо.

Всё остальное распадалось на звуки.

— Ты что наделал?! — закричала Алина.

— Я его не бил! Я только оттолкнул!

Максим узнал голос Дениса и попытался повернуть голову. Комната немедленно качнулась. Внутри черепа что-то тяжело ударило, словно кто-то опустил в него металлический шар.

Не двигайся, подумал он. Это была привычная команда, которой он отдавал распоряжения себе на работе: не суетись, оцени, действуй.

Но тело больше не подчинялось.

Он попытался поднять правую руку. Пальцы едва заметно царапнули паркет. Левая лежала под ним чужой, безжизненной тяжестью. Он хотел спросить, где телефон, но вместо слов из горла вышел влажный хрип.

— Скорую вызывай! — закричала Алина. — Сейчас же!

— Я вызываю!

Послышались торопливые гудки. Денис назвал адрес, дважды ошибся номером квартиры. Максим с раздражением подумал, что незнакомый мужчина даже не знает, где находится выключатель в их коридоре, зато знает дорогу в их спальню.

Эта мысль показалась ему настолько мелкой и злой, что он почти рассмеялся. Смех не получился.

Денис продолжал говорить с диспетчером. Сначала быстро, будто хотел отчитаться и положить трубку, затем медленнее. Он повторил слова «упал» и «не встаёт», но ни разу не произнёс «я толкнул». Максим заметил эту осторожность с холодной ясностью. Даже сейчас человек, который стоял у его кровати, пытался выбрать историю, в которой сам окажется ни при чём.

— Скажите, он дышит? — спросил голос из телефона.

— Да. Кажется, да.

— Не «кажется». Подойдите и посмотрите на грудную клетку.

Денис замолчал. Максим услышал шорох одежды и почувствовал чужое дыхание совсем близко. Хотелось отодвинуться, но тело не позволило даже отвернуться. В этой беспомощности было что-то хуже боли: необходимость ждать, пока другой человек выполнит простейшее действие, от которого теперь зависело всё.

— Дышит, — выговорил Денис.

— Не перемещайте пострадавшего. Бригада направлена. Оставайтесь на линии.

Максим прежде считал, что в беде человек непременно становится лучше: перестаёт лгать, забывает мелкие обиды, делает необходимое. Сейчас рядом стоял мужчина, который, возможно, боялся не смерти Максима, а того, что придётся отвечать за случившееся. И Максим не знал, какая из этих мыслей причиняла ему большую боль.

На полу возле кровати лежала бумажная обёртка от цветов. Сами цветы, кажется, остались в прихожей. Максим купил их после работы, долго выбирая между слишком дорогим букетом и тем, который Алина любила прежде. Взял второй. Он собирался сказать: «Давай попробуем ещё раз». Не потребовать признаний, не устраивать допрос. Просто сесть за стол и поговорить.